Дмитрий Наркисович Мамин-Сибиряк. Охонины брови
страница №3
...чные работы, побывал на фабрике, съездил на медный рудник. Теперьраспределялись дневные рабочие и ставились новые. Гарусов сидел у
деревянного стола и что-то писал. Арефа встал в толпе других рабочих,
оглядывавших его, как новичка. Народ заводский был все такой дюжий, точно
сшитый из воловьей кожи. Монастырский дьячок походил на курицу среди этих
богатырей.
- Тарас Григорьич, ослобони... - повторял какой-то испитой мужик с
взлохмаченной головой. - Изнеможили мы у тебя на твоей заводской работе.
- А уговор забыл? - заревел на него Гарусов, ударив кулаком по столу.
- Задатки любите брать, а?.. Да с кем ты разговариваешь-то, челдон?
- Последняя лошаденка пала, - не унимался мужик. - Какой я тебе теперь
работный человек?.. На твоей работе последнего живота решился... А дома
ребятенки мал мала меньше остались.
Другие рабочие представляли свои резоны, а Гарусов свирепел все
больше, так что лицо у него покраснело, на шее надулись толстые жилы и даже
глаза налились кровью. С наемными всегда была возня. Это не то, что свои
заводские: вечно жалуются, вечно бунтуют, а потом разбегутся. Для острастки
в другой раз и наказал бы, как теперь, да толку из этого не будет. Завидев
монастырского дьячка, Гарусов захотел на нем сорвать расходившееся сердце.
- Ну-ка, ты, кутья, иди сюда... На какую ты работу поступить хочешь? В
монастыре-то вас сладко кормят, спите вволю, а у меня, поди, не поглянется.
Што делать: то умеешь, чертова кукла?
- А все умею, - без запинки ответил Арефа. - И церковную службу могу
управить, и пашню спашу, и дровишек нарублю...
- Да ты повернись, монастырская ворона... Дай поглядеть на тебя с
разных сторон. Нечего сказать, хорош гусь!
Дьячок повернулся при общем смехе и не понимал, для чего это нужно.
- Хлеб есть даром - вот и всей твоей работы, - решил Гарусов и
прибавил, обратившись к стоявшему около приказчику: - Сведи его на фабрику
до поставь, где потеплее. Пусть разомнется для первого раза...
Все переглянулись. Куда этакому цыпленку в огненную работу? На верную
смерть посылал Гарусов ледащего дьячка.
- А насчет харчей как? - спрашивал Арефа. - Со вчерашнего дни маковой
росинки не бывало во рту... Окромя того, у меня кобыла. Последний живот со
двора...
- Ты у меня поговори!..
Приказчик уже вытолкнул дьячка из конторы и по дороге дал ему здоровую
затрещину, так что у бедняги в ушах зазвенело. Арефа, умудренный опытом,
перенес эту обиду молча. Ему всегда доставалось за язык, а дьячиха Домна
Степановна не раз даже колачивала его, и пребольно колачивала. Мысль о
дьячихе постоянно его преследовала, как было и теперь. Что-то она
поделывает без него, мил-сердечный друг?
Приказчик довел Арефу до фабрики и передал с рук на руки какому-то
надзирателю.
- Вот какого орла зацепил, - объяснил он, презрительно указывая на
своего подневольника. - На подтопку годится.
Надзиратель, суровый старик с окладистою седою бородой, как-то сбоку
взглянул на дьячка и только покачал головой. Куда этакую птицу
упоместить?.. Приказчик объяснил, как Тарас Григорьевич наказывал
поступить.
- Будет тепло, - решил надзиратель.
Фабрика занимала большой квадрат под плотиной, которой была запружена
Яровая. Ближе всего к плотине стояли две доменных печи, в которых плавили
железную руду. Средину двора занимали два кирпичных корпуса, кузницы,
листокатальная и слесарная, а дальний конец был застроен амбарами и
складами. Вся фабрика огораживалась деревянным бревенчатым тыном. Ворота
были одни, и у них всегда стоял свой заводский караул. Надзиратель повел
Арефу в кричный корпус и приставил к одной из печей, в которых нагревались
железные полосы для проковки. Рабочие в кожаных фартуках встретили нового
товарища довольно равнодушно.
- Вот тут будешь работать, - сказал надзиратель, передавая Арефу
уставщику. - Смотри, не ленись.
Работа в кричной показалась Арефе с непривычки настоящим адом. Огонь,
искры, грохот, лязг железа, оглушительный стук двадцати тяжелых молотов.
Собственно, ему работа досталась не особенно тяжелая, да и Арефа был
гораздо сильнее, чем мог показаться. Он свободно управлялся с двухпудовой
крицей, только очень уж жарило от раскаленной печи. Двое подмастерьев
указали ему, как "сажать" крицу в печь, как ее накаливать добела, как
вынимать из огня и подавать мастеру к молоту. Последнее было хуже всего:
раскаленная крица жгла руки, лицо, сыпались искры и вообще доставалось
трудно. Недаром кричные мастера ходили с такими красными, запеченными
лицами. Все были такие худые, точно они высохли на своей огненной работе.
- Ну, поворачивай, дьячок! - покрикивал на нового рабочего мастер.
Арефа старался, обливаясь потом. После второй "садки" у него отнялись
руки, заломило спину, а в глазах заходили красные круги.
"Ох, смертынька моя приходит, - подумал Арефа с унынием. - Погинула
напрасно православная душа..."
Его главным образом огорчало то, что все рабочие были
раскольники-двоеданы. Они косились на его подрясник и две косицы. Уставщик
тоже был двоедан. Он похаживал по фабрике с правилом в руках и зорко
поглядывал на работу: чтоб и ковали скоро и чтоб изъяну не было. Налетит
сам - всем достанется.
Но тут же Арефа заметил, что есть что-то такое, чего он не знает и что
всех занимает. В другое время ему не дали бы прохода, а теперь почти не
замечали, - всякому было до себя. Заметил это Арефа по тем отрывочным
разговорам, какими перекидывались рабочие под грохот работавших молотов,
когда уставщики отходили. О чем они переговаривались, Арефа не мог понять.
Чаще всего повторялись слова: "батюшка" и "змей". Но, видимо, вся фабрика
была занята какою-то одной мыслью, носившеюся в воздухе, и ее не могла
заглушить никакая огненная работа.
Когда работа кончилась, Арефа шатался на ногах, как пьяный. Ему нужно
было идти вместе с другими в особую казарму. Но он сначала прошел в
господскую конюшню и разыскал свою кобылу: это было единственное родное
живое существо, которое напоминало ему и Служнюю слободу, и свой домишко, и
всю дьячковскую худобу. Арефа обнимал кобылу и обливал слезами. Он тут бы и
ночевать остался, если бы конюхи не выгнали его. В казарме ждала Арефу
новая неприятность: рабочие уже поужинали и полегли спать, а двери казармы
были заперты на замок. Около казармы всю ночь ходил караул.
