Брюс Стерлинг. Схизматрица
страница №11
...жжал, опускаясь по направляющим, и замер, коснувшись головы.В комнату вошла женщина с деревянным инструментальным чемоданчиком,
одетая в свободную медицинскую куртку, короткую юбку и забрызганные грязью
пластиковые сапоги.
— Заговорил? — спросила она. Линдсей узнал ее генолинию.
— Джулиано, — с трудом выговорил он.
Улыбнувшись, она открыла свой чемоданчик. Древние петли его скрипнули.
— Да, Абеляр, — сказала она, посылая ему взгляд.
— Маргарет Джулиано... — Он не смог понять взгляд, и это, добавив
адреналина в кровь, оживило в нем тонкую струю страха. — Катаклисты,
Маргарет... Они поместили тебя в лед.
— Правильно. — Порывшись в чемоданчике, она вынула темную конфету в
гофрированной бумажной чашечке. — Хочешь шоколадку?
Рот Линдсея заполнился слюной.
— Пожалуйста, — ответил он.
Она запихнула конфету ему в рот. Конфета была приторно-сладкой. Он с
отвращением ее разжевал.
— Мотайте отсюда, — сказала Джулиано санитарам. — Управлюсь сама.
Сверхспособные, улыбаясь, ушли. Линдсею наконец удалось проглотить
конфету.
— Еще?
— Никогда не любил консе... кон-фе-ты.
— Хороший симптом. — Она захлопнула чемоданчик, взглянула на экран
сканера и выдернула из распущенных светлых волос световой карандаш. --
Последние пять лет эти шоколадки составляли главный смысл твоей жизни.
Потрясение было сильным, но Линдсей был к нему готов. В горле
пересохло.
— Пять лет?!
— Счастье еще, что от тебя хоть что-то осталось. Лечение было долгим;
восстановить мозг после большой дозы PDKL-95 — не шутка. Дело осложняли
изменения в твоем восприятии пространства, спровоцированные Ареной. Да, это
была проблемка. И обошлось в копеечку. — Она внимательно смотрела на экран,
покусывая кончик карандаша. — Но с этим все в порядке. Счета оплатил твой
друг Уэллспринг.
Да, изменилась она поразительно. Трудно было признать Маргарет
Джулиано, аккуратную и выдержанную пацифистку из Полночной лиги, в этой
спокойной, беззаботной женщине с прилипшими к коленям травинками и грязными
распущенными волосами.
— Ты пока много не разговаривай, — сказала она. — Твое правое
полушарие управляет речевыми функциями через комиссуру. Возможна нехватка
словарного запаса, компенсируемая неологизмами и образованием идиолекта... В
общем, если что, не пугайся.
Она обвела карандашом что-то на экране и нажала клавишу. Замелькали
поперечные разрезы его мозга, раскрашенные оранжевым и голубым.
— Сколько людей в комнате?
— Ты и я, — ответил Линдсей.
— Нет ощущения, что слева и позади кто-то стоит?
Линдсей повернул было голову и больно оцарапал лоб обо что-то внутри
колпака сканера.
— Нет.
— Хорошо. Значит, комиссура поставлена верно. В подобных твоему случаю
порой наблюдается фрагментация сознания, в восприятие вклиниваются
навязчивые образы. Если чувствуешь что-то подобное — не молчи, говори
сразу.
— Нет. Но там, снаружи, я чувствовал...
Он хотел было рассказать о минуте внезапного пробуждения, прозрения и
проникновения в суть жизни и себя самого. Видение все еще сияло перед
глазами, но слов, чтобы его описать, не было. Внезапно он понял, что никогда
и никому не сможет поведать всю истину до конца. Слова ее просто не вместят.
— Легче, легче, — сказала она. — Пусть идет как идет. У нас много
времени.
— Рука! — внезапно спохватился Линдсей.
Только сейчас он почувствовал, что правая — металлическая — рука его
превратилась в живую плоть. Он поднял левую — та была металлической. Его
переполнил невыносимый ужас. Наизнанку вывернули!!!
— Аккуратнее, — сказала она. — Могут быть затруднения с ориентацией
в пространстве, с восприятием правого--левого. Результат влияния комиссуры.
К тому же ты подвергся новому омоложению. За последние пять лет мы проделали
уйму работы. Так, ради времяпрепровождения.
Беззаботная легкость ее слов ошеломила.
— Ты что, Бог? — спросил Линдсей.
— С тех пор появились кое-какие новшества, Абеляр. — Она пожала
плечами. — Многое изменилось. В обществе, в политике, в медицине. Все это в
наше время — одно и то же, понятное дело, но посмотри на это как на
спонтанную самоорганизацию, социальный скачок Пригожина на новый уровень
сложности...
— О нет... — застонал Линдсей.
Она переключила сканер, и полушарие с жужжанием поднялось, освобождая
голову Линдсея. Усевшись в старинное деревянное кресло против него, она
подобрала ногу под себя.
— Ты точно не хочешь шоколадку?
— Нет!
— Тогда я сама. — Вытащив из чемоданчика конфету, она с удовольствием
принялась жевать. — Хорошие, — с набитым ртом продолжала она. — Вот один
из замечательнейших моментов жизни, Абеляр. Вот для чего меня, наверное,
разморозили.
— Ты изменилась...
— Это все — ледовое убийство. Правильно сделали катаклисты, что
выдернули меня из всего этого. А то совсем было закостенела... Но вот --
плыву раз по математическому факультету с полными руками распечаток к себе в
кабинет, мозги трещат от мелких проблем, забот, графиков, планов... Вдруг
голова закружилась, смотрю, а вокруг все пропало. Голо, пустынно...
Распечатки под пальцами рассылаются, одежда пыльная, Голдрейх-Тримейн в
руинах, компьютеры выключены, студентов нет... Мир мгновенно перепрыгнул на
тридцать лет вперед, это был полный катаклизм. Три дня я гонялась за
новостями, пыталась отыскать нашу лигу, узнала, что я — уже достояние
истории, а потом — словно волна такая накатила... Предрассудки мои
рассыпались в прах. Я не нужна была миру; все, что я полагала важным, ушло.
Жизнь стала совсем пустой. Но зато — свобода!
— Свобода... — проговорил Линдсей, пробуя слово на вкус. --
Свобода... Константин! Мой враг...
— Он, можно сказать, мертв, — сообщила Маргарет Джулиано. — Но это
— вопрос терминологии. Его согенетики прислали мне его историю болезни.
Повреждения очень серьезные. Он погружен в затянувшееся состояние фуги и
страдает от ускорения сознания, длящегося, должно быть, уже несколько
субъективных столетий. Сознание его не справилось с информацией, полученной
от Арены. Все это длится так долго, что личность его стерлась. Он, говоря
образно, забыл себя вдребезги.
