Александр Александрович Фадеев. Разлив
страница №3
...ой водой али ветром? - хрипнуло из беззубой ямы. В густоймедвежьей поросли дико вращались желтоватые белки.
- Водой, мил дед, водой... Дай, друже, лошадь. Завтра с племянником
пришлю.
- Куда без дороги на ночь глядя?.. Ночуй. Чаю согрею. С медом, елова
шишка, с медом...
- Не могу, ей-богу...
- А то ночуй?
- Нет, нет. Не могу.
- Твое дело. Кому бы другому, а тебе дам. Дам, дам...
Седлая лошадь, Нагиба долго возился в сарае.
- Прощай, елова шишка, - сказал напутственно. И хотя Неретин уже не мог
его слышать, долго хрипел вослед: - Держись, мил друг, осинником. Осинником
держись, осинником...
6
Таяли над сопками звезды. Хлестал по ногам свежий росистый осинник. Все
вперед и вперед, неумело прижавшись к луке седла, рвался синеглазый Неретин.
Ходили под ногами крутые лошадиные бока. На них мешалась с росой липкая,
мыльная пена. И ядреный лошадиный фырк, оставаясь позади, долго бродил по
кустам - не гас.
Когда забрезжил рассвет, заиграли пастухи, бабы погнали на пастьбу к
сопкам коров, ворвался Неретин в село. Серым комком на исхлестанном
лошадином крупе промельтешил по улицам и у крашеного аптечного крыльца,
вспугнув полусонных кур, круто осадил лошадь.
Аптечная служительница в калитке протяжно звала теленка:
- Тялу-ушка, тялу-ушка!.. Сех... се-ох... се-ох!.. Иди сюда,
про-орва!..
Увидела Неретина, метнулась к нему и зачастила быстро певучим бабьим
бисером:
- Иван Кириллыч, батюшка, родно-ой... Скончалась Григорьевна-то,
скончалась... ночью вчерась, роди-имый...
В охотку побежали из глаз дешевые старушечьи слезы. Потекли не нужные
никому по желтой морщинистой мякоти.
ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
1
В те дни и ночи непривычно быстро сменяли друг друга дела. А сами дни и
ночи бежали, может быть, быстрее дел.
Одной такой ночью народился на многоглазом небе сладкоросый, травяной и
ячменный месяц июль. Был он узкий, светло-желтый и сочный, как тоненький
ломтик китайской дыни. И, должно быть, к его крестинам вошла в берега Улахэ.
Жарким июльским днем, спустившись ниже речного колена, вытаскивали
мужики из-под гальки толстый стальной трос от парома. А вечером прискакала
из Спасск-Приморска первая почта и привезла Неретину писульку. Были у
почтаря черные от спелой черемухи губы. После воды черемуха зрела буйная и
густая.
В правлении заседало волостное земство.
Твердый и угловатый почерк письма разобрал Неретин в перерыве.
"...События в Питере, как видишь, развиваются. Наш комитет раскололся.
Меньшевики теперь отдельно, мы отдельно... В Спасск-Приморске создалась наша
группа. Съезди, познакомься..."
Подписано было четко и просто, без закорючек: "Продай-Вода".
2
Дома старый Нерета починял снохам лапти. Руки привычно вдевали лыко, а
голова думала совсем о другом: об убытках от разлива, о том, что плохо
роятся пчелы, о больном старшем внуке, об единственном оставшемся в живых
сыне. Когда думал о сыне, впервые рождалось в душе любовное, горделивое
чувство. И потому ухватил Нерета бежавшего мимо трехлетнего внука за пузо и
нарочито важно сказал ему:
- Иван-то, дядя твой, заседает... - Тона, однако, не выдержал и,
щелкнув парнишку в пуп, весело крикнул: - Эх, ты-ы, пузырь!..
Иван вернулся поздно. Был он сухой и строгий в последние дни и,
разговаривая с людьми, уже не бросался веселыми: "Понял?.. понятно?.."
Хрустел у Ивана в кармане свежий, только что написанный секретарем земской
управы черновик протокола.
Слушали
1. О мероприятиях по борбе с будущими голодающими.
Постановили
У ково остался хлеб сбору 14 году и ранее свести в обчественные амбары
употребить в засев будущево года. Мельницу и хлеб гражданина Шипова Вавилы
канхисковать. Лавочку Капая, а также денежные суммы канхисковать. На
слободные коперативные и кредитнава таварищества деньги, а также сумы Капая
снарядить абоз за хлебом в Спасское.
