Юлиан Семенов. Семнадцать мгновений весны
страница №7
...о было, чтобыпастор "оставил следы": и в министерстве авиации, и в люфтваффе, и в
министерстве иностранных дел.
"Нет, - подумал Штирлиц, наливая коньяк, - этот генерал меня не мог
видеть; мимо меня, когда я сидел в машине, никто не проходил. И вряд ли
Мюллер станет подставлять под меня генерала - это не в его привычках, он
работает проще".
- Я там не был, - ответил он. - Странное свойство моей физиономии:
всем кажется, что меня где-то только что видели.
- А вы стереотипны, - ответил генерал. - Похожи на многих других.
- Это хорошо или плохо?
- Для шпиков, наверное, хорошо, а для дипломата, видимо, плохо. Вам
нужны запоминающиеся лица.
- А военным?
- Военным сейчас надо иметь сильные ноги. Чтобы вовремя сбежать.
- Вы не боитесь так говорить с незнакомым человеком?
- Так вы не знаете моего имени...
- Это очень легко установить, поскольку у вас запоминающееся лицо.
- Да? Черт, мне всегда оно казалось самым стандартным. Все равно,
пока вы напишете на меня донос, пока они найдут второго свидетеля, пройдет
время - все будет кончено. На скамью подсудимых нас будут сажать те, а не
эти. И в первую голову вас, дипломатов.
- Вы жгли, вы уничтожали, вы убивали, а судить - нас?
- Мы выполняли приказ. Жгли СС. Мы - воевали.
- А что, изобрели особый способ: воевать - не сжигая и без жертв?
- Война так или иначе необходима. Не такая глупая, конечно. Это война
дилетанта. Он решил, что воевать можно по наитию. Он один знает, что нам
всем надо. Он один любит великую Германию, а мы все только и думаем, как
бы ее предать большевикам и американцам.
- Прозит...
- Прозт! Государство - как люди. Им претит статика. Их душат границы.
Им нужно движение - это аксиома. Движение - это война. Но если вы,
проклятые дипломаты, снова напутаете, тогда вас уничтожат - всех до
единого.
- Мы выполняли приказ. Мы - такие же солдаты, как вы... Солдаты
фюрера.
- Бросьте вы притворяться. "Солдаты фюрера", - передразнил он
Штирлица. - Младший чин, выкравший генеральские сапоги...
- Мне страшно говорить с вами, генерал...
- Не лгите. Сейчас вся Германия говорит, как я... Или думает, во
всяком случае.
- А мальчики из гитлерюгенда? Когда они идут на русские танки, они
думают так же? Они умирают со словами "Хайль Гитлер"...
- Фанатизм никогда не дает окончательной победы. Фанатики могут
победить - на первых порах. Они никогда не удержат победы, потому что они
устанут от самих себя. Прозт!
- Прозит... Тогда отчего же вы не поднимете свою дивизию?..
- Корпус...
- Тем более. Почему же тогда вы не сдадитесь в плен вместе со своим
корпусом?
- А семья? А фанатики в штабе? А трусы, которым легче драться, веря в
мифическую победу, чем сесть в лагерь союзников?!
- Вы можете приказать.
- Приказывают умирать. Нет еще таких приказов - жить, сдаваясь врагу.
Не научились писать.
- А если вы получите такой приказ?
- От кого? От этого неврастеника? Он тянет всех нас за собой в
могилу.
- А если приказ придет от Кейтеля?
- У него вместо головы задница. Он секретарь, а не военный.
- Ну хорошо... Ваш главнокомандующий в Италии...
- Кессельринг?
- Да.
- Он такого приказа не издаст.
- Почему?
- Он воспитывался в штабе у Геринга. А тот, кто работает под началом
какого-нибудь вождя, обязательно теряет инициативу. И ловкость
приобретает, и аналитиком становится, но теряет способность принимать
самостоятельные решения. Прежде чем решиться на такой шаг, он обязательно
полетит к борову.
- К кому?
- К борову, - повторил генерал упрямо. - К Герингу.
- Вы убеждены, что Кессельринга нельзя уговорить пойти на такой шаг
без санкции Геринга?
- Если б не был убежден - не говорил бы.
- Вы не верите в перспективу?
- Я верю в перспективу. В перспективу скорой гибели. Всех нас,
скопом... Это не страшно, поверьте, когда все вместе. И гибель наша
окажется такой сокрушительной, что память о ней будет ранить сердца многих
поколений несчастных немцев...
На пограничной станции Штирлиц вышел из вагона. Генерал, проходя мимо
него, опустил глаза и вскинул руку в партийном приветствии.
- Хайль Гитлер! - сказал он громко.
- Хайль Гитлер, - ответил Штирлиц. - Желаю вам счастливо разбить
своих врагов.
Генерал посмотрел на Штирлица испуганно: видимо, он вчера был сильно
пьян.
- Спасибо, - ответил он так же громко, вероятно, рассчитывая, что его
слышит проводник. - Мы им сломим голову.
- Я не сомневаюсь, - ответил Штирлиц и медленно пошел по перрону.
В двух вагонах остался один только профессор-швед, ехавший за
границу, в тишину и спокойствие свободной нейтральной Швейцарии. Штирлиц
прогуливался по перрону до тех пор, пока не кончилась пограничная и
таможенная проверка. А потом поезд медленно тронулся, и Штирлиц проводил
долгим взглядом шведского профессора, прилепившегося к окну...
Этим шведом был профессор Плейшнер. Он ехал в Берн с зашифрованным
донесением для Москвы: о проделанной работе, о задании Шелленберга, о
контакте с Борманом и о провале Кэт. В этом донесении Штирлиц просил
прислать связь и оговаривал, когда, где и как он на эту связь сможет
выйти. Штирлиц попросил также Плейшнера выучить наизусть дублирующую
телеграмму в Стокгольм. Текст был безобиден, но люди, которым это
сообщение было адресовано, должны были немедленно передать его в Москву, в
Центр. Получив текст, в Центре могли прочесть:
"Гиммлер через Вольфа начал в Берне переговоры с Даллесом.
Ю с т а с".
Штирлиц вздохнул облегченно, когда поезд ушел, и отправился в местное
отделение погранслужбы - за машиной, чтобы ехать на дальнюю горную
заставу: вскоре там должен будет "нелегально" проникнуть в Швейцарию
пастор Шлаг.
ИНФОРМАЦИЯ К РАЗМЫШЛЕНИЮ (Даллес)
__________________________________________________________________________
Агент Шелленберга, работавшая у Даллеса, сообщала: к ее
"хозяину-подопечному" пришел кюре Норелли из представительства Ватикана в
Швейцарии. Между двумя этими умными людьми состоялась беседа, которую
удалось записать почти дословно.