— Это они тебе сказали? Его родня?
— Времена меняются, Абеляр. В мире снова разрядка. Генолиния
Константина — в беде и нужде, а мы хорошо заплатили за эту информацию. Союз
старателей больше не столица. Столица — Джастроу-Стейшн, и там полно
дзенских серотонистов. Они терпеть не могут волнений.
Новости были просто поразительные.
— Пять лет... — Линдсей возбужденно поднялся. — Ладно, что такое
пять лет?!
Он пошел по комнате неверными шагами. Контузия левого полушария сделала
его неуклюжим. Подтянувшись, он попытался овладеть своим телом. Ничего не
вышло. Он повернулся к Джулиано:
— Мои навыки, подготовка...
— Да, — кивнула она. — Мы почти сразу обнаружили их остатки.
Раннешейперская психотехническая обработка. По современным стандартам весьма
неуклюжая. Она мешала твоему выздоровлению. За эти годы мы ее полностью
вычистили.
— То есть... совсем?
— Да. Нам и без твоих навыков, кстати, дающих дуализацию мышления,
хватало дел с церебральной дихотомией. "Лицемерие как второе состояние
сознания и всякое такое. — Она фыркнула. — И вообще все это дурь.
Линдсей рухнул в кресло сканера.
— Но всю мою жизнь... А теперь ты все уничтожила. Пекно... — Он
прикрыл глаза, подыскивая слово. — Технологией.
— И что с того? — причавкивая еще одной конфетой, возразила она. --
Технология дала, технология взяла. Теперь ты снова такой, какой есть. Так
чего же тебе еще надо?
В открытую дверь, шурша тяжелой тканью, вошла Александрина Тайлер.
Одета она была в наряд из своих девичьих времен: пышная длинная юбка и
жесткий кремовый жакет, расшитый входными разъемами, с круглым, облегающим
шею воротом. Она опустила взгляд к полу:
— Маргарет! Ноги...
— О, извини, дорогая, — ответила Джулиано, рассеянно глядя на
осыпавшуюся с сапог засохшую грязь.
Внезапная необходимость совмещать и сопоставлять их обеих вызывала
головокружение. Тухлый неприятный пузырь дежа вю всплыл из каких-то
затопленных лекарствами глубин мозга, и на несколько секунд Линдсей, похоже,
отключился. Придя в себя, он почувствовал явное улучшение — словно некий
грязный, парализующий осадок исчез из головы, освободив место свету.
— Александрина... — Он ослабел, но чувствовал себя некоторым образом
более реально. — Ты была время? Все это здесь?
— Абеляр... — Она была удивлена. — Ты говоришь?
— Пытаюсь.
— Мне сказали, что тебе лучше. Я принесла тебе одежду. Из гардероба
Музея. — Она показала старинный костюм, обернутый пластиком. — Видишь? Это
один из твоих собственных, семидесятипятилетней давности. Сохранился у
одного из мародеров, разграбивших усадьбу Линдсеев. Примерь, дорогой.
Линдсей пощупал жесткую, побитую временем ткань.
— Музейный экспонат...
— Ну конечно.
Маргарет Джулиано глянула на Александрину.
— Может быть, его будет удобнее одеть в форму санитара? Он сможет
затеряться, смешавшись с местной обстановкой.
— Нет, — возразил Линдсей. — Я буду носить это.
— Александрина все продумала заранее, — сообщила Джулиано, пока он
боролся с брюками, просовывая босые ноги через жесткие, армированные
проволокой коленные гармошки. — Она каждый день приходила кормить тебя
тайлеровскими яблоками.
— После дуэли я привезла тебя сюда, — сказала Александрина. — Срок
нашего брака истек, но я теперь управляю Музеем. Такая моя новая должность.
— Она улыбнулась. — Усадьбы разграбили, но семейные сады до сих пор
целы... Мариетга, сестра твоей бабки, всегда клялась фамильными яблоками.
Линдсей натянул рубашку. Та лопнула по шву на плече.
— Ты так ел эти яблоки — просто чудо, — сказала Джулиано. — С
семечками, с черенками, ничего не оставлял.
— Значит, ты дома, Александрина, — сказал Линдсей.
Она так хотела домой... Он был рад за нее.
— Это был дом Тайлеров, — сказала Александрина. — Левое крыло и парк
отошли под клинику. Это работа Маргарет. А я — куратор. Управляю остальным.
Собрала все, напоминающее о нашей прежней жизни, — все, что пощадили
ударные отряды Константина. — Она помогла ему просунуть голову в
скафандроподобный ворот официального костюма. — Идем. Я покажу.
Джулиано, сбросив сапоги, осталась в съехавших носках.
— Я с вами. Хочу оценить его реакции.
Бальный зал превратили в выставочный. Стеклянные стенды, портреты
основателей первых кланов, с потолка свисает старинный сверхлегкий самолет с
педалями... Пятеро шейперов охают и ахают над ящиком грубых инструментов для
монтажа на лунной орбите...
Шикарная шейперская одежда для слабого притяжения, гротескно обвисающая
под влиянием центробежного тяготения Республики...
— Взгляни на пол, — шепнула Александрина. — Здорово? Это я его
натерла сама! Сюда мы роботов не пускаем.
Взглянув на стену, Линдсей замер на месте — он увидел основателя
собственного клана, Малкольма Линдсея. В детстве лицо первопроходца,
исполненное древней мудрости, ухмыляющееся с туалетных столиков и книжных
полок, внушало ему ужас. Теперь, в мгновенном болезненном прозрении, он
осознал, как молод был этот человек. Умереть в семьдесят... И вся родина
Линдсея сляпана в жуткой спешке людьми, едва-едва вышедшими из детского
возраста!
— Это же анекдот! — закричал он в истерическом смехе, размягчающем
мозг, разбивающем мысли на маленькие осколки боли.
Александрина торопливо покосилась на озадаченных шейперов.
— Наверное, ему еще рано, Маргарет...
— Он прав, — засмеялась Джулиано. — Это анекдот. Спроси катаклистов.
— Она взяла Линдсея под руку. — Идем, Абеляр. Идем гулять.
— Это анекдот, — повторил Линдсей. Теперь язык ничто не сковывало и
слова выговаривались свободно. — Невероятно. Эти несчастные придурки даже
не представляли... Да и откуда бы им? Они умерли, так и не получив шанса
увидеть! Что нам пять, десять, сто лет...
— Ты заговариваешься, дорогой. — Джулиано вывела его в холл и далее,
сквозь каменную арку, к пятнам солнечного света и траве. — Смотри под ноги.