Слушали
2. Ково послать старшим абоза.
Постановили
Направить приседателя Неретенку Ивана по личному желанию онова самово.
Дед Нерета бросил лапти.
- Каки, детка, новости будут? - спросил, ухмыляясь.
Иван в упор посмотрел на отца. Сурово сказал:
- Хлеб ваш четырнадцатого года и ранее - в общественный амбар...
Земство постановило.
- То ись как? - переспросил дед. - Мой самообстоятельно, лиже-ча всех?
- Всех, у кого есть. Завтра сход будет. Утверждать постановление для
нашего села.
Стоял над дедом не сын, а председатель земской управы. Сандагоуская
власть. Когда чувствует власть силу, вид у нее бывает совсем особенный. "А
раньше говорил, моего не заберут", - подумал Нерета с легкой горечью.
Ложась спать, он долго думал: ждать ему сходки или свезти хлеб утром.
Так и уснул, не решив.
3
Ночью на душистом сеновале темно и пусто.
Давил Неретина прогнивший тес крыши, не давал уснуть. И звонкое
июльское небо в щелях не утешало, не грело. Вместо неба смотрели на
председателя с тоской и любовью большие карие глаза фельдшерицы.
И от глаз тех, от собственной тоски и любви - без сна и без слез
метался на сеновале Неретин, одинокий сизо-перый голубь...
4
Мысли деда Нереты пришли в полную ясность, когда, выглянув утром в
окно, увидел играющих во дворе вихрастых белоголовых внучат. Двое, извиваясь
на земле, изображали утопающих. Остальные, забравшись на грязные свиные
корыта, вытаскивали первых шестами.
- Играют, - сказал Нерета любовно. - А мне чо, более других надо, чо
ли?.. Лишь бы им хватило...
Нахлобучил по-хозяйски шапку и вышел во двор.
- Степка! Тащи ключи от амбаров!.. А вы телегу снарядите. Живо-о! Будя
рубахи мазать.
В амбаре сухо и душно. В просторных закромах золотится пшеница. Хлеб у
Нереты с тринадцатого года.
Копнул ржавой рукой самое старое зерно. Чуть слышно потянуло прелью.
- Вот оно чо делается, а?.. - И решительным гребком наполнил
полнозерной крупой первый совок.
- Ровней держи мешок, детка! Батька тебя твой так учил, чо ли?..
Из потревоженного хлеба тянулась под крышу легкая ароматная пыль.
А через час, вздуваясь туго набитыми мешками, поползла к общественному
амбару первая подвода с хлебом.
Золотистый играл в проулках июль-суховей. Резвился по крышам - душистый
и жаркий. Тем золотистым июлем зрела за Иваном Неретиным неуемная мужицкая
сила. Зрела потому, что кончиком земляной души - может быть, совсем
по-особенному, по-своему, по-мужичьи, - но понял старый Нерета, какая задача
стоит перед его сыном.
5
На сходке длиннобородый сельский председатель говорил:
- Придется обсудить спервоначалу нащет выгону. Потому, Никита Гудок
жалился...
- Чево там Никита Гудок! - кричали мужики. - Все знаем!.. Корова с
пастьбы, а у ней вымя пустое. Не выгон, а горе!..
- Пасту-ух, мать его за ногу! Не насчет выгону, а пастуха к хренам!..
Так судим.
Шевелил длинную председателеву бороду жаркий июльский ветер.
Председатель жмурил от солнца глаза и говорил, смеясь:
- Цыц, ну-у!.. Эта спервоначалу. Потом имеется постановление волостного
земства насчет того, кака, к примеру, помочь будет в смысле голода. - Он
покосился на сидящего рядом Неретина. - На этот предмет пояснит Иван
Кириллыч, а также в смысле лавки и мельницы...
На сходке, в сторонке у орехового куста, стоял Жмыхов.
- Много тут разговоров, - сказал Кане, зевая, - большое село, ясное
дело.
Посмотрела Каня в желтозубый отцовский рот и тоже зевнула.
- Домой нам, дочка, пора - вот што...
Рядом с Каней - Дегтярев. У Дегтярева голубой глаз, цвета дальних
сопок. Такой глаз не палит, не жжет, а тянет, как омут. И потому сказала
Каня отцу:
- Вода еще велика. Коли омута большие, не больно уедешь.
