Алексей Иванович Свирский. Рыжик
страница №4
...ли и почернели.В лесу наступили сумерки. Земля, казалось, дышала, и пар от ее дыхания
легким дымчатым туманом стлался над остекленевшим озером.
Рыжик с фокусником вошли в лес широкой, чистой, будто выметенной
тропой.
- Вот здесь будет наша спальня, - сказал фокусник и остановился.
Место, выбранное для спальни, было восхитительное. Здесь густо росла
трава. Вокруг толпились стройные сосны. Озеро находилось в нескольких шагах
и хорошо было видно.
- Вот здесь нас никто не увидит и никто не тронет. Ложись, брат, и спи!
- проговорил маленький человек и стал приготовлять себе постель.
Перочинным ножиком нарезал он груду папоротниковых листьев, уложил их в
кучу, накрыл их снятой с себя крылаткой и комфортабельно улегся, крякнув от
удовольствия.
- Вот так спальня! - воскликнул фокусник, когда Рыжик, приготовив себе
точно такую же постель, улегся рядом с ним. - Поди, и губернатор ваш на
такой постели не леживал... Ты погляди, рыженький, какая у нас благодать!..
Слышишь, - продолжал фокусник, - как тихо стало? Это потому, что нам спать
пора. Вон и озеро уснуло, вон на западе от зари золотистый только след
остался... А скоро на небе лампады затеплят...
- Это звезды-то? - подхватил Рыжик, внимательно слушавший фокусника.
- Ты догадливый мальчик. Да, скоро заблестят звезды, а когда мы уснем,
поздно ночью тихо взойдет луна, повиснет над озером и долго будет смотреться
в него, как в зеркало... Потом все побледнеет - и луна, и звезды, и само
небо... И зазвенит земля. Зашепчутся леса и воды, утренние песни пропоют
птицы. Улыбнется небо, и зарумянится восток. И взойдет яркое солнце, и
проснется земля...
Фокусник вздохнул и умолк.
- А тогда что? - тихо спросил Рыжик.
- А тогда раздобуду себе вон в том селе, где церковь белеется, завтрак,
поем хорошенько, а потом отправлюсь дальше.
- Куда?
- А я и сам не знаю... Дойду до Киева, а там зайцем на машине до Одессы
прокачусь; а может быть, другой путь изберу... Человек я свободный: куда
хочу, туда иду... В городах я живу только зимою, и то потому лишь, что в это
время года бродить в моей шубе холодно. Не люблю я городской жизни, -
продолжал фокусник, - там люди все за деньгами да за каким-то счастьем
гонятся. Обгоняя друг друга, они давят слабых, злорадствуют, завидуют и
готовы друг дружке горло перегрызть... То ли дело бродить по просторным
полям и лесам!.. Здесь волк волка не тронет, а уж про зайцев, кроликов да
разных букашек и говорить нечего: в них столько доброты и нежности, сколько
у людей никогда и не было. А красота какая!.. Какие ночи, какие дни!.. А в
городах и неба не видно.
- И я не хочу в городе жить... - мечтательно протянул Рыжик, когда его
собеседник умолк. - Я всегда, всегда с тобою ходить буду...
- Нет, голубчик, со мною ты не пойдешь... Я завтра же отправлю тебя
домой...
- Не хочу, не хочу! - с отчаянием в голосе воскликнул Санька.
- Ах ты, глупенький!.. Ну какой ты мне товарищ? Встретил человека и
привязался к нему... А может, я разбойник?
- Нет, нет, ты хороший!.. Я с тобой пойду... Не хочу у крестного жить и
свиней пасти не хочу...
- Но пойми ты, карапуз этакий, ведь я больной человек: я алкоголик...
- А что это такое?
- Ну, попросту говоря, я пьяница...
- Это ничего, - перебил Рыжик, - я пьяных не боюсь... У нас на
Голодаевке их страсть сколько!..
- С тобой не сговоришься... Ну ладно, спи, а завтра мы решим этот
вопрос, - сказал фокусник и повернулся спиной к Рыжику.
Наступило молчание.
На небе появились звезды. Тихая летняя ночь неслышно спустилась на
землю.
Санька долго не мог уснуть. Голова его работала безостановочно. Он
вспоминал все происшествия прожитого дня, и в душу к нему закрадывалось
какое-то приятное и в то же время жуткое чувство. Приятно ему было
сознавать, что от Катерины он больше не зависит и что теперь он свободен,
как птица. Пугала его только мысль о том, что незнакомец может его бросить,
и он тогда останется один с бессловесным Мойпесом. Потом Рыжик думал еще о
панычах, о Дуне, об Аксинье. Думал он о том, как он уйдет далеко-далеко, как
он вырастет, как он много денег заработает и как он тогда всех осчастливит и
обрадует.
Детские наивные мечты усыпили Рыжика, и он уснул спокойным, крепким
сном.
Мойпес, растянувшись у ног Саньки, также уснул. В лесу сделалось до
того тихо, что малейший шорох, малейший звук явственно нарушали строгое
молчание ночи.
- Эй, товарищ, вставай кушать! - услыхал Рыжик и проснулся.
Возле него на траве сидел фокусник и перочинным ножиком резал хлеб.
Санька не совсем еще пришел в себя и с удивлением поглядывал на него, не
понимая, в чем дело.
- Ты что это на меня свои колеса таращишь, аль не узнал? - смеясь,
спросил незнакомец.
Санька при первых звуках его голоса улыбнулся и весело тряхнул рыжей
лохматой головой.
- Ну, ступай к озеру, умойся, а потом садись завтракать.
Рыжик бодро вскочил на ноги и побежал к озеру. По обыкновению, за ним
последовал и Мойпес.
- Ну и собака у тебя, чтоб ей кошкой подавиться! - сказал фокусник,
когда Рыжик вернулся с озера. - Ни на шаг, четвероногий трубочист, от тебя
не отходит...
Рыжик весело рассмеялся, погладил собаку и уселся подле незнакомца.
- Ты где это взял? - спросил Санька.
- Что?
- Да вот хлеб, масло, лук, соль...
- Ты еще, брат, спал, когда я на промысел отправился... Вон где я
был... Видишь церковь?
- Вижу.
- Ну, так вот я там был.
Спустя немного, когда путники наелись и когда накормлен был и Мойпес,
фокусник стал готовиться в путь-дорогу. Он снял с себя башмаки и крылатку,
тщательно уложил их вместе с остатками завтрака в мешок, а затем, найдя
рябину, стал вырезывать палку.
Рыжик молча следил за всеми движениями незнакомца и со страхом ожидал
окончания этих приготовлений. Он боялся, что тот не возьмет его с собою.
- Ну, брат, я готов, - сказал незнакомец, вернувшись с палкой.
Он подошел к своему мешку, бросил его себе на плечи и, сняв шляпу,
промолвил, обращаясь к Рыжику:
- Прощай!..