Ты у нас не единственный пациент. Есть такие, которые не приучены проситься
в туалет.
У высокой, поросшей мохом стены совершенно обнаженная молодая женщина
целеустремленно рвала траву, прерываясь лишь для того, чтобы обсосать с
пальцев грязь.
Линдсей ужаснулся. Он почувствовал вкус земли на собственном языке.
— Мы выйдем из парка, — сказала Маргарет. — Понпьянскул не
возражает.
— Он позволил тебе остаться здесь? А эта женщина — шейпер?
Катаклистка? Он в большом долгу перед катаклистами. И ты заботишься о них от
его имени?
— Дорогой, не разговаривай слишком много. Еще повредишь что-нибудь. --
Она открыла железную калитку. — Катаклистам здесь нравится. Что-то такое в
пейзажах...
— Ох, господи...
Республика несколько одичала. Полный обзор до этого момента ему
закрывали нависающие над усадьбой ветви деревьев. Теперь панорама
развернулась на целых пять километров вдаль — ошеломляющее множество
беспорядочно вздымающейся ветвистой зелени; три длинные панели сияли в
тройных перекрестьях лучей отраженного солнечного света. А он и забыл, какое
яркое солнце на окололунной орбите...
— Деревья... — выдохнул Линдсей. — Господи, гляньте!
— Ну, они с твоим отъездом вовсе не переставали расти, — сказала
Джулиано. — Идем. Я хочу показать тебе кое-что новое.
Линдсей инстинктивно взглянул на свой родной дом. Вид сверху:
просторный приусадебный парк, окруженный постройками, некогда бывшими
оживленным лабиринтом дешевых ресторанов третьего сорта... И рестораны
опустели, и дом Линдсея лежит в руинах... Видны были даже зияющие дыры в
красных черепичных крышах. Частная посадочная площадка на крыше
четырехэтажного "небоскреба" вся заросла плющом.
В северном конце мира, вверху, на отлогой стене, бригада рабочих,
кажущихся отсюда не крупнее муравьев, лениво разбирала остатки каркаса одной
из клиник проволочных. Стаи туч закрывали старую силовую станцию и те места,
где были когда-то Хляби.
— Пахнет как-то по-другому, — понял Линдсей. Споткнувшись на
проложенной вдоль стены Музея велосипедной дорожке, он посмотрел на ноги.
Ноги были в грязи.
— Мне нужно вымыться.
— Ну, ты либо заражен, либо нет, правда? Если носишь в себе бактерии,
что страшного в лишней щепотке грязи? Лично мне нравится. — Она улыбнулась.
— Как здесь просторно, да? Конечно, Голдрейх-Тримейн в десять раз больше,
но простор... Большой, полный опасностей мир.
— Я рад, что Александрина вернулась домой, — сказал Линдсей.
Их брак был успешным — он дал ей то, чего она хотела. В конце концов,
грехи следует искупать, и это всегда связывало Линдсея по рукам и ногам.
Теперь же он был свободен.
Республика так изменилась, что не переставала наполнять его странным
возбуждением. Да, простор, подумал он, и все же как мало его, этого
простора. Он сгорал от нетерпения, от неистового влечения к чему-то
громадному и первозданному. Он проспал пять лет, и теперь каждый час этого
долгого отдыха переполнял его неудержимой, живительной энергией. Колени у
Линдсея подогнулись, и Джулиано подхватила его крепкими шейперскими руками.
— Осторожнее, — сказала она.
— Все в порядке.
Они миновали ажурный мостик над сияющим метаглассом, разделявшим две
земляные панели. Линдсей увидел под облаками то место, где были Хляби.
Некогда мерзкая, прокисшая трясина, они превратились в оазис буйной,
ослепительно-зеленой растительности, казалось сиявшей даже в тени облаков.
Вдоль проволочной ограды, окружавшей Хляби, бежал долговязый нескладный
мальчишка в мешковатом костюмчике, волоча за собой на бечевке большого
коробчатого змея.
— Ты — не первый, кого я вылечила, — говорила Джулиано по дороге к
ограде. — Я же говорила, мои сверхспособные ученики — с большими
задатками. Некоторые работают здесь. Пробный проект. Я хочу показать тебе,
что они сделали. Они подошли к ботанике с точки зрения пригожинской теории
сложности. Новые виды, новый хлорофилл, интересные, надежные конструкции.
— Погоди. Хочу поговорить с этим молодцем.
Линдсей наконец разглядел змея. На нем был тщательно изображен
обнаженный человек, явно задыхающийся в тесных рамках несущих плоскостей.
Из-за ограды выглянула женщина в измазанном грязью вельветовом
комбинезоне. Она помахала Джулиано секатором:
— Маргарет! Иди взгляни!
— Сейчас вернусь, — сказала Маргарет, обернувшись к нему. — Никуда
не уходи.
Линдсей поковылял к мальчику, который уже стоял на месте и ловко
управлялся со змеем.
— Привет, старик! — сказал мальчик. — У тебя есть записи?
— Какие записи?
— Ну, видео, аудио, что-нибудь с Совета Колец. Ты же оттуда, верно?
Линдсей машинально попытался прибегнуть к дипломатическим навыкам и при
помощи несложной сети спонтанной лжи создать для мальчика достоверный образ.
Но в сознании было пусто. Он поперхнулся. Время шло, пришлось выпалить
первое пришедшее в голову:
— Я — бродяга. С Царицына Кластера.
— Да? Постгуманизм! Уровни сложности Пригожина! Основные принципы
пространства-времени, фрактальные масштабы, ур-пространство преконтинуума!
Верно говорю?
— Мне нравится твой змей, — уклончиво ответил Линдсей.
— Древняя катаклистская эмблема, — пояснил мальчик. — Старых
катаклистов у нас тут уйма. Этот змей привлекает их внимание. А вот цикада
мне попадается первый раз.
Цикада... Ах да, гражданин ЦК. Царицына Кластера. Уэллспринг всегда
питал слабость к сленгу.
— А ты здешний?
— Точно. Меня звать Абеляр. Абеляр Гомес.
— Абеляр... Необычное имя.
Мальчик засмеялся:
— Может, у вас в ЦК и необычное. А у нас в Республике каждого пятого
зовут Абеляр. В честь Абеляра Линдсея, большой исторической шишки. Да ты и
сам, наверное, слышал. — Мальчик слегка помедлил. — Он одевался
точь-в-точь как ты. Я видел картинки.
Линдсей обратил внимание на одежду мальчика. Юный Гомес носил
поддельный костюм для низкой гравитации, жутко обвисший.
— Да я знаю, что отстал от моды, — сказал он. — А что, они тут очень
с этим Линдсеем носятся?