Жмыхов увидел в толпе дырявую поповскую шляпу и, раздвигая мужиков
большим костистым локтем, полез к отцу Тимофею.
- Ладно, - говорил председатель, - ежели Микиту уволим, кто скот будет
пасти?
- Назначить Горового Антошку, - решительно настаивал Евстафий Верещак.
- Ох, быстрый какой! - рассердился Горовой. - Чай, я косец, а не
пастух... Вот ежели у тебя маслобойню отнять, дак ты, окромя в пастухи,
никуды не способен!..
- Хо-хо-хо... Хе-хе... - дробно и стукотливо, как телеги на деревянном
ходу, затарахтели мужики. - Што верно, то верно... Поддел...
6
Было Кане на сходке скучно. Вспомнилась ей далекая красавица Нота.
Резвятся там на песчаных отмелях серебряные гольяны. В ключевых устьях у
карчей настороженно спят пятнистожабрые лини. Медленно помахивают
густоперыми хвостами.
Ее потянуло домой. Она сильно выгнулась, расправляя члены, и снова
зевнула.
- Пойдем... куда-либо... - тихо сказал Дегтярев.
- Пойдем, - промолвила она, почти не думая.
Они пошли рядом. Рука Дегтярева выше локтя касалась ее плеча, но Каня
не отстранялась.
- Болтают, болтают... Ну их к лешему, - говорил Антон добродушно. - А
ты, наоборот, молчишь. Скажи, отчего глаза косые?
- В мать, - ответила она коротко.
- В какую такую мать? Матери разные бывают. Твоя, как видно, корейка?..
- Нет, русская. Это така порода - забайкальская.
- Вон оно што-о!.. - обрадовался Антон неизвестно чему. - А я полагал,
што корейка...
Остывали на Каниных веках вторую неделю и не могли остыть два жарких
дегтяревских поцелуя. Вспоминая их, вздымалась на дыбы наливная девичья
грудь и в монгольских глазах бродило, разбрасывая искры, молодое вино -
черного таежного винограда. Пил вино Дегтярев правым голубым глазом, пьянел
от каждого глотка, и не утолялась, а росла жажда.
- Пойдем реку смотреть, - сказал Кане чужим голосом.
Она чуть вздрогнула и остановилась. Непонятно заострились и сузились
глаза. И верный друг - инстинкт, что ходит по тайге со всяким человеком и
зверем, сказал ей слово, как уколол иглой: "Опасно..."
Когда чует таежный человек опасность, - не бежит. Опасность сзади
страшнее, чем спереди.
- Пойдем! - сказала Каня.
Они свернули в забоку и молча зашагали по твердой высохшей после
разлива дороге. С боков медленно выправлялась, вылезала из-под песчаных и
галечных наносов июльская густосочная трава. Трещали неумолчно под листом
желтобрюхие циркачи. Был их стрекот гульлив и зноен, как июль.
- Увиваются за тобой в Самарке парни-то, не иначе, - сказал Антон с
сожалением.
- За мной, не за тобой! - усмехнулась Каня. - Плакать тут нечего... -
Ей захотелось уверенно и твердо, по-отцовски, добавить: "Ясное дело!"
- Поди, уж не одного курильщика извела, а?..
- И то дело наше.
Гулял по дегтяревским жилам мужской нетерпеливый задор, а у Кани с
каждым ответом голос - осторожней и суше.
В лесу сквозь черемушный лист устилало солнце дорогу золотым кружевом.
- Кого любишь? Скажи! - спросил Дегтярев прямо.
У Кани под кофтой настороженно застукало сердце. Еще острей и уже стали
глаза, и захотелось сильно, как на охоте, стиснуть ружье. Но ружья не было,
и пальцы мягко скользнули по ладоням.
- Глянь, кака черемуха! - сказала она неожиданно. - Бежим нарвем,
ну-ка!..
Круто рванулась в сторону, как спуганная олениха, и, с треском ломая
кусты, побежала в чащу. Дегтярев ринулся вдогонку. Вздымалась с кустов
нанесенная водой мелкая песочная пыль. Серой мукой засевала лицо, скрипела
на зубах.
- Возьму! - кричал Антон. - Не уйдешь!..
Каня молча рвалась через кусты, цепляясь за ветки вырвавшимися из-под
шапки косами. Короткая юбка взбрасывалась на бегу, и Антон видел мельком
точеные загорелые ноги выше икр.
