Джон Стейнбек. Путешествие с Чарли в поисках Америки
страница №10
...лышка снова предстанет перед своими хулителями. Я был в НовомОрлеане, городе, славном своими ресторанами. Я знаю их все, и во многих из
них знают меня. Но появиться сейчас в "Галлатуаре" и заказать там омлет и
шампанское было бы так же невозможно, как плясать на чьей-нибудь могиле.
Одного того, что описываешь все это, вполне достаточно, чтобы снова
почувствовать отчаянную, томительную тошноту. Я не собираюсь кого-нибудь
позабавить своими описаниями. Меня самого это, во всяком случае, нисколько
не забавляет.
Я купил дешевый сэндвич и выехал за город. Вскоре нашлось славное
местечко, где можно было сидеть, жевать и, как того требовала моя душа,
задумавшись, смотреть на темного, медленно и величаво катящего свои волны
Отца Вод <Так называют американцы реку Миссисипи.>. Чарли не захотел бегать
и сел рядом со мной, плечом к моему колену, а так бывает, только когда я
болею. Значит, мне и в самом деле нездоровилось от тоски.
Я совсем потерял счет времени, но вскоре после того, как солнце стало
клониться к закату, на дороге появился какой-то человек, и мы с ним
поздоровались. Он был хорошо одет, далеко не молод. Лицо - какие писал Эль
Греко, со взвеянными ветром тонкими седыми волосами и полоской седых усов.
Я пригласил его посидеть со мной, он согласился. Тогда я пошел в свой
домик, поставил кофейник на огонь и, вспомнив, какой кофе любил Руарк
Брэдфорд, удвоил заварку: две столовые ложки верхом на каждую чашку и еще
две верхом на кофейник. Потом разбил яйцо, желток отделил, а белок вместе со
скорлупой пустил в кофейник, ибо это лучший способ придать блеск кофе, чтобы
оно отсвечивало в струе. Было холодно, и ночь близилась холодная, так что
мое варево, переходя все стадии от холодной воды до крутого кипятка,
распространяло вокруг приятный запах, успешно соревнующийся со всеми прочими
приятными запахами, какие только есть на свете.
Мой гость сидел такой довольный и грел руки о пластмассовую чашку.
- Судя по номерному знаку, вы нездешний, - сказал он. - Кто же вас
научил варить кофе?
- Эту науку мне преподали давным-давно. В то время были на земле
исполины, - ответил я. - Но по их рецепту зерна должны быть поджаристее, и
еще не мешало бы чуточку цикория для пикантности.
- Да-а, все знаете, - оказал он. - Выходит, вы все-таки здешний. И
диаболо сможете приготовить?
- Для гостей - пожалуйста. А вы сам новоорлеанец?
- У меня в роду несколько поколений новоорлеанцев. Но ручаться я могу
только за тех, что на кладбище Сен-Луис под рубрикой "Здесь покоится...".
- Так, понятно. Значит, вы вот из каких - из коренных. Очень рад, что
мы с вами встретились. Сен-Луис я знаю, когда-то даже коллекционировал
тамошние эпитафии.
- Вот как, сэр! Тогда вы должны помнить ту курьезную.
- Если это та самая, то я ее даже пытался выучить наизусть. Начинается
она... "Увы, увы! Ты наповал на небо..."
- Совершенно верно. Роберт Джон Крессуэл, скончался в 1845 году в
возрасте 26 лет.
- Эх, жалко, забыл, как дальше.
- Клочок бумаги у вас найдется? Записывайте.
И когда я положил блокнот на колени, он сказал:
- "Увы увы ты наповал на небо вкусивши гадостей земных и водно часье
ввысь воск парил от всех своих нуждежд а нам свою болонку пре под нос мол ах
тяжка ты дуля в земной удоли смертного".
- Изумительно! - сказал я. - Такое мог сочинить Льюис Кэрролл. Я почти
все понимаю.
- Это всем понятно. Вы путешествуете не по делам, а ради удовольствия?
- Так мне казалось до сегодняшнего дня. Я видел ваших "заводил".
- А-а, - сказал он, и какая-то тяжесть и тьма придавили его.
- Что же будет?
- Не знаю. Просто не знаю. Не решаюсь даже думать об этом. И почему мне
надо об этом думать? Я старик. Пусть другие этим займутся.
- А конечная цель все-таки будет достигнута?
- Да, безусловно. Но средства, средства, которые к ней ведут! Впрочем,
вы северянин. Вас это не касается.
- По-моему, это нас всех касается. Не суживайте проблему. Я налью вам
еще чашку, и мы поговорим. Хорошо? У меня твердой позиции в этом вопросе
нет. Вот я и хочу послушать.