— Ты себе представить не можешь, — отвечал Гомес. — Вот хоть в
школе. Здесь школа полностью древняя. Заставляют читать книгу Линдсея.
Шекспир — называется. Перевод на современный английский Абеляра Линдсея.
— А что, очень скучно? — спросил Линдсей, чувствуя покалывание дежа
вю.
— Тебе, старик, крупно повезло. Ты не обязан был ее читать. А вот я
прочел эту хрень от начала до конца. Там ни слова о спонтанной
самоорганизации.
— Просто ужас, — кивнул Линдсей.
— И там же одни старики. То есть не поддельно старые, как
презервационисты, и не старые психи, как старик Пони...
— Ты имеешь в виду Понпьянскула?
— Ну да, хранителя... Нет; там в книжке все очень быстро снашиваются.
Злятся, дергаются, болеют... В общем, тоска.
Линдсей кивнул. Все возвращается на круги своя...
— Ты возмущен контролем над твоей жизнью, — предположил он. — Ты и
твои друзья — радикалы. Ты хочешь изменить положение вещей.
— А зачем? Я же тут у них всего на шестьдесят лет. А проживу — сотни.
И такого еще наделаю! Только на это нужна уйма времени. Большие дела!
Великие! А не как у этих худосочных людишек из прошлого.
— Какие же это будут дела?
— Распространение жизни. Разрушение планет. Строительство миров.
Терраформинг.
— Понятно...
Самоуверенность мальчишки была просто поразительной для его молодых
лет. Должно быть, сказывалось влияние катаклистов. Они всегда были охочи до
немыслимых, на грани сумасшествия планов, так и кончающихся ничем...
— Но сделает ли это тебя счастливым?
— Ты не из дзенских серотонистов? — Взгляд мальчика сделался
подозрительным. — "Счастье"... Что за фигня такая? К черту счастье! Мы
говорим о вселенной. Ты — за жизнь, или как?
— Это что, политика? — улыбнулся Линдсей. — Политике я не верю.
— При чем тут политика? Я говорю о биологии. О вещах, которые живут и
растут. Об организмах. Интегрированных формах.
— А как насчет людей?
Мальчик раздраженно махнул рукой и поймал спикировавшего змея.
— Да забудь ты про людей! Я говорю о первоосновах. Вот — дерево. Ты
— за него, против неорганики?
Воспоминания о недавнем прозрении все еще были свежи, поэтому Линдсей
понял, что вопрос задан искренне.
— Да. За него.
— Значит, ты понимаешь, зачем нужен терраформинг?
— Терраформинг, говоришь? — медленно проговорил Линдсей. — Видел я
эти теории. Высосанные из пальца. Думаю, все это вполне возможно. Но мы-то
здесь при чем?
— Истинные деяния в пользу жизни требуют духовного акта созидания, --
оттараторил Гомес.
— Кто-то успел научить тебя лозунгам, — улыбнулся Линдсей. — Планеты
— реальные объекты, а не картинки на чертежной доске. Усилия понадобятся
титанические. Сверхчеловеческого масштаба.
— Насколько ты высок? — нетерпеливо перебил. мальчик. — Выше ли ты,
чем нечто инертное?
— Но это займет века...
— По-твоему, дерево колебалось бы? И сколько у тебя времени?
Линдсей обезоруженно рассмеялся:
— Ладно, хорошо. Что ты хочешь — прожить ничтожную жизнь маленького
человека или же использовать свой потенциал?
— Был бы я человеком, — заметил Линдсей, — не дожил бы до моего
возраста.
— Правильно. Ты высок настолько, насколько высоки твои помыслы. Мечты.
Так говорят в ЦК, верно? Ни законов, ни ограничений. Посмотри на мехов и
шейперов. — В голосе мальчика мелькнуло презрение. — У них вся власть, а
они все ловят друг дружку за хвост. К черту все их войны и лилипутские
идеологии! Постчеловечество выше этого. Спроси хоть их. — Мальчик кивнул в
сторону проволочной ограды. — Конструирование экосистем. Перестройка жизни
для новых условий. Немного биохимии, немного статистической физики — совсем
несложно, зато как интересно! Живи Абеляр Линдсей сейчас, именно этим он бы
и занимался!
Ирония происходящего больно уколола Линдсея. Он вспомнил себя в этом
возрасте, и его охватила тревога за судьбу мальчика. Захотелось защитить
паренька от той катастрофы, до которой его обязательно доведет вся эта
риторика...
— Ты думаешь?
— Конечно. Говорят, он был пламенным презервационистом, но ушел в
бродяги, едва почувствовал нечто лучшее. Так ведь? Он не остался здесь,
чтобы "умереть естественной смертью". Да и никто теперь этого не делает.
— Даже здесь? В колыбели презервационизма?
— Конечно. Все, кому за сорок, шастают по черным рынкам, чтобы
продлить жизнь. А после шестидесяти уматывают на Царицын Кластер. Цикадам
плевать и на прошлое и на гены. Они принимают всех подряд. Мечта важнее.
Мечта... Мечты презервационизма обратились в поиски бессмертия на
черном рынке. Мечты Замирения Инвесторов проржавели и рухнули. А мечта о
терраформинге сохранила еще свой блеск. Не знает маленький Гомес, что и она
неизбежно потускнеет...
Хотя, подумал Линдсей, либо мечтай, либо не выживешь.
И, подхваченный волной новой жизни, он понял, что выберет.
К ограде подошла Маргарет Джулиано.
— Абеляр! Абеляр, иди сюда! Ты должен посмотреть.
Удивленный мальчишка принялся быстро сматывать бечеву на руку:
— Вот повезло! Старая психотехша хочет мне что-то показать за оградой!
— Ступай, — сказал Линдсей. — Скажи ей, что я велел показать тебе
все, что захочешь, понятно? А я, скажи, ушел побеседовать с Понпьянскулом.
Хорошо?
Мальчик медленно кивнул:
— Спасибо, старик цикада. Ты — из наших.
Кабинет Понпьянскула представлял собою громадную мусорную корзину.
Возле деревянного стола были свалены заплесневелые тома свода законов Цепи
миров, к старинным панелям в беспорядке пришпилены схемы и графики
производительности. В углу зевнул и начал точить о ковер когти трехцветный
кот. Линдсей, чей опыт общения с этими животными был почти нулевым, с
опаской на него покосился.
Понпьянскул был одет так же, как и Линдсей, разве что костюм был
поновее и сшит вручную. Со времен Голдрейх-Тримейна он успел облысеть;
смуглая макушка его тускло блестела. Взяв со стола пачку листов, он сколол
их скрепкой. Пальцы его были тонкими и сморщенными.