- Ты это где пропадал? - накинулся на Арефу пристав. - Порядков не
знаешь... Смотри у меня: всю душу вытрясу.
- А ты не больно аркайся! - рассердился дьячок, изнемогавший от
усталости и еще больше от горя. - Я слободской человек, иду, куда хочу...
Над своими изневаживайтесь.
За такие поносные слова пристав ударил Арефу, а потом втолкнул в
казарму, где было и темно и душно, как в тюрьме. Около стен шли сплошные
деревянные нары, и на них сплошь лежали тела. Арефа только здесь облегченно
вздохнул, потому что вольные рабочие были набраны Гарусовым по деревням, и
тут много было крестьян из бывших монастырских вотчин. Все-таки свои,
православные, а не двоеданы. Одним словом, свой, крещеный народ. Только не
было ни одной души из своей Служней слободы.
- Поснедать бы... - проговорил Арефа, приглядываясь к темноте.
- Видно, уже завтра поешь, мил человек, - ответил голос из темноты.
Арефа только вздохнул и прилег на свободное место поближе к дверям.
Что же, сам виноват, а будет день - будет и хлеб. От усталости у него
слипались глаза. Теперь он даже плакать не мог. Умереть бы поскорее... Все
равно один конец. Кругом было тихо. Все намаялись на день и рады были
месту. Арефа сейчас же задремал, но проснулся от тихого шепота.
- Объявился наш батюшка... Будет нам муку мученическую принимать от
Гарусова. Слышь, по казачьим уметам на Яике царская воля прошла... Набегали
башкиришки и сказывали.
- Давно об этом молва-то идет... Пора. Занищал народ вконец, хоть
одинова надо дыхнуть, а батюшка на выручку хрестьянам идет. И до нас
дойдет... Увидит нашу маету и вырешит всех. Двоеданы, слышь, засылку уже
делали на Яик, да ни с чем выворотилась засылка: повременить казаки
наказывали.
Опять тишина, опять Арефа дремлет и опять слышит сквозь сон:
- А как же, сказывают, батюшка-то двоеданским крестом молится?
Што-нибудь да не так. Нам, хрестьянам, это, пожалуй, и не рука.
II
Гарусов провел скверную ночь. Накануне он узнал о "засылке" своих
рабочих к казакам. Это его взбесило. Скверно было то, что затеяли эту
"засылку" свои же заводские рабочие, а не деревенские. Старик рвал и метал,
а взять было не с кого. Конечно, он мог бы разыскать виноватых и примерно
их наказать, но лиха беда в том, что он сам начинал побаиваться. А что,
ежели и в самом деле казачишки подымутся, да пристанут к ним воровские люди
со всех сторон, да башкиришки, да слобожане с заводскими? Это будет почище
монастырской дубинщины, от которой игумен Моисей еле жив ушел. Так думал и
передумывал Гарусов, и, как ни думал, все выходило плохо. Ни игумен Моисей,
ни воевода Чушкин ничего не понимали, потому что надеялись - один на свои
каменные монастырские стены, а другой на воинскую опору. Вот Баламутские
заводы открыты на все четыре стороны, и не на что было надеяться, а
поднимутся свои же работники и приколют. Работа тяжелая, народ непривычный
- только ждут случая.
Жил Гарусов в деревянном одноэтажном доме, выстроенном из кондового
леса. В низеньких комнатах и зиму и лето было натоплено, как в бане. Жена с
детьми занимала две задние комнаты, а Гарусов четыре остальные, то есть в
них помещалась и контора, и касса, и четыре заводских писчика, подводивших
заводские книги. Строгий был человек Гарусов, и весь дом походил на тюрьму,
в которой без его ведома никто не смел дохнуть. Особенно доставалось
старухе жене, женщине простой, всего боявшейся, а пуще всего своего мужа.
Она вышла замуж еще в то время, когда Гарусов был простым гуртовщиком и
гонял из степи баранов. Как говорила стоустая молва, он и жить пошел с
того, что зарезал в степи какого-то богатого киргиза. Он сейчас же бросил
свои гурты, высмотрел угодливое местечко в верховьях Яровой, арендовал его
у монастыря и поставил первую домну. Дело быстро пошло в ход, благо в
чугуне и железе везде была нужда, а тут руды сколько хочешь, лесу тоже,
воды тоже. Лет через пять присмотрел Гарусов медную руду и завел новый
промысел, который оправдал себя лучше железного. Все горе выходило из-за
рабочих. Ядро заводского населения сложилось из беглых с других уральских
горных заводов, а к ним пристали "расейские" выходцы, бежавшие с Поволжья,
с Керженца, с Беломорья. Почти все уральские заводчики были раскольники, и
население всех заводов складывалось приблизительно одинаково. Но дело росло
быстро, а своих рук не хватало. Приходилось набирать рабочих со стороны, а
это для Гарусова было нож острый. Во-первых, кругом складывались
православные села и деревни, а во-вторых, народ был непривычный к огненной
работе. Вербовались рабочие задатками, причем получалась неуловимая кабала.
Гарусов изучил это еще в степи, где опутывал задатками киргизов и калмыков.
Не один раз слободские бунтовали, и Гарусову приходилось усмирять их при
помощи воинской команды, высылаемой на подмогу из Усторожья
доброхотом-воеводой, с которым у Гарусова были свои дела.
Так дело шло не один десяток лет. Гарусов все богател, и чем делался
богаче, тем сильнее его охватывала жадность. Рабочих он буквально морил на
тяжелой горной работе и не знал пощады ослушникам, которых казнил самым
жестоким образом: батожья, кнут, застенок - все шло в ход.
Слухи о занимавшейся смуте на Яике подняли в душе Гарусова
воспоминания о прошлых заводских бунтах. Долго ли до греха: народ дикий,
рад случаю... Всю ночь он промучился и поднялся на ноги чем свет. Приказчик
уже ждал в конторе.
- Ну, что нового? - спросил Гарусов.
- Нового, слава богу, ничего нет, Тарас Григорьич... Стороной я
кое-што вызнал. А между прочим, пустяки болтают разные бродяги... Не надо
им давать веры...
- Ну, это уж я знаю... А бродягам я покажу...