- Ничего нового вы не услышите, - сказал он. - Эта проблема меняется в
зависимости от того, кто вы, и откуда вы, и что вы чувствуете. Не думаете, а
именно чувствуете. Вам не понравилось то, что вы видели?
- А вам нравится?
- Может быть, даже еще меньше, так как я знаю тяжкое прошлое этой
проблемы и предвижу ее зловонное будущее. Простите за грубое слово, сэр, но
другого не подберешь.
- Негры хотят стать людьми. Вы против этого?
- Что вы, сэр! Боже избави! Но для того, чтобы стать людьми, им
придется воевать с теми, кому этого недостаточно.
- Другими словами, негры малым не удовольствуются?
- Неужели вы бы удовольствовались на их месте? А кто удовольствуется?
- Вы бы хотели, чтобы они стали людьми?
- Да. Но понять это мне будет трудно. У меня слишком многие "здесь
покоятся". Как бы вам объяснить? Ну, вот, допустим, ваша собака... она,
кажется, очень умная.
- Да, очень.
- Допустим, ваш пес умеет говорить и стоять на задних лапах. Допустим,
он и во всех прочих смыслах молодчина. И, может быть, вы пригласите его к
обеду... Но увидеть в нем представителя людского племени... это как?
- То есть, что я скажу, если моя сестра выйдет за него замуж?
Он засмеялся.
- Я только стараюсь вам втолковать, насколько трудно человеку изменить
свое отношение к вещам. И поверьте, неграм будет так же трудно смотреть
по-другому на нас, как и нам на них. Да это не ново. Это дело давнее.
- Как бы там ни было, а такие темы лишают нашу беседу удовольствия,
будто сливки с нее снимают.
- Совершенно справедливо, сэр. Я, вероятно, представляю собой то, что у
вас именуется мыслящим южанином. Как видите, оскорбление я принимаю за
комплимент. Так вот, мне, пребывающему в качестве такого новоиспеченного
гибрида, видно на века вперед. В Африке и в Азии это уже начинается.
- Что - поглощение? Негры как таковые исчезнут?
- Если они превзойдут нас количеством, то исчезнем мы, а вернее всего,
вместо них и вместо нас возникнет нечто новое.
- А тем временем?
- Вот это меня и страшит, сэр, - что будет тем временем. Древние
отдавали любовь и войну в руки богов, близких друг другу. И это не случайно,
сэр. Это говорит о глубоком знании человеческой натуры.
- Вы рассуждаете здраво.
- Те, кого вы сегодня видели, вовсе не рассуждают. Они, чего доброго,
приведут одного из богов в состояние боевой готовности.
- Значит, вы думаете, что миром тут не кончится?
- Я не знаю! - воскликнул он. - И это хуже всего. Я просто ничего не
знаю. Иной раз мне хочется поскорее воспользоваться своим законным правом на
титул "здесь покоится...".
- Давайте поедем дальше вместе. Вы тоже путешествуете?
- Нет. У меня здесь небольшой участок, вон за той рощицей. Я частенько
сюда наезжаю и живу подолгу. Все больше почитываю - стариков. Смотрю,
любуюсь... тоже разной стариной. Таков мой способ бегства от вопросов,
которые меня страшат.
- Все мы в некоторой степени от чего-нибудь убегаем.
Он улыбнулся.
- Хозяйство у меня ведут двое негров - муж и жена, такие же старики,
как и я. И иногда по вечерам мы все забываем. Они перестают завидовать мне,
а я забываю, что могу вызывать зависть. И тогда мы - всего лишь три
славных... существа. Живем друг подле друга и нюхаем цветочки.
- Существа, - повторил я. - Интересно... Не человек и скотина, не
черные и белые, а славные существа. Моя жена рассказывала мне про одного
древнего старичка, который жаловался: "В прежние времена у негров души не
было. Оно и лучше и проще. А теперь совсем с толку собьешься".
- Вполне вероятно, хотя я таких времен не помню. По-моему, эту
унаследованную нами вину мы можем разрезать на части, как именинный пирог,
пусть всем достанется поровну, - сказал он и замолчал. Если бы не седые усы,
вылитый "Святой Павел" Эль Греко с книгой в руках. - Мои предки, конечно,
были рабовладельцами, но ваши, наверно, ловили рабов и продавали их нам.
- Я из пуританского племени, а на них это очень похоже.