- Мир проклянет Гитлера, - говорил Даллес, попыхивая трубкой, - не
столько за печи Майданека и Аушвица и не столько за негибкую политику
антисемитизма... Никогда за всю историю, даже в великолепный и
демократичный пореформенный период, Россия не делала такого рывка вперед,
как за эти годы войны. Они освоили огромные мощности на Урале и в Сибири.
Гитлер бросил Россию и Америку в объятия друг другу. Русские восстановят
на средства немецких репараций - Сталин рассчитывает получить с Германии
двадцать миллиардов долларов - разрушенную промышленность западных районов
и таким образом удвоят мощь своего индустриального потенциала. Россия
выйдет на первое место в Европе по мощи и наступательной силе.
- Значит, - спросил кюре, - выхода нет? Значит, через пять-шесть лет
большевики заставят меня служить мессу в честь его святейшества Сталина?
- Как вам сказать... В общем-то, могут, конечно. Если мы будем вести
себя как агнцы - заставят. Нам нужно делать ставку на развитие
национализма в России, тогда, может быть, они рассыплются... Здесь только
нельзя глупить. Если раньше Сталин имел металлургию на Украине и совсем
немного - на востоке, если раньше Украина кормила пшеницей страну, то
теперь все изменилось. В подоплеке национализма всегда лежат интересы тех
или иных групп населения, связанных с делом, или, используя марксистскую
фразеологию, - с производством. Когда я сам произвожу что-то, я чувствую
себя по-одному. Но когда появляется конкурент, я себя чувствую по-иному. В
условиях нашей системы конкуренция живительна. В условиях системы Сталина
конкуренция лишь травмирует людей. Посылать в будущую Россию диверсантов,
которые бы взрывали заводы, - смешная затея. А вот если наша пропаганда
точно и аргументирование докажет национальностям России, что каждая из них
может существовать, разговаривая только на своем языке, - это будет наша
победа, и противопоставить этой победе русские не смогут ничего.
- Мои друзья в Ватикане считают, что русские за годы войны научились
маневренности - и в действиях и в мышлении.
- Видите ли, - ответил Даллес, набив трубку, - я сейчас перечитываю
русских писателей: Пушкина, Салтыкова, Достоевского... Я проклинаю себя за
то, что не знаю их языка: русская литература, пожалуй, самая поразительная
- я имею в виду их литературу девятнадцатого века. Я вывел для себя, что
русскому характеру свойственно чаще оглядываться на идеальные примеры
прошлого, чем рисковать в построении модели будущего. Я представляю себе,
что они решат сделать ставку на аграрный класс России, уповая на то, что
земля "все исцеляет" и все единит. Тогда они войдут в конфликт со
временем, а выхода из этого конфликта нет. Уровень развития техники не
позволит этого.
- Это интересно, - сказал кюре. - Но я опасаюсь, что вы ставите себя
в ваших умопостроениях над ними, а не рядом с ними...
- Вы призываете меня вступить в ряды ВКП(б)? - улыбнулся Даллес. -
Они меня не примут...
11.3.1945 (16 часов 03 минуты)
На пограничной заставе Штирлиц быстро решил все вопросы:
обер-лейтенант оказался покладистым, славным парнем. Сначала Штирлиц даже
подивился такой покладистости: пограничники славились чрезмерным гонором,
словно бурши прошлого века. Но, поразмыслив, Штирлиц понял, в чем тут
дело: жизнь в горах, на границе с нейтральной Швейцарией, в каком-то
особом лунно-снежном мире, вдали от бомбежек, разрухи и голода, заставляла
и обер-лейтенанта, командовавшего зоной, и всех остальных местных
начальников угождать каждому, приехавшему из центра. Манера поведения
пограничников, их угодливость и непомерная суетливость привели Штирлица к
важному выводу: граница перестала быть непроходимой.
Было бы идеально, думал он, связаться прямо отсюда с Шелленбергом и
попросить его дать указание кому-то из верных сотрудников разведки
доставить пастора прямо сюда, на заставу. Но он понимал, что любой звонок
в Берлин будет зафиксирован ведомством Мюллера, а провал Шелленберга и той
миссии, которую он возлагал на пастора, должен был стать козырной картой
именно его, Штирлица, когда он будет докладывать об этом Борману - с
фотографиями, данными магнитофонных записей, с адресами, явками и рапортом
пастора, чтобы скомпрометировать те переговоры, не фиктивные, а настоящие,
которые должен был вести в Швейцарии генерал Карл Вольф.
Договорившись о месте, в котором он переведет через границу пастора,
- это было ущелье, поросшее хвойным молодым лесом, - Штирлиц еще раз
расспросил о том, как называется маленький отель в Швейцарии, видный
отсюда, с границы; он узнал, как зовут хозяина отеля и сколько времени
придется ждать такси из города; он выяснил, где находится ближайший отель
на равнине, - по легенде пастор шел на лыжах с равнины, в горы и
заблудился в ущельях. В Берне и Цюрихе у пастора были друзья. Открытка,
которую пастор должен отправить, с видом набережной Лозанны, значила бы,
что предварительные разговоры закончены, связь налажена, можно приезжать
для серьезных бесед. Поначалу Шелленберг возражал против этого плана
Штирлица.
- Слишком просто, - говорил он, - слишком все облегченно.
- Он не сможет вести себя иначе, - ответил Штирлиц. - Для него лучшая
ложь - это абсолютная правда. Иначе он запутается, и им займется полиция.
...К себе в Бабельсберг Штирлиц вернулся поздно. Он отпер дверь,
потянулся к выключателю, но услышал голос, очень знакомый и тихий:
- Не надо включать свет.
"Холтофф, - понял Штирлиц. - Как он попал сюда? Что-то случилось, и,
видимо, очень важное..."
Отправив телеграмму в Стокгольм, профессор Плейшнер снял номер в
маленьком отеле в Берне, принял ванну, потом спустился в ресторан и долго
недоумевающе смотрел меню. Он переводил взгляд со слова "ветчина" - на
цену, с "омары" - на цену, он изучал эту вощеную, отдающую синевой бумагу,
а после, неожиданно для самого себя засмеявшись, сказал:
- Гитлер - сволочь!
Он был в ресторане один, на кухне повар гремел кастрюлями, пахло
топленым молоком и свежим хлебом.
Плейшнер повторил - теперь уже громче:
- Гитлер - дерьмо!
Видимо, кто-то услышал его: появился молодой розовощекий официант. Он
подплыл к профессору, сияя улыбкой:
- Добрый день, мсье.
- Гитлер - собака! - закричал Плейшнер. - Собака! Сволочь! Скотина!