— Бумаги, бумаги... — пробурчал он. — Последние дни все пытаюсь
провести декомпьютеризацию. Не верю этим железякам. Только включи компьютер
— тут же в дверь постучится мех с новыми софтами. А там — лиха беда
начало, Мавридес... То есть Линдсей.
— Да, Линдсей — лучше.
— Но, согласись, уследить за тобой тяжело. Здорово ты их на Кольцах
кинул, примазавшись к одной из главных генолиний.
Он послал Линдсею взгляд, который тот даже частично понял. Возраст и
опыт несколько возместили утрату навыков.
— Когда же мы с тобой говорили в последний раз? — спросил
Понпьянскул.
— Э-э... А какой сейчас год?
— Неважно, — нахмурился Понпьянскул. — Как бы там ни было, тогда ты
был на Дембовской. Но согласись, Мавридес, не так уж плохо у нас, при
неотениках, а? Кое-что разрушилось, но для туристского бизнеса оно даже к
лучшему — эти, с Совета Колец, прямо торчат. Правду сказать; нам пришлось
малость порушить старую усадьбу Линдсеев, для романтики. Мышей развели... Да
ты хоть знаешь, что такое мыши? Мы снова из лабораторных вывели диких. Ты
знаешь, что у них, у диких, глаза не красные? И смотрят так забавно... Вроде
как моя жена.
Вытянув ящик стола, Понпьянскул упрятал в него стопу бумаг, вытащив
взамен мятую пачку каких-то диаграмм.
— А это еще что? Еще неделю назад надо было сделать... Ладно, ерунда.
Так на чем мы остановились? Да, на женах. Я, кстати, женился на
Александрине. Она замечательная презервационистка. Никак нельзя было
упускать.
— И прекрасно, — сказал Линдсей.
Его брачный контракт истек, и новый ее брак был очень разумным шагом. О
ревности Линдсей и не думал — в контракте об этом не говорилось. Он был
рад, что ей удалось упрочить свои позиции.
— Жен никогда не бывает слишком много, это первая житейская мудрость.
Взять, например, Георгину, первую жену Константина. Уговорил ее принять
чуточку "облома" — не больше двадцати микрограммов, ей-богу, — на ее
характер это поразительно подействовало. Теперь она исключительно мила. --
Он серьезно взглянул на Линдсея. — Хотя много вокруг стариков — тоже
нельзя. Вредно для идеологии. Тут и с катаклистами этими пакостными да их
постгуманистскими планами бед хватает... За оградой их держу, в карантине. И
то ребятишки туда шастают.
— Очень любезно с твоей стороны — принимать их.
— Так нужен же международный обмен. ЦК финансирует их исследования. Не
шибко, правда, многого они добились. Эти сверхспособные ни на чем не могут
долго сосредоточиться. — Фыркнув, он сгреб со стола какую-то накладную. --
Деньги нужны. Вот погляди: импорт углекислоты. Эти чертовы деревья ее просто
жрут. — Он вздохнул. — Хотя — без них не обойтись. Их масса улучшает
орбитальную динамику. Эти окололунные орбиты — чистый кошмар.
— Я рад, что дела в надежных руках.
— Да уж надеюсь, — тоскливо улыбнулся Понпьянскул. — Никогда ничего
не выходит как запланировано. Хотя — оно и хорошо, иначе механисты давно бы
тут все захапали. — Кот вскочил к нему на колени, и Понпьянскул почесал ему
за ушами. Животное издало рокочущий звук, до странного умиротворяющий. --
Это мой кот, Сатурн. Сатурн, поздоровайся с Линдсеем.
Кот не обратил на гостя ни малейшего внимания.
— Вот не думал, что ты любишь животных.
— Вначале я его терпеть не мог. Шерсть с него лезет, суется всюду,
грязный как свинья... Да, кстати, а свинью-то ты видел когда? Я тут
импортировал нескольких. Невероятные создания. Туристы в полном отпаде.
— Обязательно взгляну перед отъездом.
— Животные, животные, животные — это сейчас прямо в воздухе носится.
То есть не буквально, хотя как-то, было дело, свиньи у нас удрали и влезли в
зону невесомости... Нет, я имею в виду эту биомораль из Царицына Кластера.
Очередной катаклистский бзик.
— Думаешь?
— Н-ну, — задумчиво протянул хранитель, — может, и нет. Стоит начать
возню с экологией, так потом поди остановись вовремя. Вот послал полоску
кожи с этого кота на Совет Колец. Нужно выклонировать целую генолинию. Из-за
мышей. А то эта зараза нас всех тут сожрет.
— На планете было бы лучше, — заметил Линдсей. — Места больше.
— Не хочу связываться с гравитационными колодцами, — отмахнулся
Понпьянскул. — И для чего больше места — чтобы глупостей больше наделать?
Ты, Мавридес, только не говори, что на это купился.
— Миру нужна мечта, — сказал Линдсей.
— Ты мне еще расскажи про уровни сложности.
— Не буду, — улыбнулся Линдсей.
— Ну и слава богу. Когда ты явился — немытый и босой — я уж
предположил худшее.
— Говорят, у меня со свиньями много общего.
Понпьянскул удивленно вытаращил глаза и расхохотался:
— Ну, рад видеть, что ты не держишься за свою гордость. Гордость --
это вредно. Фанатики никогда не смеются. Надеюсь, ты не утратишь способности
смеяться, когда начнешь обуздывать миры.
— А не я, так кто-нибудь другой посмеется.
— Во всяком случае, юмор тебе пригодится. Потому что такие вещи
никогда не проходят как задумано. Действительность — громадная стая мышей,
грызущая фундамент твоей мечты... Знаешь, что я хотел здесь построить?
Заповедник человечества и человеческого образа жизни, вот что. А кончилось
все громадным цирком для туристов да этими наркоманами-катаклистами.
— Попробовать все равно стоило.
— Давай-давай, разбивай сердце старика... Ну что тебе стоило соврать
мне что-нибудь в утешение?
— Извини. Я утратил навыки.
— Тогда поспеши приобрести новые. Там, снаружи,-- громадная злобная
Схизматрица. Разрядка, не разрядка, а... Дурачье это с Царицына Кластера...
Продались пришельцам. Куда только мир катится? Говорят, какой-то идиот хочет
продать Юпитер.
— Как, извини?
— Как-как — продать каким-то разумным пузырям. Дикость, правда?