- Если силой принудить живое существо жить и работать, как скотина,
надо и думать о нем, как о скотине, иначе, представив себя на его месте, вы
просто сойдете с ума. Определите ему полочку в вашем сознании и тогда можете
за свои чувства не беспокоиться. - Он перевел взгляд к реке, и на ветру его
белые волосы встали дымком над головой. - Если в вашем сердце есть хоть
капля добродетелей человеческих - отваги и способности гневаться, - тогда
опасный зверь будет страшить вас и вам суждено всегда жить в страхе, потому
что сердце ваше наделено еще умом, находчивостью и уменьем скрывать то я
другое до поры до времени. Тогда вам остается только одно: подавить в негре
эти человеческие добродетели и превратить его в покорную скотину. А если вы
с колыбели внушите своему ребенку, что негр - скотина, он не будет мучиться
вашими сомнениями.
- Мне говорили, будто в прежние времена добрый негр пел, плясал и был
всем доволен.
- Да. А еще он бегал от своих хозяев. И довольно часто, судя по
специальным законам о побегах.
- Вы не похожи на южанина. У нас на Севере представляют их несколько
иначе.
- Может быть, и не похож. Но я не один такой. - Он встал и отряхнул
брюки кончиками пальцев. - Да... не один.. Ну а теперь я пойду к моим
славным существам.
- Я не спросил вашего имени и сам не назвался.
- Здесь Покоится, - сказал он. - Мсье Здесь Покоится - семья у нас
большая, фамилия самая распространенная.
Когда он ушел, что-то сладостное прильнуло ко мне, как музыка, если
только музыка может ласкать кожу холодком.
Для меня этот день стал чем-то большим, чем просто день, и он не
выдержал бы сравнения ни с какими другими днями моей жизни. Я чувствовал,
что дальше ехать не следует, так как прошлую ночь спать мне пришлось мало. Я
очень устал, но иной раз усталость может и посоветовать что-то и заставить
действовать. Меня она заставила налить полный бак горючего и посоветовала
остановиться и посадить в машину старого негра, который, тяжело волоча ноги,
брел по кромке травы вдоль бетонированного шоссе. Он согласился неохотно,
словно только потому, что не нашел в себе сил отказаться. Одежда на нем была
мятая, поношенная, рабочая куртка засалилась от долгой носки. Его темное,
кофейного цвета лицо бороздил перекрест тысячи мелких морщин, ободки нижних
век были красные, как у ищейки. Он сложил на коленях руки, бугристые,
узловатые, точно сучья вишневого дерева, и слился со спинкой сиденья, как бы
вобрав в себя контуры тела, чтобы занимать поменьше места.
Он ни разу не посмотрел на меня. Ни на меня, ни по сторонам. Но спросил
сразу же:
- Не укусит, капитан-сэр?
- Нет. Он добрый.
После долгого молчания я спросил:
- Как живется-то?
- Хорошо, очень хорошо, капитан-сэр.
- Ну а что вы скажете обо всех этих делах?
Он молчал.
- Я про школы, про сидячие забастовки.
- Я ничего не знаю, капитан-сэр.
- На ферме работаете?
- Да. Сбор хлопка, сэр.
- Ну и как, на жизнь хватает?
- Я живу хорошо, капитан-сэр.
Некоторое время мы ехали молча. Дорога шла берегом; тропическая трава и
деревья были жухлые и печальные после свирепых заморозков. И я сказал,
обращаясь больше к самому себе, чем к нему:
- В конце концов почему вы должны доверять мне? Вопрос - это западня,
ответил - и угодил в нее ногой.
Мне вспомнился один случай - дело было в Нью-Йорке, и я вдруг решил
рассказать ему об этом, но тут же раздумал, потому что увидел уголком глаза,
как он отстранился от меня и прижался к дверце кабины. Однако воспоминание
не хотело уходить.
Я жил тогда в маленьком кирпичном домике в Манхэттене и, будучи
временно платежеспособным, держал слугу-негра. Через улицу, на углу, был бар
и ресторан. Однажды зимой, в сумерках, я стоял у окна, глядя на улицу, и
вдруг увидел, как из бара вышла пьяная женщина, поскользнулась на
обледенелом тротуаре и упала навзничь. Она попыталась подняться, но снова
упала и так и осталась лежать, пьяно выкрикивая что-то. В эту минуту негр,
который служил у меня, показался из-за угла, увидел пьяную и, стараясь
держаться от нее как можно дальше, тут же перебежал на другую сторону.
Когда он вошел ко мне, я сказал:
- Я видел, как ты смылся. А почему бы не помочь женщине?
- Да ведь она пьяная, сэр, а я негр. Если бы я только дотронулся до
нее, начался бы крик - насилуют! Соберется толпа, и кто мне поверит?
- Быстро должна голова работать, чтобы так сразу смыться.
- Да нет, сэр, - сказал он. - Я уже давно эту науку прохожу - как быть
негром.