Но не успел он договорить, как Санька, точно ужаленный, вскочил с
места, судорожно обнял его и так вскрикнул, что у того сердце сжалось в
груди.
- О чем ты? Что с тобой?.. Перестань же! - заговорил фокусник ласковым
голосом. - Ну и спутника нашел я себе, - добавил он и улыбнулся. - Ну, брат,
сядем, поговорим.
Рыжик, успокоившись немного, снова опустился на траву рядом с
фокусником.
- Ты выслушай меня внимательно, - начал незнакомец, - а потом уже
скажи, пойдешь ли ты за мной или нет. Я еще вчера тебе сказал, что я
бродяга. Кроме того, у меня еще и паспорта нет. Когда-то я был гимназистом,
а теперь я пьяница. Характер у меня такой, что с людьми я жить не могу. Вот
почему я всю жизнь брожу без цели, без пользы. Жизнь моя не всякому
понравится. Часто, очень часто я голодаю, а осенью провожу ночи под открытым
небом. В душе я великий артист. Я так много понимаю и чувствую, что самому
себе иногда удивляюсь. Но это все в душе у меня. На самом же деле я никуда
не гожусь, и цена мне грош. Вот почему я сделался не артистом, а фокусником
и клоуном. Зимою я работаю в цирках и балаганах и все, что получаю, пропиваю
до последней копейки... Летом я брожу... Теперь подумай, что ждет тебя, если
ты пойдешь со мною. Что могу я, балаганный клоун, тебе дать?
- Мне ничего не надо! - живо воскликнул Рыжик и добавил, скорчив
жалостную мину: - Дяденька, добрый, хороший, возьми меня!.. Я тоже хочу
клоуном быть.
- Довольно клянчить! - остановил Саньку фокусник. - Я вижу, что ты
рожден быть бродягой, а потому я беру тебя. Но только помни: ежели ты хоть
раз мне скажешь: "Дяденька, домой хочу!" или реветь станешь - только ты меня
и видел. Как щенка, брошу я тебя на дороге. Затем надо тебе с Мойпесом
расстаться. Он нам не нужен. Мы не на охоту вышли...
- Он не уйдет... - сказал Рыжик, и голос у него дрогнул.
- А мы вот что сделаем: выйдем на большую дорогу, привяжем его к дереву
- у меня ремешок есть, - а сами и уйдем. Пока он ремешок перекусит, мы уже
будем далеко. Он поищет-поищет нас, а потом домой убежит... Там ему лучше
будет. Согласен?
- Ладно, - тихо ответил Рыжик.
- В таком случае, мы пошли... Ах да, забыл сказать: меня дяденькой ты
не зови, терпеть не могу. Меня зовут Иван Раздольев, а клоуны да акробаты
прозвали меня за мой маленький рост и легкость в весе Полфунта. Можешь и ты
меня, если хочешь, так называть.
Полфунта первый встал, а за ним уже Рыжик и Мойпес. Выйдя на дорогу,
Полфунта достал из кармана длинный кожаный ремешок и передал его Рыжику.
- Вот к этому дереву привяжи его, - сказал фокусник Саньке, подойдя к
одному из тополей, росших по обеим сторонам дороги.
Рыжик дрожащими руками обвязал ремешком шею Мойпеса, а затем другой
конец ремня прикрепил к толстой нижней ветке тополя. Мойпес все время
доверчиво смотрел на своего хозяина и тихо вилял хвостом. Когда Рыжик,
привязав собаку, поднял голову, Полфунта увидал слезы на его глазах.
- Э, брат, ты плачешь!.. Так я один пойду, - полушутя, полусерьезно
заметил фокусник.
- Ишь ты, чай, жалко мне его!.. - насильно улыбаясь, сказал Рыжик, и
крупная слеза, точно хрустальный шарик, упала с ресниц и покатилась по щеке.
- А мне вот ремешка жалко: десять лет служил мне... Ну, пойдем, нечего
тут стоять.
Путники поспешно ушли.
Рыжик долго не оглядывался. Ему было и грустно и больно. Больше всего
жалел он Мойпеса.
Когда было пройдено порядочное расстояние, Рыжик не вытерпел и
оглянулся. Ни поля, ни дороги, ни Мойпеса мальчик уже не видал. Только вдали
зеленым треугольником выступал сосновый бор. Лохматые вершины деревьев,
качаемые ветром, кланялись, и Рыжику казалось, что лес шлет ему прощальный
привет.
XIV
ПРИКЛЮЧЕНИЯ РЫЖИКА НАЧИНАЮТСЯ
На седьмой день Полфунта и Рыжик подошли к Киеву.
Путешественники имели бодрый, здоровый вид. Бродячая жизнь понравилась
Саньке, и он чувствовал себя прекрасно. Все время стояла чудная погода, и
путники отлично проводили дни и ночи под открытым небом. Во время пути Рыжик
не переставал восхищаться всем, что только не попадалось ему на глаза. К
Раздольеву он привязался всем пылом детской души и не отходил от него ни на
шаг. Полфунта оказался очень знающим человеком. На все вопросы Рыжика он
отвечал так интересно и понятно, что мальчик готов был его слушать без
конца. Полфунта держал себя по отношению к Саньке как добрый товарищ и делил
с ним поровну каждый кусок. Если он замечал, что Рыжик задумался или
грустит, он тотчас начинал шутить и выкидывать такие штуки, что мальчик
покатывался со смеху и мгновенно забывал о своем горе.
Несомненно, что этот странный и никому не ведомый человек искренне
привязался к Рыжику и сердечно полюбил его.
- Из тебя, брат, человек выйдет, - сказал он ему как-то раз, - ты
мальчик способный... До балагана я тебя не допущу, а определю в такое место,
что потом спасибо скажешь. Дай только до Одессы добраться. Жаль вот, что у
тебя метрики нет... Ну, да мы вытребуем и это.
Рыжик на все был согласен. Слушая Полфунта, он млел от восторга и
заранее строил в уме грандиозные планы.
И вот наконец они дошли до Киева. Благодаря тому, что они пришли в
город вечером, древний Киев произвел не особенно сильное впечатление на
Рыжика. Помимо этого, Полфунта почему-то избегал главных улиц, а ходил все
какими-то закоулками да проулками. К девяти часам они пришли на вокзал. Вот
здесь Рыжик насмотрелся диковин! Прежде всего его поразила громадная зала
третьего класса, наполненная народом. Кого-кого только не было! И старики, и
женщины, и солдаты, и дети, и купцы - все смешалось в одну шумливую,
беспокойную толпу, на скамьях, на широких подоконниках - всюду, где только
возможно было, лежали сундуки, мешки, узлы и чемоданы. Люди беспокойно
сновали взад и вперед, о чем-то кричали, с кем-то переругивались; грудные
дети оглашали громадную залу резкими криками.
Санька, попав в эту кашу, до того растерялся, что в первую минуту
потерял даже способность соображать. В глазах у него зарябило, и голова
закружилась.