Приказчик сразу увидел, что Гарусов ступил левой ногой, и молчал,
выжидая приказаний. Старик прошелся несколько раз по конторе, посмотрел в
окно на двор, зевнул и нахмурился. Дома он ходил на мужицкий лад, в одной
рубахе и босиком. Да и по своим делам тоже разъезжал мужичком. Летом
одевался в кафтан, а зимой в простой полушубок. Любил Гарусов и помудрить в
другой раз. Пристанет к какому-нибудь обозу на дороге и попросит довезти
даром или разыграет комедию где-нибудь на постоялом дворе. Все знали эти
выходки богатея-заводчика и все-таки попадались впросак, а Гарусов этим
путем вызнавал все, что ему нужно было и чего он не мог бы узнать ни за
какие деньги. Главное, он умел неожиданно являться там, где его совсем не
ждали, и наводил на всех страх. Да и дома никто не знал, что у него на уме
и куда он собирается. Услужливая молва говорила, что Гарусов знается с
нечистым и может зараз в нескольких местах объявляться.
Накинув заплатанный кафтанишко, Гарусов отправился сначала на фабрику.
Приказчик едва поспевал за ним, - очень уж легок был старик на ногу.
Дорогой он несколько раз встряхивал головой, что не сулило добра. Скверная
примета, которую все знали. С фабрики выходила ночная смена, когда они
подошли к воротам. Рабочие шарахнулись, когда завидели грозного старика, но
он прошел мимо, никого не тронув. Но не успел он пройти ворота, как сторож
за его спиной махнул шестом, - условленный знак для всех рабочих. Гарусов
оглянулся как раз в этот момент, и сторож обомлел.
- В подвал! - коротко сказал Гарусов. - Там ему покажут, как надо
палками-то размахивать!
Повторять приказание было не нужно, и сторож моментально исчез.
Гарусов окончательно нахмурился. Ему сегодня казалось все как-то не так, и
он только встряхивал головой. Ах, никому нельзя верить: все продадут ни за
грош, продадут да еще ногой придавят. Черною тучею прошел Гарусов по своим
фабрикам и только мельком вглядывался в некоторых рабочих, которые казались
ему особенно подозрительными. Но придраться решительно было не к чему:
работа шла на отличку, точно назло. Завидев работавшего у горна Арефу,
Гарусов остановился, тряхнул головой и точно обронил роковое слово:
- В медную гору...
Арефа даже побелел весь, когда услыхал роковой приказ. Работа в медном
руднике являлась своего рода домашней каторгой, и туда посылали только за
особые вины.
- Ты у меня узнаешь, как у каменного попа едят железные просвиры, -
проговорил Гарусов безмолвствовавшему несчастному дьячку.
Арефа что-то хотел сказать в свое оправдание, хотел взмолиться
истошным голосом и пасть в ноги, но заводские пристава уже волокли его
прямо в кузницу, где сейчас же были надеты на него железные "поручни" и
"поножни" и заклепаны. Так отправляли всех в медную гору... Дьячок только в
кузнице немного опомнился и понял, что Гарусов принял его за "шпына", то
есть за подосланного игуменом Моисеем шпиона, а его жалобы на игумена - за
прелестные речи, чтобы отвести глаза. Гарусов, несомненно, стороной уже
знал о поносных словах, которые говорились рабочими, его же двоеданами, и
завинил дьячка, чтобы хоть на ком-нибудь сорвать сердце.
Повезли Арефу в медный рудник, нимало не медля, под строгим надзором,
как разбойника. Старик сидел в телеге и громко молился "иже о Христе
юродивому Прокопию", спасавшему его от стольких бед.
- Не от себя лютует Тарас Григорьич, а по дьявольскому наущению, как и
игумен Моисей, - выкрикивал Арефа. - Не сердитую я на ихнюю темноту и
ослепление... Воздай им, господи, добром за зло, а мои худые слезы видит
один Прокопий преподобный.
- Закаркала ворона, - ворчали на дьячка провожатые, давая ему
подзатыльники.
И здоровенные эти двоеданы, а руки - как железные. Арефа думал, что и
жив не доедет до рудника. Помолчит-помолчит и опять давай молиться вслух, а
двоеданы давай колотить его. Остановят лошадь, снимут его с телеги и бьют,
пока Арефа кричит и выкликает на все голоса. Совсем озверел заводский
народ... Положат потом Арефу замертво на телегу и сами же начнут
жаловаться:
- Замаялись мы с тобой, воронье пугало!.. Из сил выбились... Замолчи,
окаянный!
- По слепоте вашей приемлю раны...
- Ты опять разговаривать, шпын?
Провожатые удивлялись только одному, что очень уж живуч дьячок, -
такой маленький да дохлый, а ничего ему не делается. Привезли они его на
рудник пласт пластом и долго жаловались смотрителю, что замучил их дьячок
дорогой, а теперь вот притворился, накинул на себя черную немочь и только
глазами моргает.
Медный рудник спрятался совсем в горах, на лесном безлюдье. Руда была
найдена в "отбочине", на левом берегу Яровой, которая здесь выбивалась из
гор маленькой речкой. Обрадовалось сердце Арефы, когда он увидел родную
реку, которая отсюда скатывалась под самый Прокопьевский монастырь и дальше
в "орду". Рудничное строение облегло отбочину горбатыми крышами. Стояли
одни казармы, такая же контора-казарма и ряд шахт. Весь берег Яровой был
завален пустою породой, которую добывали из шахт, - свежедобытая земля так
и желтела. Рабочих было мало видно: все в шахте. А наверху копошились одни
откатчики да отвальщики. И казармы здесь были устроены по-тюремному - из
толстых бревен, с крохотными оконцами, едва руку просунуть, с толстыми
дверями и высоким тыном кругом. Смотритель даже не взглянул на нового
рабочего, а только мотнул головой, чтобы сволокли его в казарму, пока
"оклемается". Видал он таких представленных...
Опять Арефа очутился в узилище, - это было четвертое по счету. Томился
он в затворе монастырском у игумена Моисея, потом сидел в Усторожье у
воеводы Полуекта Степаныча, потом на Баламутском заводе, а теперь попал в
рудниковую тюрьму. И все напрасно... Любя господь наказует, и нужно любя
терпеть. Очень уж больно дорогой двоеданы проклятые колотили: места живого
не оставили. Прилег Арефа на соломку, сотворил молитву и восплакал. Лежит,
молится и плачет.
- Ты это о чем, человече? - послышался голос из темноты.
Арефа думал, что он один, и испугался. В тюрьме было совершенно темно,
и он ничего не мог разглядеть.
- Кто жив человек? - спросил он, обрадовавшись в следующий момент
живому человечьему голосу.
- А ты кто?
- Я по злобе игумена Моисея... Да ты иди поближе, зачем спрятался?
В ответ грянула тяжелая железная цепь и послышался стон. Арефа понял
все и ощупью пошел на этот стон. В самом углу к стене был прикован на цепь
какой-то мужик. Он лежал на гнилой соломе и не мог подняться. Он и говорил
плохо. Присел около него Арефа, ощупал больного и только покачал головой: в
чем душа держится. Левая рука вывернута в плече, правая нога плеть плетью,
а спина, как решето.