И вот теперь, сидя в своем Росинанте, я, дурак-дураком, пытался
разрушить то, что было выработано всей жизнью.
- Больше ни о чем вас не буду спрашивать, - сказал я. Но он беспокойно
заерзал на сиденье.
- Будьте любезны, капитан, высадите меня. Я тут неподалеку живу.
Я ссадил его и увидел в зеркало, что он снова побрел вдоль шоссе. Жил
он, конечно, совсем не в этих местах, но идти пешком было безопаснее, чєм
ехать со мной.
Усталость сморила меня, и я остановился в уютном мотеле. Кровати там
были хорошие, но уснуть я так и не мог. Перед моими глазами мелькали
физиономии "заводил" и человек в сером костюме, но чаще всего появлялся
старик, отсевший от меня как можно дальше, точно боясь заразиться, - а
может, я и в самом деле был заразный. Я приехал сюда, чтобы узнать, что
здесь происходит. И что же я узнал? За все эти дни была ли хоть одна минута,
свободная от напряженности, от груза беспощадного страха? Я, как новичок в
здешних местах, конечно, чувствовал все это острее, но и напряженность и
страх были- не со мной же они сюда приехали. Все здесь, и белые и черные,
жили в атом и этим дышали - все до одного, все возрасты, все профессии, все
классы. Им некуда было деваться от того, что стало неизбежностью их жизни. И
это повышало давление в котле до предела. Неужели же ничто не отвратит
взрыва?
Я очень плохо представляю себе вою картину в целом. Во время второй
мировой войны мне не так уж много пришлось всего повидать - одну десантную
операцию из ста, несколько разрозненных боевых эпизодов, несколько тысяч
убитых, когда их насчитывались миллионы. Но все же и увиденного и
прочувствованного оказалось вполне достаточно, и я убедился, что война не
осталась для меня незнакомкой. Так и здесь - какой-нибудь незначительный
случай, две-три встречи... но дыхание страха чувствуешь повсюду. Мне
хотелось уйти от всего этого. Позиция труса? Может быть. А еще трусливее
отрицать свою трусость. Но ведь люди живут здесь. Для них такой образ жизни
неизменен, другого они не знали и конца ему не ждут. Истэндские дети в
Лондоне теряли сон, когда бомбежка прекращалась, нарушая привычный для них
порядок вещей
Я вертелся в постели с боку на бок, и под конец Чарли потерял терпение
и несколько раз сердито сказал мне "фтт". Но у Чарли нет наших проблем. Он
не той породы, которая настолько умна, что способна расщепить атом, но не
способна жить в мире с себе подобными. Чарли даже не знает, что такое раса,
и его совершенно не волнует вопрос о замужестве его сестер. Как раз
наоборот. Однажды Чарли влюбился в таксу - роман с расовой точки зрения
предосудительный, с физической - нелепый и с технической - немыслимый. Но
Чарли презрел все это. Он любил пылко и не сдавал позиций. Трудно было бы
объяснить собаке те добрые, высокоморальные побуждения, повинуясь которым
тысячи человеческих существ сошлись в одно место, чтобы предать анафеме
одного крохотного человечка. Мне случалось ловить во взгляде собак
мимолетное недоуменное презрение, и я убежден, что, по сути-то дела, они
считают людей психами.
На следующий день не я выбрал своего первого пассажира - он сам ко мне
напросился. Он сидел на табуретке рядом со мной и ел котлету, близнеца
которой я держал на вилке. Ему было лет тридцать-тридцать пять. Высокий,
худощавый, приятной внешности. Волосы длинные, гладкие, почти пепельного
цвета, и он, видимо, гордился ими, так как, сам того не замечая, то и дело
причесывал их карманным гребешком. Его костюм из легкой серой материи был
по-дорожному помят и не отличался чистотой, пальто он держал переброшенным
через плечо. Узел галстука неярких разводов был сдвинут у него вниз, что
позволило открыть ворот белой рубашки. Такого чисто южного выговора я еще ни
у кого не слышал. Он поинтересовался, куда я еду, и, узнав, что мне в
сторону Джексона и Монтгомери, попросился со мной. При виде Чарли он. решил,
что у меня в машине сидит "черномордый". Эта фраза стала уже стереотипной.
Мы удобно устроились в кабине. Он провел по волосам гребешком и
похвалил моего Росинанта.
- Я сразу догадался, - сообщил он мне, - что вы с Севера.
- У вас тонкий слух. - Казалось бы, мой ответ звучал иронически.
- Да, я человек бывалый, - подтвердил он.