- Что здесь? - спросил он у Полфунта, который взял его за руку.
- Здесь вокзал.
- Что это значит?
- А это значит, что отсюда народ уезжает по железной дороге, куда ему
нужно. Вот мы, например, уедем в Одессу.
- А где дорога?
- Дорога вот там, за дверью, у которой швейцар стоит.
Полфунта подвел Рыжика к окну, усадил его и сказал:
- Вот здесь сиди и не трогайся с места! Смотри в окно и молчи...
- А ты? - обеспокоился Санька.
- А я пойду с кондукторами поговорю. Мы зайцами поедем, - добавил он
шепотом.
- Как это - зайцами? - воскликнул Рыжик.
- Тсс!.. Экий ты какой! Молчи, потом все узнаешь.
- Ай-ай! Глянь-кось, что летит! - вдруг закричал Рыжик, увидавший в
окно промчавшийся мимо паровоз.
- Вот это и есть машина, которая нас повезет.
- А как она летит?
- Паром.
- А лошадь где?
- Ах, боже мой!.. Ну ладно, потом я тебе все объясню, а пока сиди и не
уходи отсюда, - сказал Полфунта и мгновенно исчез в толпе.
Санька уперся носом в стекло и во все глаза глядел на то, что делалось
на полотне дороги. Там, по мнению Саньки, происходило нечто невероятное.
Громадные фонари, как солнце, ярко освещали всю платформу и полотно дороги.
Рельсы, сверкая сталью, длинными змеями уходили вдаль, то переплетаясь, то
расходясь. Где-то вдали мерцали в ночном воздухе синие и красные огоньки. По
платформе бегали люди в белых фартуках, с бляхами на груди, какие-то господа
в фуражках с красными донышками и разный другой люд. Но не это занимало
Рыжика. Его вниманием всецело овладел подходивший к платформе поезд. Два
чудовищных глаза у паровоза и длинные движущиеся дома, наполненные
пассажирами, до того его поразили, что он рот разинул от изумления и даже
немного струсил.
- Ну что, как ты тут? - услыхал Рыжик голос Полфунта.
- Ай, что там делается! - воскликнул мальчик. - Ты посмотри, народу-то
сколько!.. Куда это они бегут?
- Выходят из вагонов. Приехали, ну и выходят. Не ночевать же им.
- И мы так поедем?
- Поедем.
- Когда?
- Через полчаса. Только слушай: я тебя (тут Полфунта понизил голос до
шепота) положу под скамейку. Ты лежи смирно и не шевелись. Я буду около. А
как приедем, я тебе скажу, и ты вылезешь. Понял?
- Понял. Только бы поскорей.
- Успеешь, еще надоест тебе.
- А долго ехать мы будем?
- Долго, говорю - надоест.
В это время раздался звонок, и толпа, точно обезумев, ринулась к
выходу. Поднялась невообразимая давка. Рыжику и Полфунту удалось первыми
проскользнуть на платформу. Первыми они попали и в вагон.
- Скорее лезь! - прошептал Полфунта Рыжику и сам помог ему.
Санька мгновенно исполнил приказание. Затаив дыхание, он улегся
комочком и закрыл даже глаза.
- Лежишь? - нагнулся к нему Полфунта.
- Лежу, - прошептал Санька.
- Ну и лежи знай! Я скажу тебе, когда вылезать. Кушать не хочешь?
- Хочу, - живо ответил мальчик, обладавший волчьим аппетитом.
- Хорошо! Погоди немного: пусть народ войдет; я побегу за булкой...
- Ты с кем это там? - вдруг раздался над головой Полфунта чей-то
хриплый бас.
Он вздрогнул и поднял голову. Перед ним с чемоданом в руке стоял
толстый купчина, с лопатообразной светлой бородой и хитрыми, но добродушными
глазами.
- Двуногого зайца везешь, а? - усмехнулся купец.
- Братишка мой... Платить нечем, я его и того... - начал было Полфунта,
но купец перебил его:
- Дорога не моя: вези сколько хочешь... Только гляди, чтобы воришкой
зайчик не оказался.
- Что вы, что вы!.. Ведь я тут буду...
- А у тебя билет есть?
- У меня... Скажу правду, и у меня нет. Было у меня два рубля -
кондуктору отдал... Уж вы пожалуйста!
- Да чего ради просишь! Сказывал я, что не моя дорога.
Вагон наполнился народом. Перед глазами Рыжика замелькали ноги. Под
скамейкой сделалось темно.
Раздался второй звонок. Полфунта вспомнил, что обещал Рыжику булку, и
стремглав бросился вон из вагона. Толкая встречных, он побежал к буфету
третьего класса. Там он схватил булку и бросил буфетчику двугривенный.
- Скорее, пожалуйста, сдачи, а не то я опоздаю, - дрожа от нетерпения,
проговорил Полфунта, обращаясь к буфетчику.
Тот, не торопясь, внимательно осмотрел монету, бросил взгляд на
покупателя и сквозь зубы процедил:
- Все едино опоздал.
С этими словами он подал клоуну сдачу.
- Как - опоздал?! - не своим голосом воскликнул Полфунта и как
сумасшедший бросился на платформу.
Там, к ужасу его, поезда уже не было. Оказалось, что третий звонок он
принял за второй, когда побежал в буфет.
С фокусником чуть дурно не сделалось.
- Что я наделал? Что теперь будет с мальчиком!.. - в отчаянии прошептал
он и прислонился к холодной каменной стене вокзала.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
I
НА ПРОИЗВОЛ СУДЬБЫ
Рыжик лежал под скамейкой и долго прислушивался к монотонному стуку
колес. Этот стук в конце концов убаюкал его. Привыкший ко всякого рода
постелям, Санька и под скамейкой вагона уснул крепким, сладким сном.
Ночью кондуктора закрыли окна, и в вагоне сделалось душно и жарко.
Пассажиры, кто лежа, кто сидя, боролись с дремотой, настойчиво овладевавшей
ими. Лучше и покойнее всех спал бородатый купец, с которым разговаривал
Полфунта. Он лежал на скамье лицом вверх и храпел на весь вагон.
Толстые стеариновые свечи трепетно горели в двух висевших над дверьми
фонарях. Освещение было слабое, и в вагоне царил полумрак. Движение,
хлопанье дверьми и разговоры давно уже прекратились, и все вокруг
успокоилось, умолкло и притихло. Только сам поезд, не боясь темной ночи, с
грохотом и свистом мчался вперед и, точно звезды, разбрасывал по сторонам
красные, быстро гаснущие искры...
Рыжик спал и видел какой-то чрезвычайно интересный сон, как вдруг он
почувствовал, что его кто-то тянет за ноги. Рыжик проснулся. Забыв, где он
находится, он хотел было вскочить на ноги, но при первой же попытке так
ударился головой о скамейку, что окончательно потерял соображение.