Некоторые на что угодно пойдут, лишь бы к пришельцам подмазаться... Ох,
извини, не хотел тебя обидеть. — Он взглянул на Линдсея и убедился, что тот
нисколько не оскорблен. — И ничего это не даст. Не будет толку от наших
посольств к пришельцам. К счастью, у них, похоже, много больше здравого
смысла, чем у нас. Исключая, пожалуй, Инвесторов. Тоже мне, Инвесторы. Шайка
межзвездных паразитов, в любую дырку сующих нос... Если пришельцы заявятся
сюда целой гопой, я, клянусь, помещу всю Республику в жесточайший карантин,
какой и Совету Колец никогда не снился. И подожду, пока все они там
деградируют окончательно. Ну я-то к тому времени увяну, но наши, местные,
смогут выйти и подобрать обломки. Вот тогда-то они наконец поймут, каков был
смысл в моих презервационистских забавах.
— Ясно. Подстраховываешь ставки человечества. Ты всегда играл умно,
Невилл.
Старый шейпер был польщен. Он оглушительно чихнул; испуганный кот,
сорвавшись с его колен, прыгнул на стол, раздирая когтями бумаги.
— Извини, — сказал Понпьянскул. — Бактерии, шерсть кошачья... Никак
не могу привыкнуть.
— Хочу попросить тебя об одном одолжении. Я уезжаю на Царицын Кластер
и хотел бы взять с собой одного из местных.
— Из тех, что "на вымирание во внешний мир"? На Дембовской ты их
всегда прилично устраивал. Забирай, конечно.
— Нет, молодого.
— Тогда невозможно. Опасный прецедент. Подожди-ка... Это что, Абеляра
Гомеса?
— Именно его.
— Ясненько. Тревожит меня этот малец. Ты знаешь, что в нем кровь
Константина? Я слежу за местной генетикой. А в этой линии что ни дите, то
гений.
— Значит, это я делаю тебе одолжение.
— Похоже на то. Жаль, что ты уезжаешь, Абеляр, но при нынешней твоей
идеологии ты дурно повлиял бы на общественность. Ты ведь здесь, как ни
говори, культурно-исторический герой.
— Я покончил со старыми мечтами. Энергия ко мне вернулась, а моя новая
мечта — на Царицыном Кластере. Если я не сумею поверить в нее сам, то хоть
помогу тем, кто верит. — Он поднялся и осторожно отодвинулся от кота,
принявшегося изучать его ноги. — Удачи тебе с твоими мышами, Невилл.
— И тебе того же, Абеляр.
Глава Девятая
Народная Корпоративная Республика Царицын Кластер
15.12.91
Механизмы богатства работали в полную силу. Мир захлебывался в потоках
сокровищ. Кривые роста летели вверх с обманчивой, как всегда, скоростью,
ошеломляя своей противоестественной быстротой неосторожных и настораживая
бдительных.
Население Солнечной системы достигло 3,2 миллиарда человек. Оно
удваивалось каждые двадцать лет и обещало снова удвоиться. Четыре сотни
главных механистских астероидов гнали в мир громадную приливную волну
продукции, вырабатываемой восемью миллиардами самовоспроизводящихся
горнодобывающих роботов и четырьмя тысячами полномасштабных автоматических
заводов. Миры шейперов, измерявшие свое богатство иным образом, трещали по
швам от невероятных двадцати миллиардов тонн продуктивной биомассы.
Первоначальный курс солярноорбитального килобайта возрос до
астрономической цифры, выразимой удобнее всего как 9,45 х 1018.
Мировые запасы информации, считая только хранящиеся в открытых для всеобщего
доступа банках данных и исключая гигантские массивы секретных данных,
составляли в совокупности 2,3 х 1027 бита, что эквивалентно ста
пятидесяти среднего объема книгам на каждую звезду в каждой галактике
обозримой вселенной.
Чтобы удержать популяцию в целом от разложения в этой оргии изобилия,
приходилось принимать строгие меры.
Многие мегаватты энергии, достаточные для снабжения государств Совета,
радостно растрачивались на высокоскоростные трансорбитальные лайнеры. Эти
космические корабли, достаточно большие, чтобы обеспечить сотням пассажиров
все мыслимые удобства, возводили себя в достоинство национальных государств
и тоже переживали взрыв перенаселенности.
Но ни одно из последних материальных достижений не шло ни в какое
сравнение с социальным воздействием научного прогресса. Открытия в области
статистической физики доказали объективность существования четырех уровней
сложности Пригожина и постулировали существование пятого. Возраст космоса
был вычислен с точностью до плюс-минус четырех лет. Предпринимались
малопонятные для непосвященных попытки оценить квазивремя существования
ур-пространства преконтинуума.
Стали возможны межзвездные путешествия с до-световой скоростью. Было
отправлено пять экспедиций, укомплектованных малогабаритными
добровольцами-проволочными. Интерферометрия со сверхдлинной базой,
проведенная радиотелескопами кораблей проволочных, измерила точные
параллаксы большинства звезд орионского рукава галактики. Изучение рукавов
Персея и Центавра выявили тревожные участки, где расположение звезд
отличалось подозрительной упорядоченностью.
Новые исследования галактик локального Суперкластера уточнили
постоянную Хаббла. Мелкие расхождения привели некоторых визионеров к
заключению: развитие вселенной подвергается грубому вмешательству со
стороны.
Знание было силой. Завладев знанием, человечество обрело силу — яркую
и неистовую, точно провод под высоким напряжением. Ставки были, как никогда,
высоки: перспективы были ослепительнее, потенциалы — богаче, а возможные
последствия — серьезнее, чем когда бы то ни было в прошлом.
Но и человеческий разум не до конца еще исчерпал свои ресурсы. Средства
к дальнейшему выживанию найдены были не только острым восприятием
вооруженных арсеналом "растягивающих мозг" биохимических препаратов
шейперов, не только передовой кибернетикой и неумолимой логикой
искусственных разумов механистов. Мир оставался цел и невредим благодаря
фантастической способности человеческого разума. Способности скучать.
Человечество всегда окружали чудеса. И ничего особенного из этого не
проистекало. Жизнь, пусть даже осененная космическими откровениями,
продолжала вращаться в уютной повседневной рутинности. Раскольнические
группировки становились все более причудливыми, но люди, ко всему
привыкающие, вскоре переставали им ужасаться. Откровенно антигуманные
подвиды, наподобие Призрачных интеллигентов, Омаров или Кровавой бани, тем
или иным образом входили в каталог возможного и даже становились предметом
анекдотов.
И все же в мире чувствовалась напряженность. Новые, разрозненные
человечества неслись, не разбирая дороги, к непонятным целям, скорость
кружила им головы. Износились до дыр старые предрассудки, прежние ценности
устарели. Целые общества были парализованы слепящими перспективами
неограниченных возможностей.