Вероятно, в том, что произошло, мне надо винить самого себя. Если бы я
держал язык за зубами, то, может, узнал бы что-нибудь интересное. Но
бессонная ночь, затянувшееся путешествие и мое нервное состояние сделали
свое дело. Кроме того, близилось Рождество, и я задумывался о доме чаще, чем
это было мне полезно.
Мы выяснили, что я путешествую ради собственного удовольствия, а он - в
поисках работы.
- Вы с низовья едете, - сказал он. - Видели, что творится в Новом
Орлеане?
- Да, видел.
- Ну, молодчины! Особенно эта Нелли. Вот дает жизни!
- Да.
- Просто сердце радуется, на них глядя. Есть, значит, люди, которые
выполняют свой долг.
Вот тут-то я и не выдержал. Мне бы хмыкнуть, и пусть он вкладывает в
мое хмыканье любой смысл. Но коварный червячок злобы вдруг зашевелился у
меня где-то в самом нутре.
- По-вашему, они делают это из чувства долга?
- А как же? И дай им бог здоровья! Должен же кто-то гнать этих
черномордых поганцев из наших школ. - Готовность к самопожертвованию,
подвигнувшая "заводил" на столь высокие деяния, переполнила его восторгом. -
Приходит такое время, когда человеку надо сесть и как следует обо всем
подумать, и вот подумаешь-подумаешь и решишь отдать жизнь за свои убеждения.
- И вы на это решились?
- Да. И не я один, таких много.
- Каковы же ваши убеждения?
- Не допущу, чтобы мои дети ходили в одну школу с черномордыми. Да,
сэр. Жизни своей не пожалею, но сначала уложу десяток-другой этих поганцев.
- Сколько же у вас детей?
Он круто повернулся ко мне.
- Детей у меня пока нет, но будут, и не пойдут они в одну школу с
черномордыми.
- А жизнь вы отдадите до или после того, как у вас заведутся дети?
Мне приходилось смотреть вперед, на дорогу, и я только краем глаза
увидел его физиономию-выражение у нее, прямо скажу, было пренеприятное.
- А вы, видно, за черных! Так и следовало ожидать. Смутьяны! Приезжают
сюда и учат нас жить. Нет, мистер, этот номерок вам не пройдет! Мы за
коммунистами, за негритянскими заступничками, глядим в оба.
- Я просто нарисовал себе мысленно картину, как вы отважно жертвуете
жизнью.
- Прав я был! Вы за черных горой.
- Нет, я не за черных и не за белых, если среди белых попадаются такие
вот благородные дамочки, как ваши заводилы.
Он почти вплотную приблизил ко мне свое лицо.
- Хотите знать, что я о вас думаю?
- Нет. Этих словечек мы вчера от Нелли наслушались. - Я притормозил и
свел Росинанта с шоссе.
Он опешил.
- Почему вы остановились?
- Вылезайте, - сказал я.
- Что вам, приспичило, что ли?
- Да, приспичило. Избавиться от вас. Вылезайте.
- Силой заставите?
Я сунул руку между дверцей и сиденьем, где у меня ничего не было.
- Ладно, ладно, - сказал он и вылез, да так хлопнул дверцей, что Чарли
взвыл от возмущения.
Я тут же дал газ, но услышал сзади его крики и в зеркале увидел
перекошенное ненавистью лицо и брызжущий слюной рот. Он орал: "Ты за черных!
За черных!" - орал, пока мне его было видно и еще после Бог знает сколько
времени. Правда, я сам его довел, но что с собой поделаешь! Когда начнут
вербовать миротворцев, меня пусть обходят стороной - от таких, как я, проку
будет мало.
Между Джексоном и Монтгомери я подвез еще одного пассажира. Это был
молодой студент-негр с резкими чертами лица, переполненный, как мне
показалось, каким-то яростным нетерпением. В боковом кармане у него торчали
три авторучки, внутренний оттопыривался, набитый бумагами. Я узнал, что он
студент, от него самого. Он держался настороженно. Однако номерной знак и
мое произношение подействовали на него успокаивающе, насколько он вообще мог
пребывать в покое.
Мы заговорили о сидячих забастовках. Он участвовал и в них и в бойкоте
автобусов. Я рассказал ему о том, что видел в Новом Орлеане. Он там бывал.
То, что меня так поразило, для него не было неожиданностью.
Наконец мы заговорили о Мартине Лютере Кинге <Американский
проповедник-негр, последователь идей индийского политического деятеля Ганди,
в 1968 году убит расистами.> и его проповеди пассивного, но неослабного
сопротивления.
- Это слишком долго, - сказал он. - Сколько времени даром уйдет!
- Но улучшения есть, улучшения происходят непрестанно. Ганди доказывал,
что только это оружие и может принести победу в борьбе с насилием.