Он ничего не мог с собой поделать - началась истерика.
Поначалу официант пытался улыбаться, считая это шуткой, а потом
побежал на кухню; оттуда выглянул повар.
- Позвонить в больницу? - спросил официант.
- Ты сошел с ума, - ответил повар, - к нам в ресторан приедет карета
скорой помощи! Сразу же распустят слух, что у нас отравили человека.
Через час Плейшнер выписался из этого отеля и переехал в частный
пансион на берегу реки. Он понял, что оставаться там после этой дурацкой
истерики глупо.
Истерика сначала очень испугала его. А потом он почувствовал
облегчение. Он ходил по улицам, то и дело оглядываясь: боялся, что сейчас
у него за спиной заскрипят тормоза, его схватят под руки молчаливые
молодчики, увезут в подвал и там станут бить за то, что он посмел
оскорбить великого фюрера. Но он шел по улице, и никому до него не было
дела. В киоске он накупил английских и французских газет, на первых
полосах были карикатуры на Гитлера и Геринга. Он тихонько засмеялся и
сразу же испугался, что снова начнется истерика.
- Бог мой, - вдруг сказал он. - Неужели все позади?
Он шел на конспиративную квартиру, адрес которой ему дал Штирлиц, по
пустынной улице. Оглянувшись несколько раз, профессор вдруг - и снова
неожиданно для себя - стал кружиться в вальсе. Он напевал себе под нос
какой-то старинный вальс и упоенно кружился, по-старомодному пришаркивая
мыском туфель и делая такие пробеги, которые - он это помнил - делали
эстрадные танцоры в начале века.
Дверь ему открыл высокий плотный мужчина.
- Отто просил передать, - сказал профессор слова пароля, - что вчера
вечером он ждал вашего звонка.
- Заходите, - сказал мужчина, и Плейшнер зашел в квартиру, хотя он не
имел права этого делать, не дождавшись отзыва; "Странно, я был дома, но,
видимо, он перепутал номер".
Пьяный воздух свободы сыграл с профессором Плейшнером злую шутку:
явочная квартира советского разведчика была провалена фашистами, и сейчас
здесь ждали "гостей". Первым гостем оказался связник Штирлица - профессор
Плейшнер.
- Ну? - спросил высокий мужчина, когда они вошли в комнату. - Как он
там?
- Вот, - сказал Плейшнер, протягивая ему крохотную ампулу, - тут все
сказано.
Это его спасло: немцы не знали ни пароля, ни тех возможных людей,
которые должны были бы прийти на связь. Поэтому было принято решение: если
связник не войдет без отзыва, его надо схватить и, усыпив, вывезти в
Германию. Если же он войдет в контакт, установить за ним наблюдение и,
таким образом, выйти на главного резидента.
Высокий человек ушел в соседнюю комнату. Там он вскрыл ампулу и
разложил на столе листочек папиросной бумаги. Цифры слагались в донесение.
Такие же цифры находились сейчас в центре дешифровки в Берлине: именно
этим шифром передавались донесения русской радисткой, которая дала
согласие работать на Гиммлера.
Высокий мужчина протянул донесение своему помощнику и сказал:
- Срочно в посольство. Передай нашим, чтобы организовали наблюдение
за этим типом. Я задержу его и постараюсь с ним поговорить: он дилетант,
его, видимо, используют, я его расшевелю...
(Из партийной характеристики члена НСДАП с 1944 года Барбары
Беккер, унтершарфюрера СС (IV отдела РСХА): "Истинная арийка.
Характер - нордический, стойкий. Безукоризненно выполняет служебный
долг. С товарищами по работе ровна и дружелюбна. Спортсменка.
Беспощадна к врагам рейха. Незамужняя. В порочащих связях не
замечена...")
Кэт ходила по комнате, укачивая сына. В отсутствие Штирлица, как он и
говорил, ее перевели на конспиративную квартиру гестапо, где оборудовали
небольшую, но мощную радиостанцию. Кэт смотрела на лицо спящего мальчика и
думала: "Всему в жизни надо учиться: и как готовить яичницу, и где искать
книгу в каталоге, математике надо учиться тем более. А вот материнству
учиться не надо..."
- Мы зовем людей к естественности, - сказала ей как-то охранница,
фройляйн Барбара. Она была совсем еще молода и любила поболтать перед
ужином. Солдат СС Гельмут, живший в соседней комнате, сервировал стол на
троих, чтобы отпраздновать двадцатилетие воспитанницы гитлерюгенда. Во
время этого торжественного ужина, с картофелем и гуляшом, Барбара сказала,
что, после того как Германия выиграет войну, женщины наконец смогут
заняться своим делом - уйти из армии и с производства и начать строить
большие германские семьи.
- Рожать и кормить - вот задача женщины, - говорила Барбара, - все
остальное - химера. Люди должны стать здоровыми и сильными. Нет ничего
чище животных инстинктов. Я не боюсь говорить об этом открыто.
- Это как? - хмуро поинтересовался Гельмут, только-только
откомандированный с фронта после сильнейшей контузии. - Сегодня со мной,
завтра с другим, а послезавтра с третьим?
- Это гнусность, - ответила Барбара, брезгливо поморщившись. - Семья
свята и незыблема. Но разве в постели с мужем, с главой дома, я не могу
так же наслаждаться силой любви, как если бы он был и вторым, и третьим, и
четвертым? Надо освободить себя от стыдливости - это тоже химера... Вы не
согласны со мной? - спросила она, обернувшись к Кэт.
- Не согласна.
- Желание произвести лучшее впечатление - тоже уловка женщины,
древняя как мир. Уж не кажется ли вам, что наш добрый Гельмут предпочтет
вас - мне? - засмеялась Барбара. - Он боится славян, и потом, я -
моложе...
- Я ненавижу женщин, - глухо сказал Гельмут. - "Исчадие ада" - это
про вас.
- Почему? - спросила Барбара и озорно подмигнула Кэт. - За что вы нас
ненавидите?
- Вот за то самое, что вы тут проповедовали. Женщина хуже злодея. Тот
хоть не обманывает: злодей - он сразу злодей. А тут сначала такую патоку
разольют, что глаза слипаются, а после заберут в кулак и вертят как хотят,
а при этом еще спят с твоим ближайшим другом.
- Вам жена наставила рога! - Барбара даже захлопала в ладоши. Кэт
отметила для себя, что у нее очень красивые руки: мягкие, нежные, с
детскими ямочками и аккуратно отполированными розовыми ногтями.
Эсэсовец тяжело посмотрел на Барбару и ничего не ответил: он
подчинялся ей, он был рядовым солдатом, а она унтершарфюрером.
- Простите, - сказала Кэт, поднимаясь из-за стола, - я могу уйти к
себе?