Напряженность принимала разные формы. Для катаклистов — тех самых,
первыми почувствовавших ее, сверхспособных — она была неистовым объятием
Бесконечности, не заботящейся о последствиях. Даже саморазрушение — и то
облегчало несказанную боль. Дзенские серотонисты попросту отказались от
перспектив ради блаженного покоя и мира. Для прочих напряженность не
выражалась ни в чем конкретном. Разве что вызывала покалывающее беспокойство
на рубеже сна и яви или яростные слезы, когда внутренние запреты сняты
спиртным либо наркотиком...
А для Абеляра Линдсея сиюминутное проявление этой напряженности
выражалось в том, что он сидел, пристегнувшись к столику, в "Маринере",
одном из баров Царицына Кластера. Бар помещался в невесомости надувной
сферы, на стыке четырех длинных переходов, и был чем-то наподобие полустанка
посреди россыпи жилых модулей, составляющих кампус Космоситета метасистем
Царицына Кластера.
Навалившись на куполообразный столик, он прижал липучие налокотники
своего костюма к скатерти. Линдсей дожидался Уэллспринга.
Ему шел сто седьмой год. Последнее омоложение не изгладило полностью
внешних признаков староста. От уголков глаз лучиками разбегались морщины, от
крыльев носа к углам рта пролегли глубокие складки. Переразвитые лицевые
мышцы окаймляли его подвижные темные брови. Он носил небольшую бородку, а
длинные седеющие волосы были сколоты булавками, украшенными драгоценными
камнями. Морщины прорезали бледную, словно вощеный пергамент, кожу живой
руки. Протезная же была покрыта сотами сенсорных пластинок.
Он разглядывал стены. Владелец "Маринера" сделал внутреннюю поверхность
бара непрозрачной и превратил в планетарий. Вокруг Линдсея и дюжины других
посетителей простирался пустынный марсианский ландшафт, прямая трансляция с
Марса, круговая панорама в цвете, создававшая полный эффект присутствия.
Месяцами неустанная робокамера колесила по краю кратера Маринер,
транслируя его виды. Линдсей сидел к громадному провалу спиной: титанические
масштабы и извечная безжизненная пустота вызывали у него весьма болезненные
ассоциации. Валуны предгорий, проецируемые на круглую стену напротив,
гигантские каменные столбы и источенные ветром барханы словно в чем-то его
упрекали. Чувство ответственности за целую планету было для него новым. Три
месяца он в ЦК, а никак не привыкнет к масштабам этой мечты...
Из-за соседнего столика, отстегнувшись, поднялись в воздух трое
космоситетских ученых. Один из них, заметив Линдсея, подплыл к нему:
— Прощу прощения, сэр. Уверен, что я вас знаю. Профессор Бела Милош,
не так ли?
Незнакомец, подобно многим шейперам-перебежчикам, производил
впечатление человека с налетом высокомерия и фанатизма.
— Да, я был известен под этим именем.
— Я — Евгений Наварре.
— Припоминаю... Специалист по мембранной химии? Какая приятная
неожиданность. — Линдсей знал Наварре по Дембовской, но только через
видеообмен. Сейчас Наварре показался ему сухим и бесцветным. Да ведь и сам
он тоже стал за эти годы таким... — Присаживайтесь, профессор.
Наварре пристегнулся к сиденью.
— Как любезно с вашей стороны вспомнить мою статью для "Джорнел".
"Поверхностные везикулы и их роль в коллоидном катализе экзоархозавров".
Одна из первых моих работ.
Светясь спокойным благовоспитанным удовлетворением, Наварре сделал знак
официанту, семенившему на многочисленных пластиковых ножках через зал.
Конструкцией робот повторял — в миниатюре — марсианский исследовательский
зонд. Из вежливости Линдсей заказал выпивку.
— Давно ли вы в ЦК, профессор Милош? По вашим мускулам можно сказать,
что вы привыкли к высокой гравитации. Работали с Инвесторами?
Псевдогравитация Республики не прошла для Линдсея бесследно.
— Я не волен этого разглашать, — загадочно улыбнулся он.
— Понимаю, — с серьезным видом ответил ему Наварре. — Очень рад, что
вы здесь, в Космоситете. Будете работать на нашем факультете?
— Да.
— Думаю, нашим исследователям Инвесторов крупно повезло.
— Честно говоря, профессор Наварре, изучение Инвесторов потеряло для
меня новизну. Я собираюсь участвовать в разработках терраформинга.
— Господи! — удивленно воскликнул Наварре. — Неужели вы не могли
подобрать себе что-нибудь поинтереснее?
— Вы полагаете?
Подражая собеседнику, Линдсей подался вперед. От навыков не осталось и
следа. Рефлекторный порыв смутил его, и Линдсей уже в сотый раз решил
бросить эти штучки.
— Отдел терраформинга, — продолжил Наварре, — прямо кишит чокнутыми
посткатаклистами. А вы всегда были человеком основательным, аккуратным,
хорошим организатором. Ну зачем, спрашивается, вам такая компания?
— Понимаю. А что привело в Царицын Кластер вас, профессор?
— Н-ну, я и лаборатории Джастроу-Стейшн разошлись во мнениях по поводу
патентных прав. Мембранная технология. Производство искусственной кожи
Инвесторов — она здесь как раз в моде, вот, например, обратите внимание на
сапожки той юной леди.
Студентка-цикада в вышитой юбке, с ярко раскрашенным лицом, потягивала
фраппе на фоне оранжевой каменистой пустыни. Ландшафт позади нее неожиданно
наклонился, следуя движению зонда. Почувствовав головокружение, Линдсей
ухватился за столик.
Наварре слегка покачнулся и продолжал:
— Царицын Кластер более дружелюбен к предпринимателям. Вот я здесь
всего восемь месяцев — и уже избавился от псов!
— Поздравляю, — сказал Линдсей.
Советники Матки держали большинство иммигрантов под наблюдением "псов"
по два года. В догтаунах, на окраинах, были целые районы, нашпигованные
камерами, где каждый находился под непрестанным надзором видеопсов.
Обширнейшая сеть мониторов была частью общественной жизни Царицына Кластера.
Но полноправные граждане могли укрываться от надзора в "приватах", последних
пристанищах частной жизни в ЦК.
Линдсей поднес к губам бокал.
— Чтобы предупредить возможные недоразумения, я должен сказать, что
пользуюсь теперь фамилией Линдсей.
— Что? Как Уэллспринг?
— Прошу прощения?
— А вы не знакомы с подлинной личностью Уэллспринга?
— Конечно, нет, — ответил Линдсей. — Насколько я понимаю, все
документы пропали на Земле, где он родился.
Наварре довольно расхохотался:
— Но это же--в верхах ЦК — ни для кого не секрет! Во всех приватах об
этом говорят. Уэллспринг — родом из Цепи миров. Его настоящее имя — Абеляр
Малкольм Тайлер Линдсей.