- Из бегунов я, - тяжело шептал несчастный. - Три раза из рудника
убегал, ну, и попал в лапы приставам. Чуть душу не вытрясли...
- Плохо твое дело, милаш! - жалел дьячок, потряхивая своими железами.
- Кабы сила-мочь, так я бы травкой тебя попользовал. Есть такие в степи
пользительные травки от убоя, от раны, ото всякой лихой болести... Да вот
под руками ничего нет.
- Тошнехонько мне... под сердце подкатывает... Прибрал бы
господь-батюшка поскорее, а то моченьки не стало... Я из слободских, из
Черного Яру... женишка осталась, ребятенки... вся худоба... к ним урваться
хотел, а меня в горах и пымали...
- Не из двоедан, значит? - обрадовался Арефа.
- Православный... От дубинщины бежал из-под самого монастыря, да в
лапы к Гарусову и попал. Все одно помирать: в медной горе али здесь на
цепи... Живым и ты не уйдешь. В горе-то к тачке на цепь прикуют... Может,
ты счастливее меня будешь... вырвешься как ни на есть отседова... так в
Черном Яру повидай мою-то женишку... скажи ей поклончик... а ребятенки...
ну, на миру сиротами вырастут: сирота растет - миру работник.
- Как тебя звать-то, милаш?
- Трофимом... В Черном Яру скажут...
Дольше больной говорить не мог, охваченный тяжелым забытьем. Он начал
бредить, метался и все поминал свою жену... Арефу даже слеза прошибла, а
помочь нечем. Он оборвал полу своего дьячковского подрясника, помочил ее в
воде и обвязал ею горячую голову больного. Тот на мгновенье приходил в себя
и начинал неистово ругать Гарусова.
- Погоди, отольются медведю коровьи слезы!.. Будет ему кровь нашу
пить... по колен в нашей крови ходить... Вот побегут казаки с Яика да орда
из степи подвалит, по камушку все заводы разнесут. Я-то не доживу, а ты
увидишь, как тряхнут заводами, и монастырем, и Усторожьем. К казакам и
заводчина пристанет и наши крестьяне... Огонь... дым...
Арефа просидел над больным целый день и громко молился. Под утро
Трофим как будто стишал, а потом попросил воды. Арефа подал ему деревянную
чашку, но не нужно было уже ни воды, ни лекарств...
- Помяни, господи, новопреставленного раба твоего Трофима, - молился
Арефа, стоя на коленях... - Прости ему вольные и невольные прегрешения,
вся, яже содеял ведением и неведением, яже словом, яже помышлением.
Затем он проговорил молитву на исход души и благословил усопшего
узника, в мире раба божьего Трофима, а потом громко наизусть принялся
читать заупокойный канон о единоумершем. Службу церковную он знал наизусть,
потому что по-печатному разбирал с грехом пополам, за что много претерпел и
от своего попа Мирона, и от покойного игумена Поликарпа.
Рудниковые пристава нашли дьячка у покойника и еще раз обругали его, а
затем поволокли в медную гору, в наряд. Упало дьячковское сердце, когда его
посадили в большую деревянную бадью и начали опускать в шахту. Он со страху
закрыл глаза и громко читал канон преподобному Прокопию: точно сама земля
разверзлась и поглощала его грешное дьячковское тело черной пастью. Где-то
гудела вода, скрипели насосы, и бадья летела все вниз со своей живою
добычей. Но вот в глубине мелькнул живой огонек, и взыграло дьячковское
сердце: жив господь, и жив дьячок Арефа. По дороге попалась другая бадья,
которая шла наверх с рудой. Но вот и дно шахты. Бадья остановилась. Двое
рабочих поддержали ее и помогли дьячку вылезти.
- Трофим приказал долго жить, братцы, - сказал Арефа. - Под утро
кончился, сердяга...
Рудниковые молча сняли шапки и молча перекрестились. Они с удивлением
разглядывали дьячка.
- Да ты откелева взялся-то, мил человек?
- А я из монастырской слободы, яже в Сибирстей стране, у
Прокопьевского монастыря... По злобе игумна Моисея...
Его поволокли куда-то в боковую шахту, и там кузнец расковал его...
Все равно отсюда не убежишь, а работать в железах неспособно. Возблагодарил
Арефа бога, что опять мог двигать руками и ногами, а его уже повели в
наряд. Идти пришлось по темной боковой шахте, укрепленной лиственничными
плахами. Везде сочилась вода и пахло прелым деревом. Так привели его в
забой, где добывали медную руду кайлами и ломами. Работа, пожалуй, и
нетрудная, кабы не глухой воздух. Да и жарко при этом... С дьячка катился
пот градом, когда он проработал первую смену.
III
Работа в медной горе считалась самою трудной, но Арефа считал ее
отдыхом. Главное, нет здесь огня, как на фабрике, и нет вечного грохота.
Правда, и здесь донимали большими уроками немилосердные пристава и
уставщики, но все-таки можно было жить. Арефа даже повеселел,
присмотревшись к делу. Конечно, под землей дух тяжелый и теплынь, как в
бане, а все-таки можно перебиваться.
- Чему ты радуешься, дурень? - удивлялись другие шахтари. - Последнее
наше дело. Живым отсюда не выпущают.
- Вы-то не уйдете, а я уйду.
- Не захваливайся.
- Из орды ушел колотый, а от Гарусова и подавно уйду... Главная
причина, кто сильнее: преподобный Прокопий али Гарусов? Вот то-то вы,
глупые... Над кем изневаживается Гарусом-то?.. Над своими же двоеданами,
потому как они омрачены... А преподобный Прокопий вызволит и от Гарусова.
Вообще дьячок говорил многое "неудобь-сказуемое", и шахтари только
покачивали головами. И достанется дьячку, ежели Гарусов вызнает про его
поносные речи. А дьячок и в ус себе не дует: копает руду, а сам акафист
преподобному Прокопию читает.
- Я вольный человек, - говорил он рабочим, - а вас всех Гарусов
озадачил... Кого одежей, кого харчами, кого скотиной, а я весь тут. Не по
задатку пришел, а своей полной волей. А чуть што, сейчас пойду в судную
избу и скажу: Гарусов смертным боем убил мужика Трофима из Черного Яру. Не
похвалят и Гарусова. В горную канцелярию прошение на Гарусова подам: не бей
смертным боем.
"Озадаченные" Гарусовым рабочие только почесывали в затылках.
Правильно говорил дьячок Арефа, хотя и не миновать ему гарусовских плетей.