- А что случилось? - спросила Барбара. - Сегодня не бомбят, работать
вы еще не начали, можно и посидеть чуть дольше обычного.
- Я боюсь, проснется маленький. Может быть, вы позволите мне спать с
ним? - спросила Кэт. - Мне жаль господина, - она кивнула головой на
Гельмута, - он, наверное, не высыпается с маленьким.
- Он тихий, - сказал Гельмут, - спокойный парень. И совсем не плачет.
- Это запрещено, - сказала Барбара. - Вам полагается жить в разных
помещениях с ребенком.
- Я не убегу, - попробовала улыбнуться Кэт. - Обещаю.
- Отсюда невозможно убежать, - ответила Барбара. - Нас двое, да и
запоры надежные. Нет, я очень сожалею, но есть приказ командования.
Попробуйте поговорить с вашим шефом.
- А кто мой шеф?
- Штандартенфюрер Штирлиц. Он может нарушить указание начальства - в
случае, если вы преуспеете в работе. У одних стимул - деньги, у других -
мужчины, у вас самый верный стимул к хорошей работе - ваше дитя. Не так
ли?
- Да, - ответила Кэт. - Вы правы.
- Между прочим, вы до сих пор не дали ребенку имя, - сказала Барбара,
отрезая от картофелины маленький ломтик. Кэт заметила, что девушка ест
словно на дипломатическом приеме - ее движения были полны изящества и
картофель, испорченный червоточинами, казался каким-то диковинным
экзотическим фруктом.
- Я назову его Владимиром...
- В честь кого? Ваш отец был Владимиром? Или его отец? Как его,
кстати, звали?
- Кого?
- Вашего мужа.
- Эрвин.
- Я знаю, что Эрвин. Нет, я спрашиваю его настоящее имя, русское...
- Я знала его как Эрвина.
- Он даже вам не называл своего имени?
- По-моему, - улыбнулась Кэт, - ваши разведчики так же, как и все
разведчики мира, знают друг друга по псевдонимам. То, что я Катя, а не
Кэт, знал мой шеф в Москве и, вероятно, знали те люди, которые были
связаны с Эрвином, его здешние руководители.
- Владимиром, мне кажется, звали Ленина, - помолчав сказала Барбара.
- И благодарите бога, что вами занимается Штирлиц: он у нас славится
либерализмом и логикой...
"Рейхсфюреру СС Генриху Гиммлеру,
Строго секретно. Только для личной передачи.
В одном экземпляре.
Рейхсфюрер!
Вчера ночью я приступил к практическому осуществлению операции
"Истина". Этому предшествовало предварительное ознакомление с
ландшафтом, дорогами, с рельефом местности. Я считал, что
неосмотрительно наводить более подробные справки о шоферах, которые
будут перевозить архив рейхслейтера Бормана, или о предполагаемом
маршруте. Это может вызвать известную настороженность охраны.
Я задумал проведение акции по возможности бесшумно, однако
события вчерашней ночи не позволили мне осуществить "бесшумный"
вариант. После того как мои люди, одетые в штатское, развернули
посередине шоссе грузовик, колонна, перевозившая архив рейхслейтера,
не останавливаясь, открыла стрельбу по грузовику и по трем моим
людям. Не спрашивая, что это за люди, не проверяя документов, первая
машина охраны партийного архива наскочила на наш грузовик и
опрокинула его в кювет. Дорога оказалась свободной. Пять человек из
первой машины прикрытия перескочили в следующий автомобиль, и колонна
двинулась дальше. Я понял, что в каждом грузовике следует по крайней
мере пять или шесть человек, вооруженных автоматами. Это, как
выяснилось впоследствии, не солдаты и не офицеры. Это функционеры из
канцелярии НСДАП, мобилизованные в ночь перед эвакуацией архива. Им
был дан личный приказ Бормана: стрелять в каждого, независимо от
звания, кто приблизится к машинам более чем на двадцать метров.
Я понял, что следует изменить тактику, и отдал приказ расчленить
колонну. Одной части своих людей я приказал следовать по параллельной
дороге до пересечения шоссе с железнодорожной линией: дежурный там
был изолирован, его место занял мой доверенный человек, который
должен был преградить путь, опустив шлагбаум. Я же с остальными
людьми, разбив колонну надвое (для этого пришлось поджечь
фаустпатроном грузовик, следовавший тринадцатым по счету от головной
машины), остался на месте. К сожалению, нам пришлось пустить в ход
оружие: каждый грузовик отстреливался до последнего патрона, невзирая
на то, что мы предложили вступить в переговоры. Первые двенадцать
грузовиков подошли к переезду в одно время с нашими машинами, но там
уже стояло десять танков из резерва 24-го корпуса, которые взяли на
себя охрану грузовиков рейхслейтера. Наши люди были вынуждены
отступить. Те грузовики, которые мы отбили, были сожжены, а все мешки
и цинковые ящики, захваченные нами, перегружены в бронетранспортеры и
отвезены на аэродром. Шоферы, доводившие бронетранспортеры до
аэродрома, были ликвидированы нашей ударной группой.
Хайль Гитлер!
Ваш Скорценни".
На конспиративную квартиру пришел Рольф с двумя своими помощниками.
Он был слегка навеселе и поэтому все время пересыпал свою речь
французскими словами. Мюллер сказал ему, что Кальтенбруннер дал согласие
на то, чтобы именно он, Рольф, работал с русской в то время, как Штирлиц
отсутствует.
- Шелленберг отправил Штирлица на задание. Рольф в это время будет
работать на контрасте: после злого следователя арестованные особенно
тянутся к доброму. Штирлиц - добрый, а? - И Кальтенбруннер, засмеявшись,
предложил Мюллеру сигарету.
Мюллер закурил и какое-то мгновение раздумывал. Мюллера устраивало,
что разговор Бормана с кем-то из работников РСХА был известен Гиммлеру и
прошел мимо Кальтенбруннера: эта "вилка" создавала для него возможность
маневрировать между двумя силами. Поэтому он, естественно, никак не
посвящал Гиммлера в суть подозрений Кальтенбруннера по поводу Штирлица; в
свою очередь, Кальтенбруннер ничего не знал о таинственном разговоре с
Борманом, который Гиммлер оценил как предательство и донос.
- Вы хотите, чтобы я посмотрел, как Штирлиц будет работать с
радисткой? - спросил Мюллер.
- Зачем? - удивился Кальтенбруннер. - Зачем вам смотреть? По-моему,
он достаточно ловкий человек именно в вопросах радиоигры.
"Неужели он забыл свои слова? - удивился Мюллер. - Или он что-то
готовит под меня? Стоит ли напоминать ему? Или это делать нецелесообразно?