— Поразительно.
— Уэллспринг играет весьма тонко. Его терранское прошлое только
камуфляж.
— Вы меня удивляете.
— Легок на помине, — заметил Наварре. Из туннеля слева от Линдсея
вырвалась шумная толпа. Это с группой студентов, раскрасневшихся и громко
хохочущих, прямо с какой-то попойки прибыл Уэллспринг. Молодые цикады в
длинных развевающихся пальто, штанах с разрезами и блестящих жилетах из кожи
рептилий казались живописным подвижным зелено-голубым клубком.
Заметив Линдсея, Уэллспринг поплыл к нему. Матовая грива его черных
волос была охвачена венцом из меди и платины. Поверх рукава костюма,
украшенного печатным орнаментом из листьев, была надета повязка-плейер,
извергавшая оглушительную квазимузыку из треска сучьев и криков животных.
— Линдсей! — заорал он. — Линдсей! Вот ты и снова с нами! — Он
крепко обнял Линдсея и пристегнулся к сиденью.
С виду Уэллспринг был пьян. Лицо раскраснелось, ворот распахнут, что-то
копошится в бороде — какие-то крохотные существа, похоже — металлические
блохи.
— Как съездил? — спросил Линдсей.
— Совет Колец — тоска зеленая! Извини, не успел тебя встретить. — Он
подозвал официанта. — Что ты пьешь? Фантастический все-таки кратер, этот
Маринер, верно? Даже его ответвления и те размером с Гранд-Каньон в Аризоне.
— Он указал за спину Линдсея, на расщелину между отвесных стен, с которых
ледяной ветер сдувал клубы тонкой охряной пыли. — Представь там водопад;
такие радуги выйдут! Дрожь берет, как подумаешь.
— Да, конечно, — снисходительно улыбнулся Наварре.
— Есть у меня, — сообщил Уэллспринг Линдсею, — упражненьице для духа
маловеров вроде Евгения. Следует каждый день повторять про себя:
"Столетья... столетья... столетья..."
— Я — человек прагматичный, — сказал Наварре, поймав взгляд Линдсея
и значительно приподнимая бровь. — Жизнь течет ото дня к дню, а не от
столетия к столетию. Энтузиазма на столетия не хватает. Плоть и кровь такого
не вынесут. Ваши амбиции, — он обратился к Уэллспрингу, — просто не
уместятся в жизнь.
— Естественно. Как и положено. Жизнь они включают в себя.
— Совет управляющих более практичен, — заметил Наварре, глядя на
Уэллспринга с высокомерием.
Авторитет Совета управляющих со времен основания Царицына Кластера
значительно вырос, и Уэллспринг предпочитал не бороться за власть, но
уступить. И теперь, пока Совет возился во дворце царицы с повседневными
управленческими мелочами, Уэллспринг дневал и ночевал в догтаунах и
приватах. Зачастую он пропадал на целые месяцы, чтобы появиться потом, ведя
за собой банду каких-нибудь темных постлюдей и странных личностей,
навербованных на дне общества. Наварре это шокировало.
— Мне нужна должность, — сказал Линдсей Уэллспрингу. — Только без
политики.
— Найдем, обязательно найдем.
Линдсей огляделся по сторонам и вдруг понял:
— Не нравится мне этот Марс...
Уэллс сразу посерьезнел:
— Ты сознаешь, что все судьбы будущего могут споткнуться на этом
сиюминутном высказывании? Именно из таких семян свободной воли, следуя
законам причинности, и произрастает будущее.
— Там слишком сухо, — улыбнулся Линдсей. Как раз в этот момент толпа
ахнула: камера быстро скользнула вниз по ненадежному склону, и весь мир
зашатался. — И еще он дергается.
Уэллспринг был обеспокоен. Он застегнул ворот, но Линдсей успел
заметить на его шее небольшой кровоподтек со следами зубов.
— Ты знаешь, что нельзя одновременно считать два мира лучшими, --
сказал Уэллспринг, выключая нарукавник.
Наварре недоверчиво рассмеялся.
Линдсей, не обращая внимания на Уэллспринга, глядел ему за спину и
рассматривал его спутников. Молодой шейпер в форме Космоситета с ворсистыми
липучими налокотниками зарылся лицом в разлетевшиеся светло-рыжие кудри
молодой женщины. Склонив голову набок, она восторженно хохотала. Позади нее
Линдсей разглядел печальную физиономию Абеляра Гомеса. Его сопровождали два
пса-наблюдателя, скорчившихся на стене, сверкая металлическими ребрами и
фиксируя мордами-камерами любое его движение. Линдсеем овладела жалость и
тоска о мимолетности вечных человеческих истин.
А Уэллспринг, со страстью пустившись в спор, извергал мощный фонтан
риторики, сметавшей и крушившей ехидные замечания Наварре. Он соловьем
разливался про астероиды — глыбы льда, с хороший город каждая, которые,
будучи обрушены на поверхность Марса по нисходящим кривым, всеми своими
камнедробильными мегатоннами вобьют в пустыню оазисы влажности. Пар и прочие
летучие вещества насытят истощенную атмосферу, а ледяные полярные шапки
превратятся в газообразную двуокись углерода. Появятся реки, озера. Воронки
с оазисами будут укомплектованы бригадами ученых, которые вызовут к жизни
целые экосистемы. В первый раз человечество станет превыше жизни: целый
живой мир будет обязан своим существованием человеку, а не наоборот. Это
Уэллспринг рассматривал как моральную обязанность, как уплату долга. Расходы
не имеют значения: деньги — лишь символ. Реальна единственно жизнь.
— Но человеческий фактор, — перебил его Наварре, — победит вас! Вы
забыли о материальных стимулах — обычная ошибка всех реформаторов. Вы могли
бы править Царицыным Кластером. Вместо этого вы упустили власть, и теперь
Совет управляющих, эти механистские... — заметив псов, сопровождающих
Гомеса, Наварре осекся, — ...джентльмены управляют государством с присущим
им умением. Но, абстрагируясь от политики, ваш вздор лишает ЦК возможности
заниматься достойными науками! Реальными разработками, приносящими новые
изобретения для защиты ЦК от врагов. Мы расшвыриваем ресурсы на
терраформинг, в то время как милитанты — и шейперские, и механистские --
строят против нас заговор за заговором. Да, я согласен, эта ваша мечта очень
мила. Да, она даже общественно полезна как относительно безвредная
государственная идеология. Но в конце концов она лопнет, а вместе с ней - и
ЦК.
Глаза Уэллспринга сверкнули.
— Ты, Евгений, переутомился и потерял широту взглядов. Возьми отпуск
лет этак на десять; как знать, может, время даст новое...
