Дмитрий Наркисович Мамин-Сибиряк. Пир горой
страница №2
...ол, а думки-то все в скиту. Сколько ни побродит он по горам да поболотам, а сюда вернется, и сейчас к красной девице. Я сон такой видела...
Богатство они найдут... много золота... Уехали бедные, приедут богатые. Не
чует души в своей дочери Егор Иваныч, а ничего не поделаешь: придется
расстаться.
- Будет, Агния... - умоляла Аннушка. - Нехорошо.
- Нет, ты слушай сон-то... Вернется ясный сокол, разобьет клетку и
увезет птичку на вольную волюшку... Миловать ее будет, целовать, обнимать...
Говоря последние слова, Агния все больше и больше наклонялась к
Аннушке, к самому лицу, так что та чувствовала ее горячее дыхание. А какие
были глаза у Агнии в эту минуту - так и смотрят прямо в душу! Аннушка вся
дрожала, не смея шевельнуться.
- И она его тоже ждет... - уже шепотом говорила Агния. - Лестно такого
сокола приголубить. Другие-то бабы завидовать будут... И у ней свои слова
найдутся. Сейчас-то ничего не понимает, а тогда вся заговорит... А дальше...
Агния откинулась, точно проснулась от тяжелого сна. Лицо было такое
бледное, глаза потемнели, на губах судорожная улыбка... Аннушка замерла от
страха.
- Агния, будет...
- Х-ха, испугалась, смиренница!.. Хочешь, я вот сейчас со стены
прыгну?.. Не бойся, никуда не прыгну...
В свою келью Агния возвращалась, точно пьяная, и даже шаталась на ходу.
Аннушке сделалось жаль ее.
- Зачем ты так себя расстраиваешь, Агния?
Агния посмотрела на нее безумными глазами и захохотала.
- Уходи от меня, - шептала она. - Ты ничего не должна знать, что будет
дальше... Уходи!
VII
Целый год об Егоре Иваныче не было ни слуху ни духу, - точно все в воду
канули. Раз только была засылка к матери Анфусе от честного старца Мисаила
через прохожего странного человека, пробиравшегося по раскольничьим делам в
мать-Расею.
- Наказал больно тебе кланяться, мать Анфуса, - повторял странник в
десятый раз.
- Ну, еще-то што?..
- А еще наказывал, штобы вы не беспокоились и што все идет правильно.
- Да ты говори толком: где Егор-то Иваныч? Он у нас ни в живых ни в
мертвых...
- Вся партия в тайгу ушла еще с зимы; ну, а летом оттуда ходу нет ни
конному, ни пешему. Не близкое место: сотен на шесть верст от ближнего
жилья. Тунгусишки сказывали, што быдто видели партию и соследили ее по
зарубкам в лесу...
Так и было неизвестно ничего, пока на Увек в скит не приехал сам
Лаврентий Тарасыч Мелкозеров. Гордый был человек и редко посещал обитель, а
тут приехал и прямо к игуменье.
- Каково, честная мать, поживаешь?..
- Живем, Лаврентий Тарасыч, пока бог грехам терпит...
Стара была мать Анфуса, а все-таки догадалась, что неспроста наехал
толстосум. Поговорит-поговорит и замолчит, точно ждет чего. Так и не могли
разговориться по-настоящему. Уходя, Мелкозеров спохватился:
- Мать честная, у тебя живет Яков-то Трофимыч?
- Ох, у меня, милостивец...
- Давно я собираюсь его проведать, да все некогда... А прежде-то
дружками были. Ну, как он у тебя?
- Да все так же... Ты бы зашел к нему, Лаврентий Тарасыч. Убогого
человека навестить подобает...
- Некогда мне, честная мать. Дела у меня: помереть некогда. Вот до тебя
еле удосужился...
- А ты послушай старуху, не погордись, сходи...
Мелкозеров поломался для прилику, а потом согласился.
- Уж только для тебя, честная мать, а то и дыхануть некогда.
Хитер был Лаврентий Тарасыч, а перехитрить честную мать не сумел.
Поняла она, зачем он приехал: дошли какие-нибудь слухи из тайги, - не иначе.