Проклятая контора, в которой надо хитрить! Вместо того чтобы обманывать
чужих, приходится дурачить своего! Будь все это неладно!"
- Рольфу дать самостоятельную "партитуру" в работе с русской
"пианисткой"?
Радистов обычно называли "пианистами", а руководителя группы разведки
- "дирижером". В последнее время, в суматохе, когда Берлин наводнили
беженцы, когда приходилось размещать эвакуированных работников, прибывших
с архивами из Восточной Пруссии, Аахена, Парижа и Бухареста, эти термины
как-то забылись, и арестованного агента чаще стали определять не по его
профессии, а по национальному признаку.
Поэтому Кальтенбруннер грустно повторил:
- С "пианисткой"... Нет, пусть Рольф контактирует со Штирлицем. Цель
должна быть одна, а способы достижения могут быть разными...
- Тоже верно.
- Как успехи у дешифровальщиков?
- Там очень мудреный шифр.
- Потрясите русскую. Я не верю, что она не знает шифра резидента.
- Штирлиц ведет с ней работу своими методами.
- Штирлица пока нет, пусть пока ее потрясет Рольф.
- Своим способом?
Кальтенбруннер хотел что-то ответить, но на столе зазвонил телефон из
бункера фюрера: Гитлер приглашал Кальтенбруннера на совещание.
Кальтенбруннер конечно же помнил разговор о Штирлице. Но позавчера
вечером они долго беседовали с Борманом по вопросам финансовых операций за
кордоном, и между прочим Борман сказал:
- Пусть ваши люди со своей стороны обеспечат полную секретность этой
акции. Привлеките самых надежных людей, которым мы верим: Мюллера,
Штирлица...
Кальтенбруннер знал условия игры: если Борман не спрашивал о
человеке, а сам называл его, значит, этот человек находился в поле его
зрения, значит, это - "нужный" человек.
При самом первом осмотре захваченных архивов Бормана не было найдено
ни одного документа, проливавшего свет на пути, по которым партия
переводила свои деньги в иностранные банки. Видимо, эти бумаги либо уже
были эвакуированы, либо Борман хранил в своей феноменальной памяти
банковские шифры и фамилии своих финансовых агентов, которые могли ему
понадобиться в первый день мира, либо, наконец, - и это было самое обидное
- документы остались в первых машинах, которым удалось прорваться сквозь
кордон Скорценни и соединиться с танками армии.
Однако в тех архивах, которые были захвачены людьми Скорценни,
содержались документы в высшей мере любопытные. В частности, там
находилось письмо Штирлица Борману - хотя и не подписанное, но
свидетельствовавшее о том, что в недрах СД зреет измена.
Гиммлер показал эту бумагу Шелленбергу и попросил его провести
расследование. Шелленберг обещал выполнить поручение рейхсфюрера,
прекрасно отдавая себе отчет в том, что поручение это невыполнимо. Однако
наличие этого документа натолкнуло его на мысль, что в архиве Бормана есть
более серьезные материалы, которые позволят заново перепроверить своих
сотрудников, выяснив, не работали ли они одновременно на Бормана, а если и
работали - то начиная с какого времени, над какими вопросами, против кого
конкретно. Шелленберг не боялся узнать, что его сотрудники работали на
двух хозяев. Ему было важно составить себе картину того, что Борман знал о
его святая святых - о его поисках мира.
Несколько сотрудников Шелленберга были посажены за эту работу. Почти
каждый час он осведомлялся о новостях. Ему неизменно отвечали:
"Пока ничего интересного".
ВСЕ ЛИ ГОТОВО В БЕРНЕ?
__________________________________________________________________________
- Как себя чувствует ваш шеф? - спросил высокий. - Здоров?
- Да, - улыбнулся Плейшнер. - Все в порядке.
- Хотите кофе?
- Спасибо. С удовольствием.
Мужчина ушел на кухню и спросил оттуда:
- У вас надежная крыша?
- А я живу на втором этаже, - не поняв жаргона, ответил Плейшнер.
Гестаповец усмехнулся, выключая кофейную мельницу. Он был прав: к
нему пришел дилетант, добровольный помощник, - "крыша" на сленге
разведчиков всего мира означает "прикрытие".
"Только не надо торопиться, - сказал он себе, - старик у меня в
кармане. Он все выложит, только надо с ним быть поосторожнее..."
- Такого в Германии нет, - сказал он, подвигая Плейшнеру чашку кофе.
- Эти сволочи поят народ бурдой, а здесь продают настоящий бразильский.
- Забытый вкус, - отхлебнув маленький глоток, согласился Плейшнер. -
Я не пил такого кофе лет десять.
- Греки научили меня запивать крепкий кофе водой. Хотите попробовать?
Плейшнера сейчас все веселило, он ходил легко, и думал легко, и дышал
легко. Он рассмеялся:
- Я ни разу не пил кофе с водой.
- Это занятно: контраст температуры и вкуса создает особое ощущение.
- Да, - сказал Плейшнер, отхлебнув глоток воды, - очень интересно.
- Что он просил мне передать на словах?
- Ничего. Только эту ампулу.
- Странно.
- Почему?
- Я думал, он скажет мне, когда его ждать.
- Он об этом ничего не говорил.
- Между прочим, я не спросил вас: как с деньгами?
- У меня есть на первое время.
- Если вам понадобятся деньги - заходите ко мне, и я вас ссужу.
Много, конечно, я не смогу дать, но для того, чтобы как-то продержаться...
Вы, кстати, смотрели - хвоста не было?
- Хвоста? Это что - слежка?
- Да.
- Знаете, я как-то не обращал внимания.
- А вот это неразумно. Он не проинструктировал вас на этот счет?
- Конечно, инструктировал, но я почувствовал себя здесь за многие
годы, особенно после концлагеря, на свободе и опьянел. Спасибо, что вы
напомнили мне.
- Об этом никогда нельзя забывать. Особенно в этой нейтральной
стране. Здесь хитрая полиция... Очень хитрая полиция. У вас ко мне больше
ничего?
- У меня? Нет, ничего...
- Давайте ваш паспорт.
- Он сказал мне, чтобы я паспорт держал всегда при себе...
- Он говорил вам, что теперь вы поступите в мое распоряжение?
- Нет.
- Хотя правильно, это - в шифровке, которую вы передали. Мы подумаем,
как правильнее построить дело. Вы сейчас...
- Вернусь в отель, лягу в кровать и стану отсыпаться.
- Нет... Я имею в виду... Ваша работа...
- Сначала выспаться, - ответил Плейшнер. - Я мечтаю спать день, и
два, и три, а потом стану думать о работе. Все рукописи я оставил в
Берлине. Впрочем, я помню свои работы почти наизусть...