- Возьму-у!.. - летел по кустам, наполняя забоку, сильный басовитый
рев.
Так выбежали они на поляну, где находились когда-то дровяные заготовки,
а теперь торчали только обомшелые пни да редкие нетронутые кусты черемухи.
Перебегая от одного к другому, Каня споткнулась и упала. Знакомые руки
придавили ее к земле, не давая подняться, и к раскрасневшемуся лицу
склонилось возбужденное и потное лицо Дегтярева. Песочная пыль осела в
складках грязными полосами, но по-прежнему лукав был и смел мучитель-глаз,
цвета дальних сопок.
- Возьму, - уверенно прошептал глаз, голубой мучитель.
Обидным, тяжелым и ненужным показалось с непривычки мужское тело, а
верный друг, что ходит по тайге со всяким зверем и человеком, закричал о
какой-то непонятной, небывалой опасности. Каня схватила Антона за воротник и
с силой дернула в сторону. Воротник оборвался с куском прелой рубахи,
обнажив левое плечо до локтя. Столкнулась с целомудренной девичьей боязнью
мужская упрямая и бесстыдная сила. Каня почувствовала, как жесткие руки
насильно, не спросясь, полезли в заповедные места, и в то же мгновение
крепко вцепилась зубами в обнаженное плечо Дегтярева...
Это длилось несколько секунд, не более, но она явственно ощутила на
зубах ржавый и солоноватый вкус крови. Мужское тело обмякло, и над ухом
послышался глухой задержанный стон. Тогда она разжала зубы и, вскочив на
ноги, стремительно помчалась в кусты.
Морщась от боли, Антон приложил к укушенному месту оторванный клок
рубахи и сел. "Все-таки не закричал, - подумал не без гордости, - да и она
пощады не просила..." Где-то совсем необычно шевельнулась злоба и тотчас же
угасла. Он встал и, пошатываясь, вышел на опушку. Долго и тщательно
присматривался и прислушивался по сторонам. Не видно, не слышно.
- Эй! - крикнул, превозмогая боль.
Ответа не последовало.
- Ну, и катись... - сказал он с любовью и восхищением.
ГЛАВА ДЕСЯТАЯ
1
На сходке по кочковатым головам мужиков прыгали короткие рубленые слова
Неретина. Раздвигали они плотно сшитые черепа и согласно укладывались
внутри, как мелкие, хорошо колотые дрова.
А когда Неретин кончил и сельский председатель, расчесывая рукой
льняную кудель бороды, сказал:
- Подымай правую руку, которые согласны! - выросла над сходкой густая,
мозолистая и корявая забока.
Митька Косой, присяжный запевала, с трудом протискался к Харитону.
- Слышь, голован, - сказал вполголоса, дернув его за рубаху.
- Ну? - обернулся Кислый.
- Моя ведь правда...
- В чем?
- Да Марину-то... Пропили седни Вдовины мельнику, ей-богу...
Жидкие Митькины плечи судорожно сжались острыми клещами длинных
Харитоновых рук.
- Откуда ты знаешь? - спросил Харитон глухо.
- Только што сестра сказала. Она у ей была. Лежит девка в амбаре и
ревет. - Митька поковырял в носу указательным пальцем и, не найдя ничего
утешительного, добавил строго: - В воскресенье свадьба, во как!
Были у Харитона всегда прямые, грубые, топором тесанные мысли. И первая
мысль, которая пришла ему в голову, была - пойти и убить мельника. "Чего ей
за гнилым пропадать", - подумалось жестко. Однако эта мысль быстро отпала.
Он знал, что его или арестуют, или расстреляют самосудом, а на поддержку
Неретина в таких делах нельзя было и рассчитывать.
Тогда он бросил сходку и быстрым развалистым шагом пошел к Марине.
2
На неогороженном дворе Вдовиных стояли только две постройки: изба,
похожая на голубятню, и маленький, на тоненьких ножках, амбарчик. Харитон
тяжело перешагнул полусгнившие ступеньки амбара и решительным толчком
отворил дверь.
В душной полутьме, на грязном тряпье, уткнувшись лицом в подушку,
лежала Марина. Она не обернулась и вряд ли слыхала, как он вошел. Он
остановился у порога и долго молча наблюдал за ней.