- Знаю, знаю. Все это я учил. Успехи у нас по капле, а время идет и
идет. Я хочу, чтобы было скорее, мне нужно действие... сейчас, сию минуту.
- Так можно загубить все.
- Я успею состариться, прежде чем стану человеком. Так и умереть
успеешь.
- Это верно. Ганди умер. А много таких, как вы, - которые хотят
действовать?
- Да. Такие есть... есть кое-кто, а сколько - не берусь сказать.
Мы тогда о многом переговорили. Этот человек знал, что ему нужно, он
был горячий, напряженный, и его ярость вырывалась наружу, только тронь. Но
когда я ссадил его в Монтгомери, он вдруг сунул голову в кабину моего
Росинанта и засмеялся.
- Мне стыдно, - сказал он. - Нельзя же быть таким эгоистом. Но я хочу
это увидеть... Живой, а не мертвый. Здесь, у нас! При жизни хочу! И
поскорее! - Он круто повернулся, вытер глаза ладонью и быстро зашагал прочь.
У нас высказывается и печатается столько всяких мнений и суждений - и
во время выборов и путем опроса наших граждан, - что иной раз и в газете не
сразу разберешь, где желаемое, а где факты. Так вот, учитывая все это, я
хочу, чтобы меня поняли правильно. Я не собирался показывать здесь и,
по-моему, не показал ничего такого, что можно было бы счесть поперечным
разрезом нашего Юга. Следовательно, у читателей нет повода сказать: "Он
думает, будто дал подлинную картину жизни в Южных штатах". Нет, этого я не
думаю. Здесь записано то, что говорили мне два-три человека и что я видел
сам. Типичны ли мои собеседники и можно ли из всего этого сделать
какие-нибудь выводы, я не знаю. Мне ясно другое: в тех местах тревожно, и
людям там приходится нелегко. И еще мне ясно, что разрешение этого вопроса
дастся не сразу и не просто. Я повторяю следом за мсье Здесь Покоится: дело
не в цели, дело в том, как отчаянно трудно выбрать средства, которые к этой
цели ведут.
В начале своего повествования я пытался разобраться в природе
путешествий как таковых и говорил, что каждое из них - это вещь в себе,
каждое неповторимо индивидуально и что двух одинаковых не бывает. Я
размышлял по этому поводу с оттенком изумления, пораженный той силой, с
какой проявляется индивидуальность путешествий, и под конец пришел к
следующему выводу: не люди командуют путешествиями, а путешествия - людьми.
Впрочем, вопроса о жизнеспособности наших странствий я не касался. Это
величина переменная, и определить ее заранее, пожалуй, невозможно. Разве нам
не известны случаи, когда поездка лишалась души и умирала прежде, чем путник
успевал вернуться домой? И наоборот: многие путешествия живут и продолжают
жить после того, как движение во времени и в пространстве закончилось.
Я помню, одного человека в Салинасс, который в пожилые годы съездил в
Гонолулу и обратно, и эта поездка длилась до конца дней его. Мы видели, как
он сидит у себя на веранде и, прищурив, полузакрыв глаза, покачиваясь в
качалке, все едет и едет в Гонолулу.
Моя собственная поездка началась задолго до отъезда и кончилась до
того, как я вернулся домой. И я точно знаю, когда и где это случилось.
Недалеко от Абингдона в штате Виргиния, в той его части, которая зовется
Собачья Ляжка, в ветреный день, в четыре часа пополудни, без всякого
предупреждения, не попрощавшись, не сделав мне ручкой, мое путешествие
исчезло и бросило меня на произвол судьбы далеко от дома. Я звал его,
пытался догнать - глупая, безнадежная затея, ибо оно кончилось решительно и
бесповоротно.
Дорога превратилась в нескончаемую бетонную ленту, деревья сливались в
зеленое пятно, холмы стали препятствием, люди - просто-напросто движущимися
фигурками с головой, но без лица. Чем бы меня ни кормили в пути, мне все
казалось, что я хлебаю суп, даже когда его действительно приходилось
хлебать. Постель в Росинанте так и стояла незастеленная. Я забирался в нее
когда придется и спал, не соблюдая никакого режима. Газовую плитку не
зажигал. Хлеб валялся у меня в шкафу, покрываясь плесенью. Миля за милей
катились подо мной неопознанные, ненужные мне.
Я знал, что было холодно, но не чувствовал этого, я знал, что места, по
которым мы проезжали, должны быть прекрасны, но не видел их. Я вслепую,
эдаким бульдозером проутюжил Западную Виргинию, ворвался в Пенсильванию и
втиснул Росинанта в большую, широкую автомагистраль. Ночь, день, расстояния
- ничего этого для меня не существовало. Я, наверно, останавливался, чтобы
залить бак бензином, выгулять и покормить Чарли, поесть, поговорить по
телефону, но память моя ничего этого не сохранила.