Вытаскивал Рыжика из-под скамейки младший кондуктор, сухопарый мужчина
высокого роста, с черными тонкими усами, опущенными вниз, как у китайца.
Помощник действовал по приказанию обер-кондуктора, стоявшего тут же, рядом с
контролером. Случилось так, что контролер, проверяя билеты, нечаянно уронил
щипцы возле скамейки, под которой лежал Рыжик. Контролер нагнулся и увидел
ноги мальчика.
- Это что такое? - строго спросил контролер у обера.
- Что-с?
- А вот то-с!.. Ноги чьи?.. А ну-ка, опусти фонарь! - строго обратился
контролер к младшему кондуктору.
Помощник немедленно исполнил приказание. Ручной фонарик, поставленный
на пол, бросил яркую полосу света и осветил грязные босые ноги Рыжика,
торчавшие из-под скамейки.
- Тащи его! - коротко скомандовал контролер.
Младший кондуктор стал вытаскивать Саньку.
- Ишь, брыкается! - проворчал кондуктор. - Шалишь, брат, у меня живо
вылезешь...
Саньку вытащили и поставили посередине вагона.
- Ты кто такой? - строгим голосом спросил у Рыжика обер-кондуктор и
навел на него фонарь.
Яркий, сильный свет ударил мальчику в лицо, и он невольно закрыл глаза.
Обер-кондуктор отлично знал, откуда взялся Рыжик, потому что он от
Полфунта недаром получил два рубля. Но об этом не должен знать контролер. И
вот, чтобы снять с себя всякое подозрение, обер напустил на себя
необыкновенную строгость.
- Этакий клоп, а уже зайцем разъезжает! - воскликнул обер и опустил
фонарь.
- Откуда ты взялся? - спросил, в свою очередь, контролер.
Рыжик упорно молчал. Он не мог говорить: страх сковал его, и он стоял
перед кондукторами в каком-то оцепенении. Мысли его спутались, и он не мог
даже ясно понять, что, собственно, с ним случилось. Обстановка, в которой он
очутился, пуще всего пугала его. Этот качающийся, плохо освещенный вагон,
эти спящие пассажиры, усатые кондуктора и, главное, отсутствие Полфунта
совершенно ошеломили и уничтожили Рыжика. Горе мальчика было так велико, что
он не только говорить, но даже плакать не был в состоянии.
- Его спустить надо... - не получив от Рыжика ответа, сказал контролер.
- На полустанке прикажете? - спросил обер.
- Конечно! Не в Одессу же везти его без билета! Пусть погуляет по
степи...
Контролер повернулся к выходу. За ним последовал обер-кондуктор.
- Ты его на первой остановке спустишь, - прежде чем уйти, сказал обер
младшему кондуктору.
- Слушаю-с! - ответил тот и взял Рыжика за плечо.
Санька был ни жив ни мертв. Он плохо понял, о чем говорили кондуктора,
но какое-то предчувствие подсказывало ему, что с ним сейчас сделают нечто
ужасное.
- А, зайца поймали! - вдруг пробасил проснувшийся купец. - А где же
тот, в крылатке который?
Рыжик бросил робкий взгляд на купца, на его лопатообразную бороду и
низко опустил голову. Младший кондуктор крепко держал его за плечо, точно он
боялся, чтобы Санька не убежал.
Пассажиры, разбуженные поднятым кондукторами шумом, с любопытством
стали следить за всем, что происходило в вагоне. Некоторые из них вставали
со своих мест, подходили к Саньке и заговаривали с ним. Но Рыжик,
перепуганный и растерянный, не проронил ни звука.
- Откуда он взялся?.. Куда он едет? - спрашивали пассажиры друг у
друга.
- Он из Киева едет, - громко заговорил купец. - Тут был с ним один, в
крылатке...
- Где же он? - спросила какая-то женщина с ребенком на руках, сидевшая
напротив купца.
- А кто его знает!.. Втолкнул под скамейку мальца, а сам побежал... за
булкой, сказывал; а, одначе, нет его... Мазурики они... - закончил купец
таким тоном, будто он имел неопровержимое доказательство, что те, о ком шла
речь, были мазурики.
- Вот они какие!.. - протянула женщина и, глядя на Рыжика, укоризненно
закачала головой.
В это время поезд замедлил ход. Кондуктор потащил Рыжика к дверям.
- Послушайте, куда вы мальчика тащите? Нельзя так ребенка вышвыривать!
- запротестовал кто-то из пассажиров.
- Вот уж ироды! Ночью мальчика выбрасывают... - послышался еще чей-то
голос.
Кондуктор на мгновение остановился, посмотрел в ту сторону, откуда
раздавались голоса, а затем широко раскрыл дверь и вышел вместе с Рыжиком из
вагона. Поезд с каждой секундой замедлял ход. Ночь была теплая, душная и
темная. Чувствовалось приближение грозы. Рыжика залихорадило. Страх
окончательно овладел мальчиком.
Поезд между тем стал останавливаться. Раздался свисток, протяжный,
унылый... Вагоны запрыгали, переходя с одних рельсов на другие. Мелькнули
два-три зеленых огонька. Поезд остановился.
- Ступай, - почти прошептал кондуктор, помогая Рыжику слезть с
площадки.
Санька ступил босой ногой на холодную железную лесенку площадки.
- Сейчас поезд пойдет... Отходи в сторону, а то, гляди, под колеса
попадешь, - сказал кондуктор, которому вдруг до боли стало жаль мальчика.
Рыжик услыхал добрые, участливые нотки в голосе кондуктора и заплакал
горько, жалобно...
- Дяденька, я боюсь... Миленький... родненький!.. - залепетал сквозь
рыдания Санька, судорожно обхватив обеими руками ноги кондуктора.
В это время раздался свисток. Кондуктор заторопился:
- Ничего я, голубчик, не могу сделать... Вон там видишь огонек? Туда и
ступай... Там станция...
- Дяденька, миленький, боюсь... - твердил свое Санька, обливая слезами
сапоги кондуктора.
- Ничего я не могу сделать... - с горечью прошептал кондуктор и
насильно оторвал крепко вцепившегося в него мальчика. - Ступай на станцию,
скоро гроза будет, - добавил он и стащил Рыжика вниз.
Только он успел это сделать, как раздался оглушительный, резкий
свисток, и поезд снова запрыгал по рельсам. Через минуту поезд был уже
далеко.
Рыжик остался один. Он стоял на песчаном откосе железной дороги и
горько плакал. Ему было жаль самого себя. Вокруг было темно и тихо. Только
стук умчавшегося поезда далеким, едва слышным отголоском долетал до слуха
Саньки.
Полустанок спал мирным, крепким сном. Начальник крохотной станции, он
же телеграфист и кассир, проводив поезд, прошел в телеграфную комнату.
Сторож, зная, что поездов больше не будет, отправился спать. На станции
воцарилась тишина.