Марина уже не плакала или, вернее, не могла уже плакать и лежала тихо,
без движения, почти не дыша. Источились горькие думы о собственной судьбе, о
Дегтяреве, о мельнике, осталось только переполнявшее душу и тело безмерное,
дошедшее до последней черты отчаяние.
Харитон на цыпочках подошел к ней и, опустившись на корточки, положил
ей на голову большую черную руку. Она вздрогнула и, посмотрев на него,
ничего не сказала. Похоже было, что нисколько и не удивилась его появлению.
- Слышь... Марина!.. - сказал Харитон, насильно вытягивая застревающие
в горле слова. - Гнилой он, и сволочь... мельник-то...
Она ничего не ответила, но он не продолжал, ожидая, что она догадается,
о чем он хочет говорить. Марина не догадалась. Тогда он взял ее за руку и
более твердым голосом сказал:
- Уж лучше тебе за меня пойти... Конечно, белого хлеба у меня нет,
черный тоже не всегда бывает... Зато здоров.
Марина не понимала как следует, о чем он говорит, но звук его голоса
напоминал ей Дегтярева. Она снова упала головой в подушку и заплакала,
по-детски, неглубоко и часто всхлипывая.
- Не нужно плакать, ну! - крикнул Харитон сурово. - Не время!..
И только от его крика она осознала наконец, в чем дело. Тычась носом в
подушку, заплакала еще горше и жалобней.
- ...Сговорена... уже... с попом... сва-адьба... - проступили сквозь
плач и всхлип дрожащие и мокрые, лишенные всякой надежды слова. - Свез
уже... отцу Ивану... муку... Вавила...
- Черт с им, с попом! - вспылил Кислый. - Дура ты, вот што! На кой ляд
нам поп?.. Сама гнилая будешь, дети - пойми!.. Не до попа тут!..
Не привыкшая думать, в куски разбитая горем, Марина только на одну
секунду попыталась представить, как отнесется к ней, невенчанной, село. Ей
вспомнилась брошенная прошлый год землемером высокогрудая Палага,
затравленная пьяными бабами на пыльных перекрестках и утопившаяся в омуте у
речного колена. И оттого, что невыносимо противным и страшным было
распухшее, изъеденное сомами и раками тело Палаги, не нашлось в простой
Марининой голове сил, чтобы переступить неумолимый, веками признанный закон.
- Нельзя... - сказала она тихо.
- Подумай!
Харитон сидел на полу и ждал. Сидел долго: час, может быть, два. Желтый
солнечный платок у растворенной двери передвинулся к противоположному
закрому, а он все ждал.
Марина перестала плакать и молча лежала на тряпье. Из-под грубого
холщового платья торчали неживыми обрубками ее босые грязные ноги.
- Слушай, - хрипло сказал Харитон, - а если я найду такого попа, что
повенчает... со мной?..
- Не найдешь, - ответила она безнадежно.
- А если найду?
- Сам знаешь, чего спрашиваешь!.. - крикнула она истерически.
Он резко вскочил и вышел на улицу. Несколько секунд Марина слышала, как
хрустели под тяжелыми ступнями разбросанные по двору щепки.
3
В этот день казались Кане люди опаснее зверей. И на пришедших только
что со сходки отца Тимофея и Жмыхова она тоже взглянула с недоверием. Но
было у лесника все такое же впалое лицо, с отросшей за поездку рыжеватой
бородой, и по-прежнему шутил лукаво и смеялся священник. Разве только от
жары больше обычного налился кровью поповский мясистый нос и сиял и лоснился
от пота.
- Ну, так как порешим? - грузно отдуваясь, спросил поп Жмыхова.
- Так уж порешили. До вечера мы, ясное дело, управимся. Десять пудов
муки своей свезу в обчество. Постановление!.. Хоть и не нас касается, а
все-таки везти домой всю неудобно.
- По холодку и грянем, - согласился отец Тимофей. - Ночи теперь
месячные. Гляди, к утру до Кошкаровки доплывем.
Он ушел, звучно сморкаясь в подрясник.
4
Когда прибежал Харитон домой, сидел отец Тимофей на толстом обрубке
дерева и, подвывая под нос что-то веселое, чинил свои уже не менее ста раз
чиненные сапоги. Разбирался поп в дратве чище Евангелия.
Выслушав сбивчивые пояснения и просьбы Харитона, он удивленно развел
руками.
- Вот так де-ело! - протянул басисто. - Видна, как говорится, птица по
полету, а добрый молодец по соплям. И охота тебе венчальную комедь
отламывать, а?