Со всех сторон тут были люди: и мещане из Верхотурья, и посадские из
Кайгородка, и слобожане, и пашенные солдаты, и беломестные казаки, и
монастырские садчики, и разная татарва. Гарусов не разбирал, кто откуда, а
только копали бы руду. И всех одинаково опутывал задатками. Вольная птица,
монастырский дьячок составлял единственное исключение.
Но эта дьячковская воля продолжалась недолго. Через две недели Арефу
повели в рудниковую контору. Приказчик сидел за деревянной решеткой и
издали показал дьячку лоскуток синей бумаги, написанной кудрявым почерком.
- Узнаешь, вольный человек? - глухо спросил приказчик и засмеялся.
Арефа даже зашатался на месте. Это была его собственная расписка,
выданная секретарю тобольской консистории, когда ему выдавали
ставленническую грамоту. Долгу было двадцать рублей, и Арефа заплатил уже
его два раза - один раз через своего монастырского казначея, а в другой
присылал деньги "с оказией". Дело было давнишнее, и он совсем позабыл про
расписку, а тут она и выплыла. Это Гарусов выкупил ее через своих
приставников у секретаря и теперь закабалил его, как и всех остальных.
- Ну, что скажешь, вольный человек? - смеялся приказчик. - Похваляться
умеешь, а у самого хвост завяз... Так-то? Да еще с тебя причитается за
прокорм твоей кобылы... понимаешь?..
Арефа как-то сразу упал духом, точно его ударили обухом по голове: и
его "озадачил" Гарусов... А все отчего? За похвальбу преподобный Прокопий
нашел... Вот тебе и вольный человек! Был вольный, да только попал в кабалу.
С другой стороны, Арефа обозлился. Все одно пропадать...
- Искать буду с Гарусова, - смело заявил он. - Я письменный человек и
дорогу найду... У меня и свое монастырское начальство есть, и горная
канцелярия, и воеводу Полуехта Степаныча знаю... да.
- И везде тебе скажут, что ты дурак...
- Я дурак?.. Дурак да про себя, а на Гарусова я имею извет. Попомнит
он у меня единоумершего хрестьянина Трофима из Черного Яру, вот как
попомнит!..
На такие слова приказчик сейчас же "ощерился" и собственноручно избил
зубастого дьячка, а потом велел запереть его в деревянные "смыги" накосо:
левую ногу с правой рукой, а правую ногу с левой рукой. Поместили Арефу в
то самое узилище, где умер Трофим и для безопасности приковали цепью к
деревянному стулу. Положение было самое неудобное: ни встать, ни сесть, ни
лежать. Два дня таким образом промучился Арефа, а на третий день не
вытерпел и заявил приставу, что желает учинить разборку своего дела в
судной избе на Баламутском заводе.
- Тебе же хуже, - посмеялся приказчик. - Теперь тебе наши деревянные
смыги не поглянулись, ну, переменим на железную рогатку и посадим тебя на
стенную цепь. За язык бы тебя следовало приковать, да еще погодим малое
время...
Две недели высидел Арефа в своей рогатке. Железо въедалось ему в
плечи, и тонкая шея была покрыта струпьями. Каждое движение вызывало
страшную боль. А главное, нельзя было спать. Никак нельзя прилечь: железо
еще сильнее впивалось в живое тело. Так прислонится к стенке Арефа и
дремлет. Как будто забудется, как будто дремота одолевает, а открыл глаза -
голова с плеч катится. Стал совсем изнемогать Арефа, и стало ему казаться,
что он совсем не дьячок, а черноярский мужик Трофим, и что он уж мертв, а
мучится за свои грехи одна плоть.
Арефа лежал без памяти, когда в тюрьму привели новых преступников. Это
были свои заводские двоеданы, провинившиеся на уроках. Они пожалели Арефу и
отваживались с ним по две ночи. Тут уж смилостивился и приказчик и велел
расковать дьячка.
- К Трофиму еще успеем тебя отправить, коли соскучился, - пригрозил он
ему.
В казарме вылежал Арефа две недели. Лежит Арефа и молчит, молчит и
думает: за свой язык он муку принимал и чуть живота не решился. Нет,
теперь, брат, шабаш: про себя лучше знать... Лежит и думает Арефа о том,
как бы ему вырваться опять на волю и уйти от Гарусова. Кругом места дикие,
не скоро поймают... Эх, кабы еще кобылу добыть, так и того бы лучше. А там
и своя Служняя слобода, и дьячиха Домна Степановна, и милая дочь Охонюшка,
и поп Мирон, и весь благоуветливый иноческий чин. Точно ножом кто ударит,
как только вспомнит Арефа про свое тихое убежище.
Да, легко бежать, а каково будет, когда поймают? Арефа уже совсем
решился на бегство, но ему помешал случай: с Баламутского завода бежало
несколько рабочих, их переловили и привели наказывать на рудник. Что тут
было, и не рассказать. Всех рудниковых выстроили на дворе, и наказание
учинили на глазах, чтобы остальные смотрели и казнились. Двоих наказали
кнутом, троих плетьми, а остальных нещадно били батожьем. Это было похуже,
чем расправа "с пристрастием" у самого воеводы Полуекта Степаныча. Всех
наказанных сволокли замертво в тюрьму. Со страху Арефа не спал целую ночь,
и ему все казалось, что он уже бежал и его ловят. Вот настигли совсем, он
даже глаза закрыл... вот, вот... Заводские пристава стреляли бегунов прямо
из ружей, а потом убитых списывали за пропавших без вести. Мертвый не
пойдет искать, а живым до себя.
Но, видно, от судьбы не уйдешь. Только Арефа поправился и спустился в
свою шахту, а там уже все готово: смена, в которой он работал, сговорилась
бежать в полном составе.
- Ежели ты с нами не пойдешь, мы тебя живым не оставим, - объяснил
Арефе главный зачинщик из слобожан. - Гинуть, так всем зараз, а то еще
продашь...
- Братцы, куда же я? - взмолился Арефа. - Игумен Моисей истязал меня
шелепами, воевода Полуехт Степаныч в железах выдержал целую зиму, Гарусов в
кабалу повернул... А сколько я натерпелся от приставов?.. В чем душа...
Вы-то убежите, а меня поймают...
Но Арефу никто не слушал. Пока он сидел в своей рогатке да
выздоравливал, что-то случилось, чего он не знал, а мог только
догадываться. Рабочие шушукались между собой и скрывали от него. Может, от
казаков с Яика пришла весточка?.. Покойный Трофим что-то болтал, а потом
рабочие галдели по казармам... Слухи шли давно, еще во время монастырской
дубинщины, и Арефа плохо им верил. Так темное мужичье болтает, а никто
хорошенько ничего не знает. Положим, у Гарусова постоянно бунтовали
рабочие, а потом Полуект Степаныч их усмирял воинскою силою, - ну, и теперь
в этом же роде, надо полагать.