Гестаповец взял шведский паспорт Плейшнера и небрежно бросил его на
стол.
- Послезавтра в два часа придете за ним, мы сами сделаем регистрацию
в шведском консульстве. Точнее сказать, постараемся сделать: шведы ведут
себя омерзительно - чем дальше, тем наглее.
- Кто? - не понял Плейшнер.
Гестаповец закашлялся: он сбился с роли и, чтобы точнее отыграть свой
прокол, закурил сигарету и долго пускал дым, прежде чем ответить.
- Шведы в каждом проехавшем через Германию видят агента нацистов. Для
этих сволочей неважно, какой ты немец - патриот, сражающийся с Гитлером,
или ищейка из гестапо.
- Он не говорил мне, чтобы я регистрировался в консульстве...
- Это все в шифровке.
"Его хозяин в Берлине, - думал гестаповец, - это ясно, он ведь
сказал, что там остались его рукописи. Значит, мы получаем человека в
Берлине... Это удача. Только не торопиться, - повторил он себе, - только
не торопиться".
- Ну, я благодарен вам, - сказал Плейшнер, поднимаясь. - Кофе
действительно прекрасен, а с холодной водой - тем более.
- Вы уже сообщили ему о том, что благополучно устроились, или хотите,
чтобы это сделал я?
- Вы можете сделать это через своих товарищей?
"Коммунист, - отметил для себя гестаповец. - Это интересно, черт
возьми!"
- Да, я сделаю это через товарищей. А вы со своей стороны
проинформируйте его. И не откладывайте.
- Я хотел это сделать сегодня же, но нигде не было той почтовой
марки, которую я должен наклеить на открытку.
- Послезавтра я приготовлю для вас нужную марку, если ее нет в
продаже. Что там должно быть изображено?
- Покорение Монблана... Синего цвета. Обязательно синего цвета.
- Хорошо. Открытка у вас с собой?
- Нет. В отеле.
- Это плохо. Нельзя ничего оставлять в отеле.
- Что вы, - улыбнулся Плейшнер, - это обычная открытка, я купил в
Берлине десяток таких открыток. А текст я запомнил, так что никакой
оплошности я не допустил...
Пожимая в прихожей руку Плейшнера, человек сказал:
- Осторожность и еще раз осторожность, товарищ. Имейте в виду: здесь
только кажущееся спокойствие.
- Он предупреждал меня. Я знаю.
- На всякий случай оставьте свой адрес.
- "Вирджиния". Пансионат "Вирджиния".
- Там живут американцы?
- Почему? - удивился Плейшнер.
- Английское слово. Они, как правило, останавливаются в отелях со
своими названиями.
- Нет. По-моему, там нет иностранцев.
- Это мы проверим. Если увидите меня в вашем пансионате, пожалуйста,
не подходите ко мне и не здоровайтесь - мы не знакомы.
- Хорошо.
- Теперь так... Если с вами произойдет что-то экстраординарное,
позвоните по моему номеру. Запомните. - И он два раза произнес цифры.
- Да, - ответил Плейшнер, - у меня хорошая память. Латынь тренирует
память лучше любой гимнастики.
Выйдя из парадного, он медленно перешел улицу. Старик в меховом
жилете закрывал ставни своего зоомагазина. В клетках прыгали птицы.
Плейшнер долго стоял возле витрины, рассматривая птиц.
- Хотите что-нибудь купить? - спросил старик.
- Нет, просто я любуюсь вашими птицами.
- Самые интересные у меня в магазине. Я поступаю наоборот. - Старик
был словоохотлив. - Все выставляют на витрине самый броский товар, а я
считаю, что птицы - это не товар. Птицы есть птицы. Ко мне приходят многие
писатели - они сидят и слушают птиц. А один из них сказал: "Прежде чем я
опущусь в ад новой книги, как Орфей, я должен наслушаться самой великой
музыки - птичьей. Иначе я не смогу спеть миру ту песню, которая найдет
свою Эвридику..."
Плейшнер вытер слезы, внезапно появившиеся у него на глазах, и
сказал, отходя от витрины:
- Спасибо вам.
12.3.1945 (02 часа 41 минута)
- Почему нельзя включить свет? Кого вы испугались? - спросил Штирлиц.
- Не вас, - ответил Холтофф.
- Ну, пошли на ощупь.
- Я уже освоился в вашем доме. Тут уютно и тихо.
- Особенно когда бомбят, - хмыкнул Штирлиц. - Поясница болит
смертельно - где-то меня здорово просквозило. Сейчас я схожу в ванную за
аспирином. Садитесь. Дайте руку - здесь кресло.
Штирлиц зашел в ванную и открыл аптечку.
- Я вместо аспирина выпью в темноте слабительное, - сказал он,
вернувшись в комнату, - давайте опустим шторы, они у меня очень плотные, и
зажжем камин.
- Я пробовал опустить шторы, но они у вас с секретом.
- Да нет, просто там кольца цепляются за дерево. Сейчас я все сделаю.
А что случилось, старина? Кого вы так боитесь?
- Мюллера.
Штирлиц занавесил окна и попытался включить свет. Услышав, как
щелкнул выключатель, Холтофф сказал:
- Я вывернул пробки. Очень может статься, у вас установлена
аппаратура.
- Кем?
- Нами.
- Смысл?
- Вот за этим я к вам и пришел. Разводите свой камин и садитесь: у
нас мало времени, а обсудить надо много важных вопросов.
Штирлиц зажег сухие дрова. В камине загудело - это был какой-то
странный камин: сначала он начинал гудеть и, только нагревшись как
следует, затихал.
- Ну? - сев в кресло, ближе к огню, спросил Штирлиц. - Что у вас,
дружище?
- У меня? У меня ничего. А вот что будете делать вы?
- В принципе?
- И в принципе...
- В принципе я рассчитывал принять ванну и завалиться спать. Я
продрог и смертельно устал.
- Я пришел к вам как друг, Штирлиц.
- Ну хватит, - поморщился Штирлиц. - Что вы, словно мальчик,
напускаете туман? Выпить хотите?
- Хочу.
Штирлиц принес коньяк, налил Холтоффу и себе. Они молча выпили.
- Хороший коньяк.
- Еще? - спросил Штирлиц.
- С удовольствием.
Они выпили еще раз, и Холтофф сказал, хрустнув пальцами:
- Штирлиц, я в течение этой недели занимался вашим делом.
- Не понял.
- Мюллер поручил мне негласно проверить ваше дело с физиками.
- Слушайте, вы говорите со мной загадками, Холтофф! Какое отношение
ко мне имеет арестованный физик? Отчего вы негласно проверяли мои дела и
зачем Мюллер ищет на меня улики?