- Так не идет без венца, пойми! - горячился Харитон.
- А мельника думаешь с носом оставить? Отняли, мол, мил человек, у тебя
мельницу, дак на тебе вот эдакий нос?..
Отец Тимофей приставил к своей луковице желтую руку и, выпустив из
межколенья сапог, залился безудержным басовитым хохотом.
- Брось ты! - сказал Харитон грубо. - Мне не до смеху...
- Ну и дурень! В твои годы я тоже большой чудак был. Бывало, Маруся,
псаломщикова дочка: "Пойдемте, Тимоша, впроходку!.." Я так и таял. А
кончилось впролежку. Теперь моя жинка - вона!..
Харитон схватил попа за плечи и, притянув к себе, сказал сдержанно:
- Ты... со мной теперь не шути... понял?
Был отец Тимофей по-прежнему спокоен и весел, только в черемушных
глазах появилась маленькая серьезность.
- За эдакие делишки, нападение то ись на священную особу, при старой
власти напороли бы тебе, паря-зараза, кой-какое место. Теперь, конешно, ты
можешь меня и убить... - И, переходя внезапно на совершенно деловитый тон,
забубнил отец Тимофей: - Доставай двух свидетелей, кралю под мышку - и в
часовню, что в орешнике на отлете. Я там буду.
- Ночью надо, - сказал Кислый, - а то ежели увидят...
- До вечера надо, - обрезал поп, - потому уеду с сумерками...
Харитон бросился к выходу.
- Стой!.. Раздобудь пару колец да захвати бумагу и чернила. Я хоть
уеду, а бумага останется. Церковной печати у меня не имеется, так потом в
волости заверишь...
Оставшись один, отец Тимофей взялся за сапог. Работа, однако, не
клеилась. Потертая подошва стояла с куском гнилого верха и, ощерившись
гвоздями, смотрела на попа ехидно и злобно, по-щучьи.
- Жизнь тоже! - сказал он неизвестно по какому поводу.
5
Отягченная росой, жалась к земле новая июльская трава. Звездным вечером
шли от земли густые и пряные соки. Одинаково дышали ими влезшие под небо
кедры и пресмыкающиеся у их подножий мхи. В темных берлогах вбирало их всеми
порами шерстистых тел угрюмое зверье.
В насыщенном парами воздухе далеко разносился ленивый стук тележных
колес. Гаврюшка правил лошадью, а Жмыхов с отцом Тимофеем и Каней шагали
рядом с телегой.
...Исайя, ликуй,
Кого любишь - поцелуй... -
игриво напевал отец Тимофей.
Ползли за людьми и подводой большие несуразные тени.
- Чего больно весел? - спросила Каня.
- Так... - усмехнулся поп. - Штуку мы тут одну отмочили... Человеку,
скажем, счастье на всю жизнь, а мне - выпивка.
Тянуло от попа едким табаком и спиртом.
- Тебе завсегда выпивка, - сказала Каня немного даже с грустью.
На коротком канате тянулась за телегой лодка. Скребла и царапала песок
черствым и крепким днищем... По бокам дороги под свежими обильными росами
падали темноликие кусты.
- Да... - в раздумье протянул Жмыхов, - ворочает Неретин делами.
Большой человек, ясное дело. Много людных мест прошел и в книгах
разбирается. А мы тут... - Он махнул рукой и с неожиданной суровостью
докончил: - живем, как звери...
- Это ты, может быть, и зря, - сказал отец Тимофей. Неодобрительно
тряхнул большой и гулкой, как котел, головой и, пережевывая губами, добавил
низко: - Не звериным сильны мы тут, а человеческим. Так полагаю.
"Мудрит поп, - подумал Жмыхов, - пьян вовсе..."
Притулившись к берегу, тихо спал на реке паром. Они спустили на воду
лодку и сгрузили в нее муку.
- Но-о! - крикнул Гаврюшка, весело тряхнув вожжами. - Прощевайте.
Долго тарахтели по лесу удалявшиеся колеса.
- Ну, садись, дочка, - сказал Жмыхов встрепенувшимся голосом. -
Марька-то на хуторе, поди, заждалась.
Лодка скользнула по воде и, распуская по бокам играющую месяцем зыбь,
поплыла книзу...