Это было на другой день после успенья. Еще с вечера слобожанин Аверкий
шепнул Арефе:
- Смотри, завтра у нас вода побежит... Теперь самый раз, потому
приказчик не сторожится: думает, испугал всех наказанием. Понял?..
Арефа молчал. Будь что будет, а чему быть, того не миновать... Он
приготовил на всякий случай котомочку и с тупою покорностью стал ждать. От
мира не уйдешь, а на людях и смерть красна.
По уговору двое рабочих перед вечернею сменой затеяли драку. Приказчик
вступился в это дело, набежали пристава, а в это время шахтари обрубили
канат с бадьей, сбросили сторожа в шахту и пустились бежать в лес. Когда-то
Арефа был очень легок на ногу и теперь летел впереди других. Через Яровую
они переправились на плоту, на котором привозили камень в рудник, а потом
рассыпались по лесу.
Погоня схватилась позже, когда беглецы были уже далеко. Сначала
подумали, что оборвался канат и бадья упала в шахту вместе с людьми. На
сомнение навело отсутствие сторожа. Прошло больше часу, прежде чем ударили
тревогу. Приказчик рвал на себе волосы и разослал погоню по всем тропам,
дорогам и переходам.
В смене было двенадцать человек. Сначала бежали гурьбой, а потом
разбились кучками по трое, чтобы запутать следы. За ночь нужно пройти верст
двадцать. Арефа пристал к слобожанам - им всем была одна дорога вниз по
Яровой.
- Меня бы только до монастыря господь донес, - мечтал Арефа. - А там
укроюсь где ни на есть... Да што тут говорить: прямо к игумну Моисею
приду... Весь тут и кругом виноват. Хоть на части режь, только дома...
Игумен-то с Гарусовым на перекосых и меня не выдаст. Шелепов отведать
придется, это уж верно, - ну, да бог с ним.
Слобожане отмалчивались. Они боялись, как пройдут мимо Баламутского
завода: их тут будут караулить... Да и дорога-то одна к Усторожью. Днем
бродяги спали где-нибудь в чаще, а шли, главным образом, по ночам. Решено
было сделать большой круг, чтобы обойти Баламутский завод. Места попадались
все лесные, тропы шли угорами да раменьем, того гляди, еще с дороги
собьешься. Приходилось дать круг верст в пятьдесят. Когда завод обошли,
слобожане вздохнули свободнее.
- Пронес господь тучу мороком...
Один дьячок закручинился. Присел на пенек и сидит.
- Эй, дьячок, будет сидеть... Пойдем. Аль стосковался по Гарусове?
- А я ворочусь на завод, братцы, - ответил Арефа.
- Да ты в уме ли?
- А кобыла? Первое дело, не доставайся моя кобыла Гарусову, а второе
дело - как я к дьячихе на глаза покажусь без кобылы? Уехал на кобыле, а
приду пешком...
- Ах, дурья голова... Ведь кожу с тебя сымет Гарусов теперь, как
попадешься к нему в лапы... А ему кобыла далась...
- А преподобный Прокопий на што?
Бродяги обругали полоумного дьячка и пошли своею дорогой. Отдохнул
Арефа, помолился и побрел обратно к заводу. Припас всякий вышел, а в лесу
по осени нечего взять. Разве где саранку выкопаешь да медвежью дудку
пососешь... Затощал дьячок вконец, чувствует, что из последних сил
выбивается. Пройдет с полверсты и приляжет. Только на другой день добрался
до завода. Добраться добрался, а войти боится. Целый день пролежал за
околицей, выжидая ночи, чтобы в темноте пробраться на господские конюшни,
где стояла кобыла. Лежит Арефа недалеко от проезжей дороги в кустах, а у
самого темные круги перед глазами начинают ходить. А тут под самый вечер,
глядит он, едут по дороге вершники. Поглядел дьячок и глазам своим не
верит: везут связанными его слобожан. Попались где-то сердяги...
Перекрестился дьячок: ухранил преподобный Прокопий. Скоро провезли слобожан
на полных рысях. У одного голова белым платком перевязана, а сам едва в
седле держится, - должно полагать, стреляный. А пристава везут и все
оглядываются, точно боятся погони. Удивительно это показалось дьячку.
Темною ночью пробрался он в Баламутский завод, а там стоит дым
коромыслом. Все на ногах, все бегают, а сам Гарусов скрылся неизвестно
куда. Сначала Арефа перепугался, а потом сообразил, что ему под шумок всего
лучше выкрасть свою кобылу. На него никто не обращал внимания: всякому было
до себя.
- Орда валит!.. Казаки идут... - слышалось со всех сторон. - А наш-то
орел схоронился...
- Догадлив, пес!
Работы были остановлены, и народ бродил по улицам как пьяный. Слухи
росли, а с ними увеличивалось и общее смятение. Это было не свое заводское
волнение, успокаиваемое отчасти домашними средствами, отчасти воинскою
рукой, а откуда-то извне надвигалась страшная гроза. Определенного никто
ничего еще не знал, и это было хуже всего. Общую панику увеличило
неожиданное бегство Гарусова, получившего какое-то важное известие с
нарочным. На заводе всегда было много недовольных, и они сейчас объявились.
Открытого возмущения не существовало, но уже сказывалось глухое
недовольство и ропот. Это особенно проявилось тогда, когда приказчики
потребовали рабочих на постройку вала, надолбов и рогаток.
- Пусть сам Гарусов строит! - галдела толпа. - Небойсь удрал!
Более благоразумные люди говорили, что вся эта кутерьма только один
подвох со стороны Гарусова, а потом он налетит и произведет жестокую
расправу с ослушниками и своевольцами. Старик любил выкидывать штуки...
Именно такие благоразумные и отправились копать рвы и делать рогатки.
Работа была спешная, при освещении костров.
Арефа отлично воспользовался общею суматохою и прокрался на господскую
конюшню, где и разыскал среди других лошадей свою кобылу. Она тоже узнала
его и даже вильнула хвостом. Никто не видел, как Арефа выехал с господского
двора, как он проехал по заводу и направился по дороге в Усторожье. Но тут
шли главные работы, и его остановили.
- Куда черт понес?
- А по своему делу...
- Братцы, да ведь это дьячок с рудника! Держи его, оборотня!
Поднялся гвалт, десятки рук ухватились за кобылу, но Арефа сказал
верному коню заветное киргизское словечко, и кобыла взвилась на дыбы. Она с
удивительной легкостью перепрыгнула ров и понеслась стрелой по дороге в
Усторожье.
- Держи дьячка!.. Братцы, держи!..