Рыжик, брошенный на произвол судьбы, вдоволь наплакался, вытер подолом
рубахи лицо и медленно направился к станции, куда манило его освещенное окно
телеграфной комнаты. Мальчиком стало руководить чувство самосохранения.
Безлюдная равнина, темная ночь и сознание полнейшей беспомощности ужасали
Рыжика.
Когда Санька взошел на деревянный помост платформы, на небе сверкнула
молния. Синей огненной змейкой врезалась она в черные тучи и на мгновение
озарила их ярким, ослепительным светом. Гром сухой, трескучей трелью
рассыпался под сводом низко упавшего неба. Вслед за первой молнией вспыхнула
другая, третья, четвертая... Небо рвалось на куски, а из расщелин грозовых
туч вырывалось зловещее синее пламя. Озлобленное и грозное небо заговорило,
и мощный голос его, разносимый ветром, оглушительными раскатами проносился
над притихшей, испуганной землей.
Рыжик окончательно струсил и бегом направился к станции. Молнии
неоднократно озаряли маленький желтый домик вокзала. Подбежав к окну
телеграфной комнаты, Рыжик на мгновение остановился. В комнате, освещенной
большой лампой с синим колпаком, сидя перед аппаратом, дремал молодой
человек. Рядом с окном Санька увидал дверь. Он подошел и толкнул ее плечом.
Дверь бесшумно открылась, и Рыжик очутился в небольшой квадратной комнате.
На одной из стен горела висячая лампа. Огонь в лампе был маленький и слабо
освещал комнату. Однако Рыжик успел разглядеть длинную скамью, на которой
спал какой-то человек. Другой конец скамьи был свободен. Санька тихо подошел
к скамье и сел. Тут он разглядел спавшего. Это был старик с длинной седой
бородой. Ноги старика были обуты в кожаные опорки. Возле него лежал
небольшой, чем-то наполненный полосатый мешок. Рыжик сидел несколько минут
без движения, боясь, что сейчас придет кто-нибудь и выгонит его вон. Но
потом он немного освоился и решил прилечь. Он лег головой к ногам старика и
уснул под шум дождя, который барабанной дробью стучал по крыше вокзала.
II
ДЕДУШКА
Рыжик еще спал, когда гроза прошла и стало светать. На небе шла
торопливая, лихорадочная работа. Ветер молча разрывал огромные тучи. Рыхлые
серые клочья облаков, будто в панике, метались по необъятному куполу. Все
светлее и светлее становилось небо. Голубые просветы постепенно расширялись,
и к восходу солнца небо сделалось совершенно бирюзовым. На станции появились
люди. Откуда-то пришел сторож, неуклюжий, здоровый и сутуловатый украинец.
На нем были тяжелые сапоги, пропитанные дегтем. В руках он держал длинную
метлу. Проходя мимо спавших старика и Рыжика, сторож остановился, бросил
взгляд на Саньку, а затем, громко и сладко зевнув, отправился мести
платформу. Потом явился какой-то высокий, худой человек в белом кителе и в
форменной фуражке. Человек этот прошел в телеграфную комнату. Через минуту
из телеграфной комнаты раздался звонок. Сторож, услыхав на платформе сигнал,
бросил метлу, подошел к зданию вокзала и несколько раз дернул веревку
колокола, висевшего над дверьми. Резкий, неровный звон разбудил старика. Он
медленно поднялся, сел и стал потягиваться. Потом он, как вор, обшарил
глазами комнату и остановился на Рыжике. Небольшие темные глаза его,
притаившиеся под седыми нависшими бровями, как-то загадочно смотрели на
мальчика. Санька, свернувшись калачиком, спал лицом к стене. Старик не
спускал глаз с Рыжика до тех пор, пока из телеграфной не вышел дежурный -
тот самый молодой человек, который ночью спал, сидя за аппаратом.
Телеграфист вышел на платформу и стал прогуливаться взад и вперед. Несмотря
на теплую погоду, молодой человек ежился, прятал руки в рукава и часто
позевывал.
Старик зорко следил через окно за тем, что происходило на платформе, и
в то же время не упускал из виду и Рыжика. Широкоплечий, здоровый, он имел
свежий, бодрый вид. Его старила одна только борода. Одет он был, как нищий:
в рваную, заплатанную свитку и в грязную серую рубаху с раскрытым воротом.
Убедившись, что на вокзале никого нет, старик подвинулся к Саньке и
осторожно стал будить его, слегка дергая мальчика за плечи. При этом он
полузакрыл глаза, и лицо его сделалось неподвижным, как у слепых.
Санька проснулся и вскочил на ноги. События вчерашнего дня не успели
еще изгладиться из памяти, и он проснулся, охваченный страхом и
беспокойством. Как раз в ту минуту, когда Санька, разбуженный стариком,
вскочил на ноги, мимо станции с грохотом и свистом промчался курьерский
поезд. Рыжик глазом не успел моргнуть, как мимо окна с быстротой молнии
промелькнуло что-то большое, черное и скрылось из виду. Спустя немного,
когда станционный домик перестал вздрагивать и когда гуденье умчавшегося
поезда стихло, Рыжик поднял голову и робко взглянул на старика. Тот стоял
уже со своим полосатым мешком за плечами и с длинной толстой палкой в руке,
готовый, по-видимому, уйти. Рыжик, как только взглянул на старика, так
сейчас же решил, что дед слепой. Последнее обстоятельство почему-то
успокоило мальчика, и когда старик протянул свободную руку и стал ощупывать
его, как какой-нибудь неодушевленный предмет, Санька совершенно спокойно
отнесся к этому, зная, что слепые люди всегда так делают.
- Ты здешний? - тихим, дрожащим голосом спросил старик, проводя рукой
по голове и плечам мальчика.
- Нет, я не здешний, - жалобным тоном ответил Рыжик.
- Откуда же ты, касатик?
- Не знаю, - совсем уже плаксиво пробормотал Санька, и на ресницах у
него сверкнули слезы.
При последнем ответе мальчика в полузакрытых глазах старика неожиданно
блеснул беспокойный, но радостный огонек.
- Ох, грехи наши тяжкие! - вздохнул дед, а затем добавил: - А что,
касатик, не можешь ли ты меня вывести отсюда?.. Я слепой и ничего не вижу...
Тут двери есть... Вчера, спасибо сторожу, пустил меня переночевать...
Проводи, касатик, а?..
Старик положил руку на плечо Рыжика и почти насильно повернул его к
выходу. Санька молча повиновался.
- Здесь, дедушка, ступеньки, - счел он нужным предупредить старика,
когда они стали выходить из вокзала.
- Спасибо, спасибо тебе, касатик! - кряхтя, промолвил дед, ощупывая
посохом дорогу. - Ох, нехорошо, деточка, быть слепым... Ничего не видишь,
ничего не знаешь... Всегда темнота перед тобою лежит... Что сейчас - день
аль ночь?.. Не знаю...
- Утро сейчас, дедушка, - подхватил Санька.