Из прибрежных кустов вышел на берег человек. Остановившись у самой
воды, долго смотрел вслед уплывавшим. Смотрел до тех пор, пока долетали до
него бубнящий голос отца Тимофея и раскаты звонкого девичьего хохота.
А когда замерли вдали людские голоса, человек на берегу задумчиво ткнул
ногой блестящую гальку и, понурив голову, слушал привычным лесным ухом тихий
шелест воды о камень.
6
Приемка хлеба и остальные дела задержали Неретина на неделю.
Теми днями шел по инородцам послух, что, уходя из Сандагоу, взял Тун-ло
у Неретина чудодейственную бумагу к русскому Старшому в Хай-шинвее*. На
самом же деле Тун-ло ушел в тайгу на охоту.
______________
* Китайское название Владивостока. (Примеч. А.Фадеева.)
Свежим росистым утром выехал в Спасское обоз за хлебом. Пересекая падь,
дружелюбно катились по дороге телеги. Высевалась из-под колес мягкая
золотистая пыль.
Натиснув - от солнца - к самым глазам солдатскую фуражку, ехал на
передней подводе Неретин. Даже в дороге не умела отдыхать его луженая голова
и варила одну за другой деловитые мысли.
О порыжевшие сапоги терлись истрепанные придорожные кусты.
В большой компании спокойно, не урося, бежали лошади, и возчики,
позатыкав в пазы вожжи, сгруппировались на нескольких телегах. Старые - к
старым, молодые - к молодым. Глядя на изуродованную падь, уныло качали
головами старики, молча попыхивали обгорелыми трубками. На задней подводе
играл на гармошке Митька Косой. Не попадая в тон, орали несогласным хором
парни:
Друга девка красивей -
На полтину дешаве-ей...
У перевальной Дубовой сопки разнуздали и напоили лошадей. Со стороны,
обращенной к долине, сопка была совсем лысая, почти бестравная. Торчала на
красном скалистом выступе одинокая ель. А из-за гребня смотрели в падь
зеленые короны дубняка.
У опушки на вершине Неретин пропустил все подводы. На востоке,
обвившись сырыми туманами, сгорбил мощную спину Сихотэ-Алиньский хребет.
Крался там по иглистым тропам маньчжурский полосатый тигр, утопал во мху
когтистой бархатной лапой. И, может быть, еще тише и скрытней пробирался за
ним - шебуршал отполированным в траве улом - седой и молчаливый таежный сын,
Тун-ло.
На Сихотэ-Алиньском хребте золотыми осенями бьются не на живот, а на
смерть седогривые пантачи-изюбры из-за гибкого стана оленихи.
А внизу, под неретинскими ногами, расстилалась размытая и голая
Улахинская падь. Казались с высоты сандагоуские хаты не более спичечных
коробок. На угрюмых церковных задах притаилось темное и скучное кладбище. Но
туда Неретин не посмотрел. Белела там новеньким, никому не нужным крестиком
свежая могилка Минаевой, - а к чему бередить уже зарастающие раны?
Неретин видел, как начинали бахрометь в пади новой свежей травой
принесенные сверху пески и гальки. Пугливые утки слетались на старые места к
озерам. В болоте под сопкой уже оправились от разлива синеглазые и
красноперые ирисы.
И думал Неретин о том, как неумолимые стальные рельсы перережут
когда-нибудь Улахинскую долину, а через непробитные сихотэ-алиньские толщи,
прямой и упорный, как человеческая воля, проляжет тоннель. Раскроет тогда
хребет заповедные свои недра, заиграет на солнце обнаженными рудами, что
ярки и червонны, как кровь таежного человека. По хвойным вершинам впервые
застелется горький доменный дым, и новые жирные целики глубоко взроет
электрический трактор.
И оттого, что воспоминание о тракторе было связано с нехитрой жалобой
гольда на обрывке березовой коры, захотелось Неретину, чтобы одним из таких
тракторов управлял седой и молчаливый таежный сын - Тун-ло.
Грохот спускавшихся в тайгу телег становился все глуше, а Неретин стоял
и думал. Из первобытной таежной тишины выскочил на проложенную людьми дорогу
резвоногий заяц. Потыкался мордой, попрядал мохнатыми ушками и, увидев
человека, испуганно нырнул в кусты.
Вызванивая подковками о камень никому не понятную песню, побежал с горы
Неретин - многоликий и живучий, синеглазый и красноперый ирис на Улахинских
болотах.