- Я не могу вам этого объяснить, сам ни черта толком не понимаю. Я
знаю только, что вы под колпаком.
- Я? - поразился Штирлиц. - Это ж идиотизм! Или наши шефы потеряли
голову в этой суматохе!
- Штирлиц, вы сами учили меня аналитичности и спокойствию.
- Это вы меня призываете к спокойствию? После того, что сказали мне?
Да, я неспокоен. Я возмущен. Я сейчас поеду к Мюллеру...
- Он спит. И не торопитесь ехать к нему. Сначала выслушайте меня. Я
расскажу вам, что мне удалось обнаружить в связи с делом физиков. Этого я
пока что не рассказывал Мюллеру, я ждал вас.
Штирлицу нужно было мгновение, чтобы собраться с мыслями и
перепроверить себя: не оставил ли он хоть каких-либо, самых, на первый
взгляд, незначительных, компрометирующих данных - в вопросах, в форме
записей ответов, в излишней заинтересованности деталями.
"Как Холтофф поведет себя? - думал Штирлиц. - Прийти и сказать, что
мной негласно занимаются в гестапо, - дело, пахнущее для него расстрелом.
Он убежденный наци, что с ним стало? Или он щупает меня по поручению
Мюллера? Вряд ли. Здесь нет их людей, они должны понимать, что после таких
разговоров мне выгоднее скрыться. Сейчас не сорок третий год, фронт рядом.
Он пришел по собственной инициативе? Хм-хм... Он не так умен, чтобы играть
серьезно. Хотя отменно хитер. Я не очень понимаю такую наивную хитрость,
но именно такая наивная хитрость может переиграть и логику, и здравый
смысл".
Штирлиц поворошил разгоравшиеся поленца и сказал:
- Ну, валяйте.
- Это все очень серьезно.
- А что в этом мире несерьезно?
- Я вызвал трех экспертов из ведомства Шумана.
Шуман, был советником вермахта по делам нового оружия, его люди
занимались проблемами расщепления атома.
- Я тоже вызывал экспертов оттуда, когда вы посадили Рунге.
- Да. Рунге посадили мы, гестапо, но отчего им занимались вы, в
разведке?
- А вам непонятно?
- Нет. Непонятно.
- Рунге учился во Франции и в Штатах. Разве трудно догадаться, как
важны его связи там? Нас всех губит отсутствие дерзости и смелости в
видении проблемы. Мы боимся позволить себе фантазировать. "От" и "до", и
ни шагу в сторону. Вот наша главная ошибка.
- Это верно, - согласился Холтофф. - Вы правы. Что касается смелости,
то спорить я не стану. А вот по частностям готов поспорить. Рунге
утверждал, что надо продолжать заниматься изучением возможностей получения
плутония из высокорадиоактивных веществ, а именно это вменялось ему в вину
его научными оппонентами. Именно они и написали на него донос, я заставил
их в этом признаться.
- Я в этом не сомневался.
- А вот теперь наши люди сообщили из Лондона, что Рунге был прав!
Американцы и англичане пошли по его пути! А он сидел у нас в гестапо!
- У вас в гестапо, - поправил его Штирлиц. - У вас, Холтофф. Не мы
его брали, а вы. Не мы утверждали дело, а вы - Мюллер и Кальтенбруннер. И
не у меня, и не у вас, и не у Шумана бабка - еврейка, а у него, и он это
скрывал...
- Да пусть бы у него и дед был трижды евреем! - взорвался Холтофф. -
Неважно, кто был его дед, если он служил нам, и служил фанатично! А вы
поверили негодяям!
- Негодяям?! Старым членам движения? Проверенным арийцам? Физикам,
которых лично награждал фюрер?
- Хорошо, хорошо. Ладно... Все верно. Вы правы. Дайте еще коньяку.
- Пробки вы не выбросили?
- Пробка у вас в левой руке, Штирлиц.
- Я вас спрашиваю о пробках электрических.
- Нет. Они там, в столике, возле зеркала.
Холтофф выпил коньяк залпом, резко запрокинув голову.
- Я стал много пить, - сказал он.
- Хотел бы я знать, кто сейчас пьет мало?
- Те, у кого нет денег, - пошутил Холтофф.
- Кто-то сказал, что деньги - это отчеканенная свобода.
- Это верно, - согласился Холтофф. - Ну а как вы думаете, что решит
Кальтенбруннер, если я доложу ему результаты проверки?
- Сначала вы обязаны доложить о результатах своей проверки Мюллеру.
Он давал приказ на арест Рунге.
- А вы его вели, этого самого Рунге.
- Я его вел, это точно - по указанию руководства, выполняя приказ.
- А если бы вы отпустили его, тогда мы уже полгода назад продвинулись
далеко вперед в создании "оружия возмездия". Это подтверждает и
штурмбанфюрер Рихтер.
- Он это может доказать?
- Я это уже доказал.
- И с вами согласны все физики?
- Большинство. Большинство из тех, кого я вызвал для бесед. Так что
же может быть с вами?
- Ничего, - ответил Штирлиц. - Ровным счетом ничего. Результат
научного исследования подтверждается практикой. Где эти подтверждения?
- Они у меня в кармане.
- Даже так?
- Именно так. Я кое-что получил из Лондона. Самые свежие новости. Это
- смертный приговор вам.
- Чего вы добиваетесь, Холтофф? Вы куда-то клоните, а куда?..
- Я готов повторить еще раз: вольно или невольно, но вы, именно вы,
сорвали работу по созданию "оружия возмездия". Вольно или невольно, но вы,
именно вы, вместо того чтобы опросить сто физиков, ограничились десятком
и, основываясь на их показаниях - а они были заинтересованы в изоляции
Рунге, - способствовали тому, чтобы путь Рунге был признан вредным и
неперспективным!
- Значит, вы призываете меня не верить истинным солдатам фюрера, тем
людям, которым верят Кейтель и Геринг, а стать на защиту человека,
выступавшего за американский путь в изучении атома?! Вы меня к этому
призываете? Вы призываете меня верить Рунге, которого арестовало гестапо,
- а гестапо зря никого не арестовывает - и не верить тем, кто помогал его
разоблачению?!
- Все выглядит логично, Штирлиц. Я всегда завидовал вашему умению
выстраивать точную логическую направленность: вы бьете и Мюллера, который
приказал арестовать Рунге, и меня, который защищает еврея в третьем
колене, и становитесь монументом веры на наших костях. Ладно. Я вам
аплодирую, Штирлиц. Я не за этим пришел. Рунге - вы позаботились об этом
достаточно дальновидно - хотя и сидит в концлагере, но живет там в
отдельном коттедже городка СС и имеет возможность заниматься теоретической
физикой. Штирлиц, сейчас я вам скажу главное: я попал в дикий переплет...