Старик остановился, снял шапку и перекрестился. Он тихо шептал молитву
и низко кланялся. Рыжик стоял подле и обводил тоскливым взором незнакомую
местность. Позади остались желтый домик станции с красной железной крышей,
рельсы, полотно дороги и золотые отблески восходящего солнца. Впереди же
широко и свободно разметалась обнаженная степь.
Никогда еще Рыжик не видал такого простора, такой шири.
Нарядное голубое небо, убранное по краям серебристо-светлыми тучками,
висело над необъятной покойной и безлюдной равниной. Ветер чуть слышно
пробегал, обдавая теплым дыханием задумавшегося Саньку. Он думал о вчерашнем
дне, о Полфунте, о Мойпесе... Двухнедельное путешествие с Полфунтом оказало
сильное влияние на впечатлительного мальчика. Он за это время сделался
серьезнее и словно старше. Благодаря фокуснику Рыжик узнал об очень многом
из жизни людей, стран и городов. Всезнающий и опытный Полфунта посвятил
своего маленького спутника во все тайны бродяжнической жизни. Рыжик живо
воспринимал все, о чем рассказывал Полфунта, и наивные, заманчивые грезы
наполняли его восторженно настроенное воображение. Еще вчера только, подходя
к Киеву, Санька вслух мечтал о том, как они с Полфунтом обойдут всю землю,
как они будут в цирках представлять, как они много-много денег заработают и
как он, Санька Рыжик, богачом вернется к себе на Голодаевку и удивит всех
своим роскошным костюмом. Дуне он полный кошелек с деньгами подарит, а
Мойпесу принесет золотой ошейник... Полфунта с улыбкой на губах слушал
детский лепет мальчика и одобрительно покачивал головой. И вдруг все эти
мечты неожиданно разлетелись в прах, и даже сам Полфунта исчез неизвестно
куда.
Рыжик знал, что машина далеко увезла его за ночь и что встретиться
теперь с Полфунтом невозможно. Рыжик понимал и чувствовал, что он всеми
покинут, что он оставлен на произвол судьбы, и это главным образом угнетало,
мучило и доводило мальчика до отчаяния. Как бездомный, выброшенный на улицу
щенок пристает ко всякому прохожему, так и Санька готов был пойти за кем
угодно, чтобы только не быть одному. Вот почему он так охотно последовал за
незнакомым слепым дедушкой.
- Ох-хо, грехи тяжкие!.. - прошептал старик, надел шапку и снова
положил руку на плечо Саньки.
Рыжик, выведенный из задумчивости, вздрогнул от неожиданности и
взглянул на дедушку. Лицо старика, обрамленное седой окладистой бородой,
было покойно, неподвижно, а полузакрытые глаза под густыми бровями выражали
безжизненность и равнодушие ко всему окружающему.
- А что, касатик, глазки у тебя хорошие? - обратился старик к Рыжику.
- Хорошие.
- Ну и скажи спасибо, что хорошие... Не дай бог быть слепым... А что,
касатик, не видишь ли тут местечка такого, где бы нам присесть можно было да
закусить?
- Вижу такое место, - быстро ответил Санька, у которого при слове
"закусить" явился волчий аппетит. - Вон там, за кустами, где камни лежат,
хорошо сидеть будет...
- Ох, не вижу... Веди меня, касатик! - перебил Рыжика старик.
Мальчик охотно исполнил просьбу, и спустя немного они оба сидели на
пропитанной не то дождем, не то росой траве. Широко разросшиеся,
светло-зеленые, омытые грозой кусты скрывали их из виду. Рыжик недаром
пространствовал две недели с Полуфунтом. Он умел уже выбирать укромные
местечки и с чисто бродяжническим комфортом устраиваться на лоне природы.
- Вот сюда, дедушка, садись! - заботливо говорил он, помогая старику
сесть. - Здесь тебе хорошо на травке будет, а мешок на камень положим.
- Спасибо, касатик, спасибо, - кряхтел старик, усаживаясь.
Потом дед ощупью развязал мешок, достал два больших ломтя белого хлеба,
несколько огурцов, соли и складной ножик. Они принялись за еду. Старик ел не
спеша, Рыжик, наоборот, ел с жадностью и глотал недожеванные куски хлеба.
- Откуда же ты, касатик, пришел сюда? - спросил старик после некоторого
молчания.
- Я приехал на машине, - отвечал Санька и тряхнул кудрями. - Я, -
продолжал он, проглотив последний кусок хлеба, - под скамейкой ехал... из
Киева...
- Из Киева?! - вырвалось восклицание у старика.
- Да. Я с Полфунтом туда пришел...
- С кем? - заинтересовался дед.
- С Полфунтом, - повторил Рыжик и тут же рассказал всю свою историю.
Рассказывал Санька бойко, толково и с увлечением. Дед весь превратился
в слух и внимание. Во время рассказа Рыжик как-то случайно взглянул на
своего слушателя и остановился на полуслове: его испугали и поразили глаза
старика.
Дед смотрел на него совсем не как слепой. Глаза его были широко
раскрыты, и в них светился живой, трепетный огонек. В черных блестящих
кружочках его зрачков Санька успел разглядеть двух крошечных мальчиков.
Дед, увидав, что Санька глядит на него с разинутым ртом, медленно
опустил веки, и светлый огонек угас в его глазах.
- А дальше что с тобою было, касатик? - как ни в чем не бывало спросил
старик.
- Дедушка, ты не слепой? - вместо ответа, в свою очередь, спросил
Рыжик.
- Слепой, касатик, слепой... Ох, ежели б я зрячий был!.. У меня,
касатик, вода темная в глазах... Смотрят у меня глаза, а ничего не видят.
Солнышка и того не видят.
Санька обвел глазами старика, успокоился и стал продолжать свой
рассказ.
- Куда ж ты, касатик, теперь пойдешь? - спросил у него дед, когда
мальчик насытился.
- Не знаю, - тихим, грустным голосом ответил Санька.
Старик опустил голову и задумался. Наступило молчание.
В это время над степью взошло солнце и залило равнину ярким светом и
теплом. Ветер притаил дыхание.
День обещал быть жарким, знойным.
- Ох-хо, грехи тяжкие!.. - нарушил наконец молчание старик и поднял
голову. - Так как же, касатик, куда ты пойдешь?
Санька молчал, готовый заплакать.
- Ну, слушай, малец, что я скажу тебе, - не получив ответа, снова начал
дед, - человек я калечный, бедный, живу, как видишь, подаянием... И вот,
ежели хочешь, я возьму тебя в поводыри. Ты будешь мне дорогу показывать, а я
просить, и будем мы сыты. Как скажешь, касатик?
- Хорошо, пойдем! - обрадовался Рыжик.
- Ну вот и отлично: компанию, стало быть, составили, - улыбнулся дед. -
А теперь ты мне еще вот что скажи, касатик: сколько тебе лет?
- Одиннадцатый.
- А зовут тебя как?