Вдогонку грянуло несколько выстрелов, но Арефа припал к шее верного
коня, и опасность осталась позади.
IV
Арефа был совершенно счастлив, что выбрался жив из Баламутского
завода. Конечно, все это случилось по милости преподобного Прокопия: он
вызволил грешную дьячковую душу прямо из утробы земной. Едет Арефа и
радуется, и даже смешно ему, что такой переполох в Баламутском заводе и что
Гарусов бежал. В Служней слободе в прежнее время, когда набегала орда,
часто такие переполохи бывали и большею частью напрасно. Так, бегают,
суетятся, галдят, друг дружку пугают, а беду дымом разносит.
- Нет, Гарусом-то какого стрекача задал! - говорил Арефа своей кобыле.
- Жив смерти, видно, боится... Это его преподобный Прокопий устигнул: не
лютуй, не пей чужую кровь, не озорничай. Нет, брат, мирская-то слеза
велика...
Отъехав верст двадцать, Арефа свернул в лесок покормить свою кобылу.
"Ведь вот тварь, а чувствует, что домой идет, и башкой вертит". Прилег
Арефа на травку, а кобыла около него ходит да травку пощипывает. "Хорошо бы
огонек разложить, да страшно: как раз кто-нибудь наедет на дым, и повернут
раба божия обратно в Баламутский завод. Нет, уж достаточно натерпелся за
свою простоту".
- Эх, перекусить бы малую толику! - вслух думал Арефа. - Затощал
вконец... Ну, да потерплю, а там дьячиха Домна Степановна откормит. Хорошо
она заказные блины печет... Ну и редьки с квасом похлебать тоже отлично.
Своя редька-то... А то рыбка найдется солененькая: карасики, максунинка...
Да еще капустки пластовой прибавить, да кашки пшенной на молочке, да
взварцу из черемухи, да вишенки...
От этих суетных мыслей у Арефы окончательно подвело живот. Лучше уж не
думать, не тревожить себя напрасно.
Не успел Арефа передумать своих голодных мыслей, а хлеб сам пришел к
нему. Лежит Арефа и слышит, как сучок хрустнул. Потом тихо стало, а потом
опять шелест по траве. Чуткое дьячковское ухо, сторожливое, потому как
привык сызмала в орде беречься: одно ухо спит, а другое слушает.
"Башкирятин кобылу скрасть хочет", - подумал Арефа и успокоился: не
таковская кобыла, чтобы чужого человека подпустить.
И кобыла тоже учуяла, насторожилась и храпнула. Тоже степная тваринка,
не скоро возьмешь... А человек действительно подкрадывался. Он долго
разглядывал лежавшего на земле дьячка, спрятавшись за деревом.
- Ну, чего ты воззрился-то? - окликнул его Арефа. - Добрый человек,
так милости просим на стан, а худой, так проходи мимо... У меня разговор
короткий...
В сущности, Арефа струхнул, а напустил на себя храбрость для
видимости: ночью-то не видно. Таинственный человек еще раз огляделся кругом
и подошел. Это был плечистый мужик в рваном зипуне и рваной шляпенке.
- Вот што, мил человек, - заговорил он, подсаживаясь к Арефе, - едешь
ты на кобыле один, а нам по пути...
- Н-нн-но?
- Верно тебе говорю... Я от Гарусова с заводу бежал. Погони боюсь.
Арефа почесал за ухом и прикинулся, что не узнал по голосу, что за
птица налетела. Он и в темноте сразу узнал самого Гарусова, хотя он и был
переодет. Вот он, хороняка и бегун, где шляется... Но главное внимание
Арефы обратила на себя теперь отдувавшаяся пазуха самозваного бегуна, и
дьячок даже понюхал воздух.
- Знаешь сказку, мил человек, - заговорил Арефа, - поедешь налево -
сам сыт, конь голоден, поедешь направо - конь сыт, сам голоден.
Мужик засмеялся и достал из-за пазухи здоровую краюху хлеба. Арефа
только перекрестился: господь невидимо пищу послал. Потом он переломил
краюху пополам и отдал одну половинку назад.
- Какой ты добрый на чужое-то, - засмеялся мужик. - Тоже, видно, от
Гарусова бежишь?
- Ну, мы с Гарусовым-то душа в душу жили, - отшучивался Арефа, уплетая
хлеб за обе щеки. - У нас все пополам было: моя спина - его палка, моя шея
- его рогатка, мои руки - его руда... Ему ничего не жаль, и мне ничего не
жаль. Я, брат, Гарусовым доволен вот как... И какой добрый: душу оставил.
Арефу забавляло, что Гарусов прикинулся бродягой и думал, что его не
признают: от прежнего зверя один хвост остался. Гарусов в свою очередь тоже
признал дьячка и решил про себя, что доедет на его кобыле до монастыря, а
потом в благодарность и выдаст дьячка игумену Моисею. У всякого был свой
расчет.
- Утро вечера мудренее, мил человек, - говорил Арефа. - Ужо кобыла
отдохнет, на брезгу и поедем.
Ночью, однако, никому не спалось. Они караулили друг друга, чтобы один
без другого не уехал на кобыле. Под утро они притворились, что спят, и
Гарусов храпел, как зарезанный. Арефа, наконец, поднялся и поймал кобылу.
Когда они сели верхом, дьячок проговорил:
- Бит небитого везет.
- А ты как знаешь?
- Рожа у тебя толстая... Закормил, видно, Гарусом-то с осени. Вишь,
как нащечился!
- А тебя Гарусом-то, видно, мало еще бил. Вон как язык болтается!
Так они и поехали вместе, как лучшие друзья, и только кряхтела одна
кобыла. Дьячок сидел впереди и правил, а Гарусов сидел за ним. Арефа ехал и
в умилении думал о том, как господь смиряет гордыню и превозносит убогих.
Вот хоть сейчас, стоит захотеть, и Гарусов пойдет пешком... Дорогой от
нечего делать они болтали о разных разностях и подшучивали друг над другом.
Здесь же в первый раз Арефа услыхал, что проявился в казаках не прост
человек, прозвищем Пугач, и что этот человек принял на себя августейшую
персону государя Петра III. Молва уже облетела по казачьим уметам и
станицам, перекинулась в орду и дошла до заводов. Бунтовали пока ближние
башкиришки, которые грозились пожечь русские селения. К ним пристал разный
сброд, шатавшийся по дорогам. Казакам тоже верить нельзя - эти продадут.
Арефа только качал своею маленькою головкой, припоминая, о чем болтали
рабочие на руднике. Конечно, Гарусов не все рассказывает, а бежал он
неспроста. Едут на одной кобыле, а мысли разные. Дорога была пустынная, а
где попадалась деревушка, они объезжали ее стороной.