То-то Яков Трофимыч вдруг понадобился. Провожать старика игуменья послала
Аннушку и шепнула, чтобы та осталась на всякий случай у Агнии и послушала, о
чем будут толковать старики.
Со слепцом Мелкозеров повел ту же политику и долго ходил кругом да
около, а уж потом проговорил:
- Плакали твои-то денежки, Яков Трофимыч...
- Какие денежки?
- А которые отправил в тайгу закапывать. Егор-то Иваныч на старости лет
немного из ума выступил, а Капитошка и всегда прямым дураком был... Не
положил, видно, не ищи. Жаль мне тебя, ну и завернул... Дело-то твое такое,
што обошли они тебя кругом.
- Ты это откуда вызнал-то про тайгу?
- А верный человек навернулся и все порассказал, как и што. И деньги
закопали и сами не знают, как живыми выворотиться. Такое дело выходит, Яков
Трофимыч, и весьма я пожалел твою слепоту. Тридцать тысяч выдал им?
- Ох, тридцать, родимый мой!.. Ох, зарезали, Лаврентий Тарасыч!.. Что
же я-то теперь буду делать? Головушку с плеч сняли...
- Попытался на легкое богатство, вот и казнись. Жалеючи говорю...
- Да ведь я-то не дал бы, кабы не жена. Она меня обошла...
- А не живи вперед бабьим умом!.. Меня бы спросил... Уж так мне тебя
жаль, Яков Трофимыч, потому, где тебе, слепому, взять такие деньги...
Дальше старики заговорили шепотом. Агния слышала первую половину
разговора и стрелой понеслась к матери Анфусе. Сама она не посмела вмешаться
в дело: не маленький был человек Лаврентий Тарасыч, и перечить ему было
страшно, да и характером крут.
- Ох, матушка, што-то не ладно они разговаривают, - жаловалась Агния
игуменье. - Кругом пальца обернет Лаврентий-то Тарасыч моего слепыша...
Неспроста приехал. Пошла бы ты к ним, помешала...
- И то пойду, Агнюшка. Я уже сама догадалась, что неспроста дела
приехал Лаврентий-то Тарасыч и мелким бесом передо мной рассыпался...
Пока честная мать одевалась да собиралась, Мелкозерова и след простыл.
Когда мать Анфуса прошла в густомесовский флигелек, Яков Трофимыч сидел и на
ощупь считал какие-то деньги. Заслышав шаги, он спрятал целую пачку за
спину.
- Денег бог послал? - спросила мать Анфуса.
- Доброго человека послал бог, а не деньги. Обманули вы меня все: и
твой старец Мисаил, и Егор Иваныч, и милая женушка. Вот один Лаврентий
Тарасыч пожалел... Говорит: давай грех пополам. Вот он какой... Я-то,
говорит, наживу, потому зрячий, а тебе где взять, слепому.
- За што же он тебе столько денег дал?
- А пожалел... Ему плевать пятнадцать-то тысяч. На, говорит,
поправляйся, а буде что будет, - барыши пополам. Какие там барыши, когда
цельный год ни слуху ни духу...
- Надул он тебя, Лаврентий-то Тарасыч! - вступилась Агния. - Станет он
тебе даром деньги давать...
- Молчать! - закричал Яков Трофимыч. - Не твоего бабьего ума дело...
Все вы меня обманываете...
- Да ты никак рехнулся! - обиделась мать Анфуса. - Какие слова-то
говоришь?
- А вот такие... Будет вам меня за нос водить. Это все милая женушка
устроила для милого дружка Капитона Титыча. Ему на голодные-то зубы как раз
мои деньги пригодились. Лаврентий-то Тарасыч прямо говорит: "За Капитошкино
озорство тебе плачу, потому, как ни на есть, а племянником меня бог наказал.
С Егором Иванычем сам считайся, а за Капитошку я все помирю".
- Обошел он тебя кругом, и разговаривать я с тобой не хочу, -
окончательно рассердилась мать Анфуса и ушла, хлопнув дверью.