Странное дело! До Абингдона в штате Виргиния я могу крутить свою
поездку, точно киноленту, в обратном направлении. Почти все помню: чуть не
каждое лицо, дерево, каждый пригорок, цвета, и звуки, и голоса, и разные
дорожные сценки, будто они заново, по первому зову памяти разыгрываются
передо мной. После Абингдона пустота.
Дорога превратилась в серый туннель, выключенный из времени, из
событий, но в конце его маячило нечто светлое и нечто вполне реальное - моя
дорогая жена, мой дом на моей улице, моя собственная кровать. Все было там,
и я спешил туда изо всех сил. Росинант может припустить, когда нужно, но до
сих пор я его особенно не гнал. Теперь он несся вскачь, повинуясь моей
тяжелой, неумолимой ноге, и ветер только подвывал, натыкаясь на его углы.
Если вам кажется, будто я насочинял все это, то как вы объясните, что
Чарли тоже знал, когда наше путешествие кончилось? Уж он-то отнюдь не
фантазер, не раб настроений. Он спал, положив голову мне на колени, и с тех
самых пор ни разу не посмотрел в окно, ни разу не сказал "фтт", ни разу не
поднял меня ни свет ни заря. Свои естественные потребности он отправлял
точно во сне, оставляя без внимания ряды мусорных урн. Если уж это не убедит
вас в правдивости моих слов, тогда не знаю, каких еще доказательств нужно.
У Ныо-Джерси мы свернули на другую автостраду. Нервная система у меня
бездействовала, я не чувствовал усталости, пребывая в каком-то вакууме. Все
увеличивающийся поток машин, мчавшихся к Нью-Йорку, подхватил меня и понес,
и вдруг впереди - долгожданная утроба Голландского туннеля, только переехать
на другую его сторону - и я дома.
Полицейский выудил меня из змеящейся ленты машин и пригвоздил к месту.
- С бутаном в туннель не разрешается, - сказал он.
- Начальник! Да ведь он у меня отключен!
- Все равно. Правило есть правило. В туннель с газом нельзя.
И тут я сразу сник от переутомления и превратился в кисель.
- Но мне надо скорее домой! - возопил я. - Как же я теперь домой
попаду?
Полицейский отнесся ко мне по-доброму, проявив терпение. Может, у него
тоже был где-нибудь родной дом.
- Поезжайте через мост Джорджа Вашингтона или паромом.
Начинался час пик, но мягкосердечный полицейский, очевидно, угадал во
мне потенциального маньяка. Он задержал осатанелый бег машин, вывел меня из
него и подробнейшим образом объяснил, как ехать дальше. Подозреваю, что его
так и подмывало сесть за руль и проехать со мной до самого дома.
И вот я каким-то чудом оказался на хобокенском пароме, а потом на
противоположном берегу в южной части города, в ежедневном скопище загородных
жителей, как всегда суматошных, мчащихся, не глядя по сторонам, и
выскакивающих прямо из-под машин, не внемля никаким сигналам.
Эта часть Нью-Йорка превращается каждый вечер в некое подобие Памплоны
перед боем быков. Я сделал правый поворот, потом еще один, вкатил против
движения на улицу, по которой езда была односторонняя, выбрался оттуда
задним ходом, застрял на перекрестке в людском водовороте. Потом вдруг круто
свернул к тротуару, где стоянка запрещена, выключил мотор, откинулся на
спинку сиденья и захохотал, да так, что остановиться не мог. Руки и плечи у
меня заходили ходуном в трясучке.
В кабину ко мне заглянул почтенного вида полицейский с благообразной
красноватой физиономией и морозно-голубыми глазами.
- Что с вами, любезный, выпили? - спросил он.
Я сказал:
- Начальник! Вот эта махина колесила у меня по всей стране - по горам,
по долам и пустыням. И надо же: добрались мы наконец до города, где я живу,
и заплутались!
Полицейский радостно улыбнулся.
- Подумаешь, какое дело! - сказал он. - Я сам прошлой субботой в
Бруклине заплутался. Ну, говорите, куда вам?
И вот так-то странник вернулся домой.
ИСТОРИКО-ЛИТЕРАТУРНАЯ СПРАВКА
"Зима тревоги нашей" - последний роман Стейнбека. Работая над ним в
1960 году, писатель изложил свою концепцию романа в письме Паскалю Ковичи:
"... Роман - это крупное произведение художественной прозы, имеющее свою
форму, свое направление, свой ритм и, конечно, свою цель. Плохой роман
должен развлекать читателей, средний - воздействовать на их чувства, а
лучший - озарять им путь. Не знаю, сумеет ли мой роман выполнить хотя бы
одну из этих задач, но моя цель - озарять путь".