Так они ехали целый день и заночевали в лесу. Теперь до монастыря
оставалось полтора дня ходу.
- Только бы до монастыря добраться, - повторял Арефа, укладываясь
спать. - Игумен Моисей травником угостит... а то и шелепов не пожалеет. Он
простоват, игумен-то...
- Ах ты, шиликун! - смеялся Гарусов. - Прост игумен?..
- С Гарусовым два сапога - пара... И любят друг дружку, водой не
разольешь.
Друзья крепко спали, когда пришла нежданная беда. Арефа проснулся
первым, хотел крикнуть, но у него во рту оказался деревянный "кляп", так
что он мог только мычать. Гарусов в темноте с кем-то отчаянно боролся, пока
у него кости не захрустели: на нем сидели четверо молодцов. Их накрыл
разъезд, состоящий из башкир, киргизов и русских лихих людей. Связанных
пленников посадили на кобылу и быстро поволокли куда-то в сторону от
большой дороги. Арефа и Гарусов поняли, что их везут в "орду".
"Ох, съедят мою кобылу башкиришки!" - думал Арефа в горести.
Гарусов и Арефа знали по-татарски и понимали из отрывочных разговоров
схвативших их конников, что их везут в какое-то стойбище, где большой сбор.
Ох, что-то будет?.. Всех конников было человек двадцать, и все везли в
тороках награбленное по русским деревням добро, а у двоих за седлами
привязано было по молоденькой девке. У орды уж такой обычай: мужиков
перебьют, а молодых девок в полон возьмут.
Так они ехали два дня и всего один раз пленникам дали напиться воды.
Особенно страдал Гарусов. Лицо у него даже почернело, а оба глаза были
подбиты. Отряд шел к стойбищу напрямик, по степной сакме. Лес и горы
остались далеко назади. За пленниками усиленно следили, чтоб они не могли
между собой разговаривать. Выехали на стойбище только на третий день к
вечеру. Издали в степи показалось яркое зарево горевших костров. Навстречу
вылетела стая высоких киргизских псов, а за ними прискакали другие конники.
Все окружили пленников, осматривали их, щупали руками и всячески
издевались. Особенно доставалось Арефе за его дьячковскую косицу.
На стойбище сбилось народу до двух тысяч. Тут были и киргизы, и
башкиры, и казаки, и разные воровские русские люди, укрывавшиеся в орде и
по казачьим станицам. Не было только женщин и детей, потому что весь этот
сброд составлял передовой отряд. Пленников привязали к коновязям, обыскали
и стали добывать языка: кто? откуда? и т.д. Арефа отрывисто рассказал свою
историю, а Гарусов начал путаться и возбудил общее подозрение.
- Повесить их! - кричали голоса. - Они нас подведут при случае!
- Повесить успеем всегда, - спорил кто-то, - а надо из них правды
добыть... На угольках поджарить али водой холодной полить: развяжут язык-то
скорее.
К счастью Арефы, его опознал какой-то оборванец, бывший в
Прокопьевском монастыре. Сейчас же его развязали и пустили на волю, то есть
он оставлен был при шайке вместе с другими пленниками, которых было за сто
человек. "Орда" давно бы передушила их всех, да не давали в обиду свои
казаки, которые часто вздорили с "ордой". От этих пленников, набранных с
разных мест, Арефа узнал досконально положение дела. О батюшке Петре
Федорыче говорили везде, и все бежали к нему: сила у него несметная и всем
жалует волю. Одно смущало Арефу, что Петр Федорыч очень уж мирволил
двоеданам и, как сказывали, сам крестился раскольничьим двуперстием. Второе
было то, что казаки сыспокон веку смуту разводили, и верить им было нельзя.
Продувной народ, особенно на Яике. Одних беглых сколько укрывалось по
казачьим землям, раскольников и всяких лихих людей. А тут вдруг батюшка
Петр Федорыч объявился в казаках... Как будто оно и не совсем похоже.
Гарусову досталось от казаков. Его не признали за настоящего мужика и
долго пытали, что за человек. Но крепок был Гарусов - все вынес. И на огне
его припекали, и студеною ключевою водой поливали, и конским арканом пытали
душить. Совсем зайдется, посинеет весь, а себя не выдает. Арефа не один раз
вступался за него, не обращая внимания на тумаки и издевательства.
- Ты заодно с ним, дьячок?.. Вместе на кобыле-то ехали...
- Неизвестный мне человек, - уверял Арефа. - Мало ли шляется по
нонешним временам беспризорного народу. С заводов, грит, бежал.
- Смотри, дьячок, худо будет.
Особенно досталось Гарусову, когда он наотрез отказался есть
кобылятину. Казаки хоть и считались по старой вере, а ели конину вместе с
"ордой", потому что привыкли в походах ко всему. Арефа хоть и морщился, а
тоже ел, утешая себя тем, что "не сквернит входящее в уста, а исходящее из
"уст". Гарусов даже плюнул на него, когда увидел.
- Ужо вот я скажу игумну-то Моисею, - пригрозил он. - Он из тебя всю
душу вытрясет.
- А ты помалкивай лучше, кабы я чего не сказал, - ответил Арефа. -
Ворочусь в монастырь и сам замолю свои грехи.
На стойбище простояли близко двух недель. А потом налетели казаки и
увели своих. Пленные остались с одной "ордой". Вести были получены
невеселые, и стойбище волновалось из конца в конец. Только одни пленные не
знали, в чем дело. Скоро, впрочем, выяснилось, что и "орда" тоже снимается
в поход. Сборы были короткие: заседлали коней, связали в торока разный
скарб - и все тут. Пленных повели пешком, одною кучею, под прикрытием пяти
джигитов, подгонявших отстававших нагайками. Страшнее этого Арефа ничего не
видал. Немилостивая "орда" не знала пощады и заколачивала нагайками
насмерть. Кормили тоже плохо, и пленные едва держались на ногах. Арефа всех
лечил, перевязывал раны и вообще ухаживал за больными. Благодаря этой
доморощенной медицине он спас и свою кобылу. Правда, что он валялся в ногах
у немилостивой "орды", слезно плакал и, наконец, добился своего.
- Ну, потом съедим твою кобылу, - в виде особенной милости согласился
главный вожак, тоже лечившийся у Арефы.
- А как я без кобылы к апайке* покажусь?.. - объяснял Арефа со своей
наивностью. - Как к ней пешком-то ворочусь?
______________
* Апайка - жена. (Прим. Д.Н.Мамина-Сибиряка.)
Две недели брели по степи, пока добрались до русской селитьбы. Из
пленных едва уцелела "любая половина". А там пошла новая потеха: "орда"
кинулась на русские деревни с особенным ожесточением, все жгла, зорила, а
людей нещадно избивала, забирая в полон одни...