- Не поглянулось... а? Ха-ха... - смеялся слепец, вытаскивая деньги
из-за спины. - Сладок вам Капитошка пришелся... А с тобой, змея, у меня свой
разговор будет. Подойди-ка сюды, жар-птица...
- Не подойду! Лучше в озеро брошусь... А ты дурак!.. Я тебя и знать
больше не хочу...
- Молчать! - заревел слепой, трясясь от бешенства. - Убить тебя мало...
На мои деньги хотели разлакомиться, да не выгорело... А Егор-то Иваныч на
старости лет каким себя дураком оказал?.. И его вы обошли.
Целый день во флигельке стоял содом, а потом Агния вырвалась и убежала
к матери Анфусе, но ее туда не пустили: там сидели Рябинины и Огибенины,
приехавшие тоже проведать Густомесова. Они столкнулись случайно и смотрели
друг на друга волками, так что насмешили мать Анфусу...
- Экая жалость на вас сегодня напала... - говорила Анфуса. - Ума не
приложу. Даве утром пригонял Лаврентий Тарасыч и наперед вас пожалел Якова
Трофимыча. Опоздали вы, видно, маленько... Да и меня напрасно морочите.
Говорите уж прямо, с чем приехали...
Долго отнекивались сосногорские толстосумы, а потом повинились
начистоту, чтобы вывести Лаврентия Тарасыча на свежую воду. Да, Егор Иваныч
нашел в тайге несметное золото и скоро будет сюда, как только реки встанут.
Сказывают, что такого богатства еще и не видано и не слыхано.
Весть о найденном богатстве разнеслась перекатной волной, и в
Сосногорске только и говорили, что о таежном золоте. По-прежнему не верил
этим слухам один Яков Трофимыч и каждый день пересчитывал полученные с
Мелкозерова деньги, ругая жену на чем свет стоит.
Егор Иваныч приехал только под рождество, вместе с Капитоном Титычем.
Он приехал прямо на Увек под вечер, когда в обитель посторонних уже не
пускали. Вышла сама мать Анфуса, чтобы впустить желанных гостей, и не узнала
их: загорели, заветрели, похудели.
- Зайдите ко мне опнуться малым делом, - пригласила их мать Анфуса.
Степенный был человек Егор Иваныч и не сразу распоясался, да и рад был
видеть дочь. Даже прослезился старик, обнимая свою ненаглядную Аннушку.
- Ну, устроил я тебе хорошее приданое, доченька, - шепнул он. - Не для
себя старался и всяческую муку принимал... За ваши скитские молитвы господь
счастки послал.
Мать Анфуса выставила закуску для дорогих гостей и даже сама налила им
по рюмке своедельной настойки от сорока недугов.
- Не томите, отцы, говорите... - молвила она.
Капитон Титыч молчал, изредка взглядывая на Аннушку, а Егор Иваныч
разгладил свою бородку и приговаривал:
- Перво-наперво скажу я тебе, мать честная, что привез я из тайги своей
любезной дочери подарочек... Не век ей в девках вековать. Люб тебе, Аннушка,
Капитон Титыч? Ну, да это не твоего ума дело... Девушкам и не след знать,
какого жениха отец выберет. А второе дело, честная мать Анфуса, за твои
молитвы сиротские напали мы под самый Успеньев день на богатимое золото, о
каком еще и не слыхивали... Потом все расскажу, а сейчас пойду Якова
Трофимыча обрадую.
Появление Егора Иваныча с известием об открытом богатстве было для
Якова Трофимыча ударом грома. Он даже весь затрясся и едва мог рассказать
про то, как его пожалел Лаврентий Тарасыч.
- А ты ему верни деньги - и вся недолга, - советовал Егор Иваныч.
- Не могу, родной: клятву он с меня взял. Ведь без бумаги дело
делалось, а на слово...
Впрочем, слепец скоро утешился, когда узнал о женихе Аннушки. Он сразу
повеселел и, потирая руки, говорил:
- Вот, Агнюшка, радость-то тебе великая... Ведь ты души не чаешь в
Аннушке...
VIII
Открытие сибирского золота в течение всей зимы волновало Сосногорск.