Роман вышел в свет в июне 1961 года. Он не похож ни на одно из
предыдущих произведений писателя. Место действия его - не родная, близкая
сердцу писателя Калифорния, а старинный, чинный и ухоженный городок Новой
Англии. Да и герой романа - не традиционный стейнбековский персонаж -
простой человек из народа, а отпрыск основателей городка, человек, неплохо
устроенный даже по американским понятиям, одним словом, средний
добропорядочный американец.
Стейнбека в эти годы беспокоил упадок нравов в стране, отсутствие
достойной цели. Свои мысли он выражал в письмах добрым знакомым. "Бедлам в
Вашингтоне можно сравнить только с римским туалетом для кошек. И дело не в
том, что администрация слишком цинична. Я глубоко уверен, что ни на что
лучшее они там просто не способны. А демократы, господи, демократы - делят
шкуру неубитого медведя, нет у них ни мужества, ни идей, ни платформы. Мне
бы следовало вернуться в Европу, здесь пусть все пропадает пропадом".
И в своем романе Стейнбек откровенно показывает, как современный
американский образ жизни действует на обычного добропорядочного буржуа,
толкая его на путь предательства и преступления ради погони за богатством.
Следует отметить, что Стейнбек не впервые обращается к этой теме. В
мартовском номере популярного журнал" "Атлантик мансли" за 1956 год был
опубликовав его рассказ "Как господин Хоган ограбил банк". У героя рассказа
и героя нового романа много общего. И тот, и другой работают продавцами в
магазине, оба они трудолюбивые добропорядочные граждане, оба жаждут
богатства. И один грабит банк, да так ловко, что никому и в голову не
приходит заподозрить его в атом преступлении. А другой доносит на своего
хозяина и предает друга. В результате и тот, и другой разбогатели.
Большая пресса, как обычно, оценила роман отрицательно. "Рецензии на
книгу обескуражили меня, - признавался писатель. - Они всегда действуют
обескураживающе, даже положительные, но на этот раз они слишком сильно
подействовали на меня". Ободряли писателя лишь отзывы старых друзей, мнением
которых он дорожил и кому верил. "Ваша книга мне понравилась, и я думаю, что
это лучшая ваша работа за многие годы, - писал Стейнбеку по прочтении
рукописи Ковичи. - Я читал ее с подлинным наслаждением и был рад, что вы
снова вернулись к теме социальной справедливости и рассматриваете ее не с
точки зрения бедности, а с точки зрения денег... В книге нет ни нотки
надежды, да ее н не должно там быть. Она ниспровергает преклонение перед так
называемой добродетелью, перед успехом, перед американским образом жизни.
Мало писателей атаковали эти американские понятия с такой силой. В этом
десятилетии никто, кроме вас, даже и не пытался сделать этого... Вы написали
великую книгу, Джон, и да поможет вам Бог".
... В субботу 23 сентября 1960 года Стейнбек на грузовом автомобиле
отправился в путешествие по Америке. В качестве компаньона он взял с собой
пуделя Чарли. Он пересек всю страну с востока на запад - от штата Нью-Йорк
до штата Вашингтон, проехал на юг по Калифорнии и вернулся домой через
Аризону, Нью-Мексико, Техас, Луизиану, Миссисипи, Алабаму, Теннеси,
Виргинию. В результате этой поездки появилась книга "Путешествие с Чарли в
поисках Америки".
Нарисованная писателем картина Америки фрагментарна и неполна, как
фрагментарно н неполно увиденное и услышанное им в дороге. Но из этих
фрагментов, зарисовок, отрывочных наблюдений складывается мозаичная картина
американской жизни на рубеже шестидесятых годов XX века. Путешественник
замечает перемены от штата к штату, своими собственными ушами слышит, как
"уничтожаются местные особенности речи при помощи средств связи", как
повседневная речь людей теряет местный колорит, поэтичность, идиоматичность
и превращается в "общенациональный язык, расфасованный и упакованный,
стандартный и безвкусный".
Писателя беспокоит, что исчезают местные лавки, а вместе с ними и те
места, куда собирались "обменяться мыслями и мнениями... местные умы -
носители национальных черт нашего характера". А в результате наступает
конвейерное производство не только предметов обихода и пищи, но и "наших
песен, нашего языка и в конечном счете наших душ". Так из наблюдений и
размышлений путешественника перед читателем постепенно вырастает картина
современной ему Америки, огромной страны, лишенной главного - достойной ее
цели.