Если я доложу результаты проверки Мюллеру, он поймет, что у вас есть
оружие против него. Да, вы правы, именно он дал приказ взять Рунге. Если я
скажу ему, что результаты проверки против вас, это и его поставит под
косвенный удар. А на меня, как это не смешно, обрушатся удары с двух
сторон. Меня ударит и Мюллер и вы. Он - оттого что мои доводы надо еще
проверять и перепроверять, а вы... Ну, вы уже рассказали, как примерно вы
станете меня бить. Что мне, офицеру гестапо, делать? Скажите вы, офицер
разведки.
"Вот он куда ведет, - понял Штирлиц. - Провокация или нет? Если он
меня провоцирует, тогда ясно, как следует поступить. А если это
приглашение к танцу? Вот-вот они побегут с корабля. Как крысы. Он не зря
сказал про гестапо и про разведку. Так. Ясно. Еще рано отвечать. Еще
рано".
- Какая разница, - пожал плечами Штирлиц, - гестапо или разведка? Мы
в общем-то, несмотря на трения, делаем одно и то же дело.
- Одно, - согласился Холтофф. - Только мы славимся в мире как палачи
и громилы, мы - люди из гестапо, а вы - ювелиры, парфюмеры, вы
политическая разведка. Вы нужны любому строю и любому государству, а мы
принадлежим только рейху: с ним мы или поднимемся, или исчезнем...
- Вы спрашиваете меня, как поступить?
- Да.
- Ваши предложения?
- Сначала я хочу выслушать вас.
- Судя по тому, как вы выворачивали пробки и как вы просили меня
опустить шторы...
- Шторы предложили опустить вы.
- Да? Черт возьми, мне казалось, что это ваше предложение... Ладно,
не в этом суть. Вы хотите выйти из игры?
- У вас есть "окно" на границе?
- Допустим.
- Если мы уйдем втроем к нейтралам?
- Втроем?
- Да. Именно втроем: Рунге, вы и я. Мы спасем миру великого физика.
Здесь его спас я, а организовали бегство - вы. А? И учтите: под колпаком
вы, а не я. А вы знаете, что значит быть под колпаком у Мюллера. Ну? Я жду
ответа.
- Хотите еще коньяку?
- Хочу.
Штирлиц поднялся, не спеша подошел к Холтоффу, тот протянул рюмку, и
в этот миг Штирлиц со всего размаха ударил его по голове граненой
бутылкой. Бутылка разлетелась, темный коньяк полился по лицу Холтоффа.
"Я поступил правильно, - рассуждал Штирлиц, выжимая акселератор
"хорьха". - Я не мог поступить иначе. Даже если он пришел ко мне искренне
- все равно я поступил верно. Проиграв в частном, я выиграл нечто большее
- полное доверие Мюллера".
Рядом, привалившись к дверце, обтянутой красной кожей, полулежал
Холтофф. Он был без сознания.
Холтофф, когда говорил, что Мюллер сейчас спит, был не прав. Мюллер
не спал. Он только что получил сообщение из центра дешифровки: шифр
русской радистки совпадал с шифром, который пришел в Берн. Таким образом,
предположил Мюллер, русский резидент начал искать новую связь - либо
решив, что его радисты погибли во время бомбежки, либо почувствовав, что с
ними что-то случилось. При этом Мюллер старался все время выводить за
скобки эти злосчастные отпечатки пальцев на русском передатчике и трубке
телефона специальной связи с Борманом. Но чем настойчивее он выводил это
за скобки, тем больше злосчастные отпечатки мешали ему думать. За двадцать
лет работы в полиции у него выработалось особое качество: он поначалу
прислушивался к чувству, к своей интуиции, а уже после перепроверял это
свое ощущение аналитической разработкой факта. Он редко ошибался: и когда
служил Веймарской республике, избивая демонстрации нацистов, и когда
перешел к нацистам и начал сажать в концлагеря лидеров Веймарской
республики, и когда выполнял все поручения Гиммлера, и позже, когда он
начал тяготеть к Кальтенбруннеру, - чутье не подводило его. Он понимал,
что Кальтенбруннер вряд ли забыл поручение, связанное со Штирлицем.
Значит, что-то случилось, и, видимо, на высоком уровне. Но что случилось и
когда - Мюллер не знал. Поэтому-то он и поручил Холтоффу поехать к
Штирлицу и провести спектакль: если Штирлиц назавтра пришел бы к нему и
рассказал о поведении Холтоффа, он мог бы спокойно положить дело в сейф,
считая его законченным. Если бы Штирлиц согласился на предложение
Холтоффа, тогда он мог с открытыми картами идти к Кальтенбруннеру и
докладывать ему дело, опираясь на данные своего сотрудника.
"Так... - продолжал думать он. - Ладно. Дождемся Холтоффа, там будет
видно. Теперь о русской "пианистке". Видимо, после того как ее шеф начал
искать связь через Швейцарию, к девке можно применить наши методы, а не
душеспасительные беседы Штирлица. Не может быть, чтобы она была просто
орудием в руках у своих шефов. Она что-то должна знать. Практически она не
ответила ни на один вопрос. А времени нет. И ключ от шифра, который пришел
из Берна, тоже может быть у нее в голове. Это наш последний шанс".
Он не успел додумать: дверь отворилась, и вошел Штирлиц. Он держал
под руку окровавленного Холтоффа - его запястья были стянуты за спиной
маленькими хромированными наручниками.
В дверях Мюллер заметил растерянное лицо своего помощника Шольца и
сказал:
- Вы с ума сошли, Штирлиц!
- Я в своем уме, - ответил Штирлиц, брезгливо бросая в кресло
Холтоффа. - А вот он либо сошел с ума, либо стал предателем.
- Воды, - разлепил губы Холтофф. - Дайте воды!
- Дайте ему воды, - сказал Мюллер. - Что случилось, объясните мне
толком?
- Пусть сначала он все объяснит толком, - сказал Штирлиц. - А я лучше
все толком напишу.
Он дал Холтоффу выпить воды и поставил стакан на поднос, рядом с
графином.
- Идите к себе и напишите, что вы считаете нужным, - сказал Мюллер. -
Когда вы сможете это сделать?
- Коротко - через десять минут. Подробно - завтра.
- Почему завтра?
- Потому что сегодня у меня есть срочные дела, которые я обязан
доделать. Да и потом, он раньше не очухается. Разрешите идти?
- Да. Пожалуйста, - ответил Мюллер.
И Штирлиц вышел. Мюллер освободил запястья Холтоффа от наручников и
з...