Молва увеличивала с каждым днем нажитые Егором Иванычем сокровища, хотя все
и знали хорошо, что он и Капитон только "в паю", а львиная часть предприятия
досталась слепому Густомесову и Лаврентию Тарасычу Мелкозерову. Толпа всегда
жаждет чего-нибудь необыкновенного, таинственного и сверхъестественного, а
что же тут особенного, если к густомесовским и мелкозеровским деньгам
прибавятся новые деньги? Другое дело - Егор Иваныч, уважаемый всеми старик,
который сразу попал в миллионеры... Это - с одной стороны, а с другой -
потихоньку от всех составлялись новые партии, чтобы по проторенной дорожке
двинуться в тайгу. Во главе одной такой партии стояли Огибенины, во главе
другой - Рябинины.
- Тайга велика, всем места хватит, - спокойно говорил Егор Иваныч,
когда ему рассказывали о замыслах будущих соперников. - Только ведь все на
счастливого... Если бы не Капитон у меня, так и я приехал бы с пустыми
руками. Удачлив он...
Все помыслы Егора Иваныча теперь были сосредоточены на свадьбе дочери,
с которой он ужасно торопился. Да и как было не торопиться: скоро нужно было
опять уезжать надолго в тайгу, и еще неизвестно, вернется домой живой или
нет Егора Иваныча начинала давить собственная старость, и он боялся, что
любимая дочь Аннушка останется непристроенной. Капитона он знал с детства и
знал все его недостатки, но все-таки это был хороший и добрый человек.
Конечно, характер у Капитона вспыльчивый и гордый, но только не нужно его
раздражать, и добрая, умная жена будет с ним счастлива. Много бессонных
ночей провел в тайге Егор Иваныч, обдумывая будущее своей ненаглядной дочери
Аннушки, и ничего лучше не мог придумать.
Сама Аннушка как-то плохо понимала, что делается кругом нее. Все
случилось так быстро и так неожиданно. Когда девушка оставалась одна, ей
делалось страшно без всякой причины. Она боялась, сама не зная чего...
Просто страшно, и все тут. Ведь один раз выйти замуж, и назад ничего не
воротишь. Капитон ей нравился, и в то же время она боялась его. Впрочем, он
так редко бывал в скиту, так что и познакомиться поближе с ним было некогда.
Свадьба выходила по старинке, по родительскому наказу. Егор Иваныч замечал,
что Аннушка как будто невесела, и сам начинал хмуриться. Раз он даже
обратился к Агнии Ефимовне с просьбой:
- Вы ее разговорите, Аннушку... Конечно, девичье дело, всего боится, а
отцу и сказать ей не подходит. Вы уж ей объясните...
- Пустяки, все пройдет, - успокаивала старика Агния Ефимовна, улыбаясь
и глядя в глаза. - Сокол, а не жених...
Агния Ефимовна вообще приняла самое деятельное участие в готовившейся
свадьбе, я под ее руководством справлялось все богатое приданое. Егор Иваныч
развернулся и ничего не пожалел для милой дочки. О таком приданом в
Сосногорске еще и не слыхивали. Часть приданого готовилась в скиту, а другая
в городе. Всего по старинному счету выходило сундуков тридцать, и Аннушка
приходила в ужас, что все это она должна износить. Ведь нужно было прожить
лет сто для этого... Потом ей было просто совестно: все другие девушки
завидовали ей, а между тем она совсем не желала богатства. Кому это нужно?
Чтобы люди говорили и завидовали богатой невесте... Аннушке казалось, что
она делает что-то нехорошее и со временем должна будет дорого заплатить вот
за эту чужую зависть. Вообще, ей было невесело, и она относилась совершенно
хладнокровно к хлопотам Агнии Ефимовны.
Потом Аннушка все больше и больше начинала бояться Агнии Ефимовны,
особенно когда она так пристально смотрела на нее своими темными глазами,
смотрела и улыбалась. И чем ласковее была Агния Ефимовна, тем страшнее
делалось Аннушке. Девушка краснела, опускала глаза и не знала, куда ей
деваться.