- Санька.
- А ходить умеешь?
- Умею. Мы с Полфунтом две недели ходили...
- Хорошо... Ты умный, должно быть, мальчик... Ну, а теперь пора нам в
путь-дорогу. Пока солнышко не жгет, мы до места доберемся.
- До какого места, дедушка? - полюбопытствовал Рыжик.
- А вот до какого, касатик: пойдем это мы по дороге, все прямо да
прямо. Этак верст двенадцать пройдем, а там и город будет...
- Какой город?
- А какой, обнаковенный, - замялся немного старик.
- А как он называется?
- Архипом звать меня, касатик. Так и зови меня - дедушка Архип.
- Нет, я про город, дедушка, спрашивал.
- Про город?.. Гм... Как он прозывается... Запамятовал... Да, вот как:
Незнамов город прозывается... Ох-хо, грехи тяжкие... - в заключение
простонал дед и поднялся с места.
Через четверть часа дедушка Архип и Рыжик пустились в путь.
III
СРЕДИ НИЩИХ
Было еще рано, когда дед с Санькой подошли к городу "Незнамову", как
назвал его дедушка Архип. Небольшой город прятался в зелени дерев и почти не
был виден. Только кое-где из-за тенистых садов выглядывали белые уютные
домики. Зоркие глаза Рыжика еще издали увидали в густой зелени садов спелые
вишни. Маленькими красными шариками висели вишни на тоненьких, будто
восковых, веточках и дразнили Рыжика.
- Ой-ой-ой, сколько вишен! - невольно вырвалось у него.
Карие глаза Саньки забегали по зеленым вершинам дерев, врезывались в
самую чащу и находили бесчисленное множество спелых вишен.
- Дедушка, чьи они? - спросил Рыжик.
- Кто, касатик?
- Да сады?
- А горожанские они. У кого домик, у того и садик имеется...
- Хорошо здесь, дедушка! - с чувством проговорил Санька, войдя в город.
Здесь все для него было ново, и все ему здесь нравилось. С дедушкой он
держал себя совершенно свободно и нисколько его не боялся. Рыжик имел
способность скоро привыкать к людям и к новым местам.
В городе народу было мало. Все, должно быть, попрятались от жары.
Тишина и покой царили на безлюдных и немощеных улицах Незнамова. Только на
обширной базарной площади, куда наши путники попали, пройдя несколько улиц,
заметно было движение. Здесь не было ни садов, ни маленьких домиков.
Квадратная площадь была с трех сторон застроена каменными одноэтажными
корпусами, в которых помещались лавки, магазины и амбары. На восточной
стороне площади возвышалась многоглавая церковь с высокой желтой
колокольней. Мужики, бабы, дети, горожане, монашки шумной толпой двигались
по площади. Говор, смех и различные восклицания беспрерывно раздавались то
там, то сям и нарушали тишину летнего знойного утра.
Рыжик остановился.
- Теперь куда, дедушка, идти? - спросил он, с любопытством вглядываясь
в толпу.
Он все еще надеялся встретить Полфунта, о котором сильно тосковал.
- А мы третью улицу уже прошли? - в свою очередь, спросил дедушка.
- Прошли. Теперь мы там, где людей много.
- А церковь видишь?
- Вижу. Вон она там...
- Пришли, значит... Ох-хо, грехи наши тяжкие!.. - Старик снял шапку и
перекрестился. - Теперь, касатик, - заговорил дед, - веди на церковь, а от
церкви я скажу, куда повернуть.
Дедушка положил руку на плечо Рыжика, поправил мешок на спине, и они
двинулись в путь.
По дороге Санька, вглядываясь в прохожих, заметил среди них много
длинноволосых людей, одетых в подрясники, как послушники. Между ними
попадались и женщины в черных платочках и в грубых мужицких сапогах с
подковами. Как у женщин, так и у мужчин за спинами висели котомки, кожаные
сумки; у кого помимо сумки болтался жестяной чайник, а у кого и чугунный
котелок. Таких людей Рыжик встречал на большой дороге под Киевом. Полфунта
называл их "дармоешками".
Рыжик шел на церковь, держась середины базара. Площадь хотя и была
вымощена, по камней почти не было видно: они были покрыты соломой, мокрыми
клочьями сена и навозом.
Санька ловко проскальзывал мимо лошадей, телег, волов и людей, таща за
собою дедушку Архипа. Когда они прошли половину площади, ударил церковный
колокол. Густой, сильный звон, вырвавшись из высокой колокольни, пролетал
над залитой солнечным светом площадью, заглушал говор и шум подвижной,
оживленной толпы и, медленно затихая, таял в теплом светлом воздухе.
Дед, услыхав звон, заспешил сам и заторопил мальчика.
- Шагай проворней, касатик, - обратился он к Рыжику, - а то, гляди,
поздняя отойдет, и монастырь опустеет.
- Какой монастырь, дедушка?
- А церковь, про которую я давеча спрашивал; церковь-то эта и есть
монастырь. Женский он... Народу страсть сколько там... Сегодня храмовой
праздничек. Ярмарку вчерась открыли.
- Дедушка, мы, стало быть, на ярмарке теперь? - воскликнул Санька.
- На ярмарке, касатик, на ярмарке... Чай, видишь, народу-то да шуму
сколько...
Рыжик прибавил шагу. То обстоятельство, что он неожиданно попал на
ярмарку, почему-то сильно его обрадовало. Он живо вспомнил родной город,
тамошние Проводскую и Успенскую ярмарки, и сердце его усиленно забилось.
Пока он с дедом достиг церковной паперти, он успел мысленно пережить все
свое прошлое. В воображении Саньки пестрой вереницей проходили дорогие его
сердцу образы и картины. Рыжик вспомнил Голодаевку, обрыв, речку, сады и
огороды. Вспомнил он Дуню, Зазулей, панычей, Катерину, поросят... А когда в
его воображении как живой появился Мойпес, мальчик чуть не заплакал. Он
вспомнил, как доверчиво и незлобно глядели на него добрые и умные глаза
собаки, когда он привязывал ее к дереву... "Вот бы теперь встретить Мойпеса
и Полфунта!" - подумал Рыжик, и ему начинало казаться, что он на самом деле
сейчас встретит своих друзей. Но мечта эта так и осталась мечтой.
Широкая каменная паперть была вся усеяна нищими и "дармоешками", как
прозвал Полфунта побирающихся странников и странниц. Такого множества
оборванных, грязных, искалеченных людей Рыжик еще никогда не видал. Точно
галки, облепили они паперть со всех сторон и мешали свободно пройти в
церковь. Тут попадались калеки, больные и здоровые нахальные люди, для
которых нищенство давно уже превратилось в ремесло. Все они смешались в одну
беспорядочную, беспокойную толпу, представляя собою огромную смесь живых
уродов. Здесь были горбатые, слепые, хромые, безрукие; среди них были
женщины, дети и дряхлые старцы. Некоторые нищие, выбрав более видное место,
уселись в ряд и, точно товар, выставили напоказ свои незажившие раны и язвы.