- Счастливая ты, Аннушка, - певуче говорила Агния Ефимовна. - Все-то
тебе завидуют... Вон какого сокола получаешь в мужья. Чужие-то бабы глаза на
него проглядят...
Яков Трофимыч совсем не узнавал жены, которая сделалась вдруг ласковой,
точно сразу отмякла. С своей стороны, он теперь не травил ее Капитоном и
даже старался совсем не поминать про него. Раз Агния Ефимовна сама
приласкалась к нему, обняла и сказала:
- Покаяться, Яков Трофимыч?
- Покайся, Агнюша...
- Очень мне нравился Капитон-то... И чем больше ты меня ругал, тем
больше он мне нравился. Кажется, кожу сняла бы с себя да отдала ему...
- Ну, ну, говори, змея...
- А как он засватал Аннушку...
- Ну, ну?
- Как засватал, так и опостылел...
- Врешь!..
- Как перед богом... Ненавижу я его, Яков Трофимыч. Видеть не могу...
- Завидно?
- И не завидно, а просто ненавижу. Так обнесло меня тогда, совсем не
своя была, а теперь обдумалась... Я так полагаю, что обошел он меня.
Неспроста было дело...
- Неспроста, Агнюшка... Верное твое слово: неспроста. А ты бы с мужем
посоветовалась... рассказала все, как сейчас... Ведь не чужой муж-то.
- И рассказала бы все, как на духу, кабы не совестно за свою слабость.
А теперь я его терпеть ненавижу...
- Не врешь?
- А что мне врать: сама на себя клепать напрасно не буду.
Как ни крепился Яков Трофимыч, а поверил жене, во всем поверил. Велика
сила в этой женской слабости... Заговорила, уластила Агния Ефимовна слепого
мужа и сама поверила, что ненавидит Капитона. Да и, действительно,
ненавидела, как умеют ненавидеть одни женщины. Что он ей, мужней жене, - ни
к шубе рукав, как говорят старухи. Пусть порадуется с молодой женой, а она
сама по себе. Глухая злоба так и разбирала Агнию Ефимовну, и чем тяжелее ей
делалось, тем ласковее она улыбалась. Ей нравилось даже, что она такая
несчастная и что должна коротать век со слепым мужем. Нравилось ей готовить
приданое Аннушке, чужое счастье делало ее еще несчастнее. А, пусть радуются,
пусть любят друг друга, пусть веселятся... А она назло всем будет любить
свое слепое горе.
Свадьбу задержало только приданое. Егор Иваныч сильно торопил. Ему
сейчас после свадьбы нужно было уезжать в тайгу. В этой свадьбе как-то все
приняли участие. Густомесов подарил невесте целый сундук всякого добра,
расступился и Лаврентий Тарасыч: он отписал племяннику один из своих домов.
Одним словом, все помирились, и дело катилось вперед как по маслу. Свадьбу
сыграть решено было в громадном мелкозеровском доме. Пусть все видят, как
Лаврентий Тарасыч любит племянника.
Свадьба Капитона была сыграна на славу. Такой еще не видали в
Сосногорске. Гостей набралось сотен до двух. Лаврентий Тарасыч разошелся и,
похаживая по горницам, приговаривал:
- Пей, ешь, веселись в мою голову... Ничего не жаль для дражайшего
племянничка.
В числе почетных гостей первое место отведено было слепому Густомесову.
Долго его уговаривали выехать из скита и кое-как уломали. Да и не поехал бы
он, если бы не Агния Ефимовна, которая тоже уперлась и ни за что не хотела
ехать на свадьбу. Именно это и заставило Густомесова согласиться... Пусть
милая женушка казнится, как мил-сердечный друг с другой пойдет под венец. У
слепого всплыло желание показнить жену. Агния Ефимовна даже заплакала, когда
пришлось ехать из скита. Но в гостях она сразу очувствовалась, приняла
гордый вид, и все невольно ею любовались. Красива была Агния Ефимовна в
старинном парчовом сарафане и в расшитой жемчугами старинной "сороке". Сидит
с мужем, рядом с невестой, и так спокойно на всех поглядывает. Дрогнула
Агния Ефимовна только в момент, когда отправляла невесту к венцу.