При появлении молящихся вся эта пестрая толпа нищих и длинноволосых
странников приходила в движение, кланялась и гнусавыми голосами, стараясь
перекричать друг друга, заводила одну и ту же песню: "Подайте христа
ради!.."
Дедушку Архипа некоторые нищие сейчас же заметили и заговорили с ним.
По всему было видно, что дедушка здесь свой человек.
- С приехалом вас, дедушка! - послышался чей-то хриплый голос.
Рыжик бросил взгляд на говорившего и невольно содрогнулся. Человек,
приветствовавший старика, имел ужасный вид. Лицо его, давно не бритое, со
щетинистыми коричневыми усами, было избито, окровавлено и покрыто синяками.
Плечистый, здоровый и высокий, он был оборван до невозможности. На нем
висели бесформенные грязные тряпки, плохо покрывавшие тело. Говорил он
хриплым, неприятным басом и едва держался на ногах: он был пьян.
- Что в Киеве делал?.. Почем мелюзгу спустил?.. - продолжал он,
обращаясь к Архипу.
Но тот оборвал его.
- Не звони, Ткач: я с родимчиком*, - сказал дед.
______________
* Родимчиками промысловые нищие называли детей, которых они заставляли
выпрашивать милостыню. Такие дети попадали к нищим различным путем: их
воровали, сманивали или же брали у бедных родителей на прокат. (Примеч.
автора.)
Оборванец, услыхав слова деда, устремил свои подбитые глаза на Рыжика,
проворчал что-то и умолк. В это время народ стал выходить из церкви, и нищие
заволновались. Низко и беспрерывно кланяясь, они протягивали руки, держа их
ладонями вверх, и под колокольный звон затягивали нескончаемую песню.
- Подайте христа ради калечному, бездомному!.. - раздавалось с одного
места.
- Православные благодетели!.. Милосердные христьяне!.. - доносилось с
другого конца.
Рыжика больше всего интересовала ярмарка. Он долго и жадно следил за
всем, что происходило перед его глазами, забыв о дедушке и о собственном
своем положении. С высоты паперти Рыжику хорошо была видна базарная площадь.
Санька до тех пор глядел на толпу, пока его глаза не устали и перед ним все
не смешалось и не запрыгало в смешном и нелепом беспорядке. Площадь,
покрытая навозом, соломой и клочьями сена, длинноусые украинцы в смазных
сапогах и широких шароварах, бабы в цветных платочках, волы, кони, телята,
телеги, ребятишки, евреи с черными пейсами, в туфлях и белых чулках, козы,
бараны - все это слилось в глазах Рыжика в одну темную движущуюся массу.
- Пойдем, касатик, пора, - услыхал Санька голос деда, и тогда он только
очнулся и пришел в себя.
Из церкви народ уже вышел. Нищие также стали расходиться. На паперти
становилось просторнее.
- Дедушка, а куда мы пойдем? - спросил Рыжик.
- Куда все идут: на монастырский двор. Там потрапезуем и на постоялый
отправимся, на отдых, значит.
Монастырский двор находился рядом с церковью и был со всех сторон
огорожен высокой каменной оградой серого цвета. Массивные ворота на
громадных железных болтах были настежь раскрыты.
- Вот сюда, прямо в ворота, и ступай! - проговорил дед, когда Санька
остановился в нерешительности.
Они вошли на монастырский двор, переполненный народом. Направо от
ворот, вдоль ограды, тянулся густой, тенистый сад. Он заканчивался на
противоположном конце двора, где выступали желтые каменные здания, с окнами
в железных решетках. Там жили монахини. Налево от ворот тянулась
бледно-зеленая аллея из акаций. Вот здесь, по обеим сторонам аллеи, и
находился народ. За длинными узкими столами сидели мужчины, женщины,
старики, дети и хлебали горячий суп из больших деревянных мисок. Большинство
из сидевших за столами были длинноволосые странники с котомками за плечами и
странницы в черных платочках и мужских сапогах. Неподалеку от столов, на
земле, на длинных кусках серого полотна, усаживались нищие, те самые, что
недавно на паперти выпрашивали милостыню. Около них ходили
"чернички-сестрички", как называли послушниц нищие. Чернички раздавали
деревянные ложки и порции хлеба. Хлеб и ложки находились в больших плетеных
корзинах, которые с трудом поднимали бледнолицые послушницы.
- Эй вы, божьи люди, глядите ложки назад возвращайте! - говорили
чернички каждому нищему, вручая ему ложку и ломоть хлеба.
Нищие с низкими поклонами принимали подаваемое, крестились, корчили
жалобные рожи и, кряхтя и вздыхая, опускались на землю в ожидании похлебки.
Когда все уселись, появились другие послушницы с супом. Большая деревянная
миска полагалась на пять человек. Нищие знали об этом и заранее разделились
на маленькие группы. Рыжик с дедом попали в компанию двух женщин и одного
мальчика лет двенадцати. Одна женщина была с больными, гнойными глазами, а у
другой благодаря отсутствию носа было совершенно плоское лицо. Зато мальчик
был без всяких изъянов. Черный, как жук, быстроглазый и живой, он с первого
взгляда понравился Саньке.
- Здравствуй, дедушка! Давно ли ты ослеп? - проговорил мальчик и
рассмеялся.
- Это ты, Спирька? Здравствуй! - ответил дед.
- В каком лесу рыжика нашел? - намекая на Саньку, спросил Спирька. Дед
не отвечал. Тогда Спирька стал бранить монашек за то, что долго не несут
супа.
- Вот уж не люблю обедать в монастырях: баб много, а толку мало.
Посадили на солнышке, а сами ушли. Погрейтесь, мол, голубчики. Чтоб им...
- Будет... Не в меру свой колокол развязал, - остановила расходившегося
Спирьку безносая баба, сидевшая рядом с ним. - Ты что, хочешь, чтоб тебя,
как Ваньку Ткача, отсюда?..
- Я не пьяный, а голодный! - огрызнулся Спирька.
- А что такое с Ткачом приключилось? - полюбопытствовал дедушка Архип.
- Ничего не случилось. Залил с утра зенки свои и пьяный в церковь прет,
- ответила безносая.
- Экий дуралей! - сокрушенно заметил дед. - Не мог после обедни
напиться... То-то я еще на паперти приметил, что он не в своем образе...
- Дедушка, ты же слепой, - ехидно вставил Спирька, - каким же манером
ты мог образину Ткача заприметить?
- Ладно, не твое дело! - проворчал дед, видимо смущенный.
В это время подали суп, и разговор прекратился.
Рыжик почти не дотронулся до пищи: он чувствовал себя неважно. Недавние
воспоминания всколыхнули ему ум и душу, и тоска и страх за будущее
постепенно овладевали мальчиком. Дедушка, к которому он было уже привык,
т...