- Будь счастлива, Аннушка, - шепнула она, целуя невесту.
Аннушка посмотрела на нее и удивилась: у Агнии Ефимовны глаза были
полны слез. Ей сделалось жаль несчастной женщины.
Венчали в старой раскольничьей моленной, куда Агния Ефимовна ездила
провожать невесту. С молодыми она вернулась спокойная и веселая, точно сняла
с души какую-то тяжесть. А дальше Агния Ефимовна и совсем развернулась.
Речистая была баба, схватчивая на словах, и сам Лаврентий Тарасыч похлопал
ее по плечу.
- Хороша бабочка, нечего сказать: в зубах слово не завязнет.
Разошлась Агния Ефимовна на чужом пиру, расшутилась и даже в пляс
пошла. Все любовались красавицей и только дивились, откуда у нее веселье
берется. Капитон смотрел на Агнию Ефимовну и хмурил брови, точно припоминал
какой дурной сон.
- Поцелуй жену... - приставала Агния Ефимовна к нему. - Анна Егоровна,
ну-ка, как ты любишь молодого мужа?
Эти приставания сильно смущали молодую, и она не знала, куда девать
глаза.
- Посмотрите, как любят мужей, - не унималась Агния Ефимовна и при всех
поцеловала своего слепца. - Вот как и еще вот так...
Все видели, как веселилась Агния Ефимовна, и никто не знал, что
делается у нее на душе.
Свадьба продолжалась целых две недели. Расходившийся Лаврентий Тарасыч
вечером запирал ворота на замок и никого не выпускал, а с утра начиналась та
же музыка. Все, что было богатого в Сосногорске и в ближайших городах,
беспросыпно кутило в мелкозеровских палатах целых две недели, позабыв счет
дням, позабыв всякие дела и домашние работы. Пьяные гости били посуду,
ломали мебель, рвали на себе платье и вообще безобразничали. Трудно сказать,
до чего дошло б это дикое веселье, если бы в одно прекрасное утро не нашли
одного гостя мертвым: бедняга "сгорел" от вина. Все разом кончилось, и всех
гостей вымело точно ветром, и даже сам Лаврентий Тарасыч сбежал на заводы,
оставив мертвое тело в своих палатах на произвол судьбы, то есть Егору
Иванычу, которому уже от себя пришлось считаться с исправником, заседателем,
полицмейстером и разной чиновной мелочью.
IX
Сейчас после свадьбы, наскоро похоронив сгоревшего от вина усердного
гостя, Егор Иваныч уехал в тайгу. Молодые остались в городе до осени и
переехали в собственный дом, где продолжалось то же веселье. На радостях
Капитон закутил, и гости не выходили из дому. Свадебное веселье затянулось
на все лето.
Густомесов вернулся в скит на Увек, и свой флигелек теперь показался
Агнии Ефимовне живой могилой. Но она ничем не выдавала себя и по наружному
виду казалась даже веселой.
- Так, Агнюшка, так... - похваливал жену Яков Трофимыч. - Чего нам с
тобой печалиться? Слава богу, все есть, а там еще Егор Иваныч в тайге
добудет... А много ли нам с тобой двоим надо? Умру, все на тебя запишу...
Мысль о смерти всегда вызывала неприятные разговоры. Агния Ефимовна
знала это вперед и мучилась каждый раз вдвойне.
- Помру я, откажу тебе, Агнюшка, все свое добро, а ты...
- Пошел молоть! Прежде смерти никто не помирает, и меня переживешь еще
десять раз.
- Нет, я чувствую, што я скоро помру, Агнюшка... Ну, пожил, ну, всего
отведал - туда и дорога, а вот тебя мне, миленькая, жаль. Останешься ты
одна, да еще при собственном капитале, окружат тебя бабы-шептуньи, - ну, и
взыграют мои кровные денежки... Подсыплется какой ни на есть статуй, а ваша
женская часть слаба. Будете на мои денежки радоваться да надо мной,
покойничком, посмеиваться. Все знаю, голубушка... А денежки проживете, он,
статуй-то, и бросит тебя. И будешь ты опять голенькая, какой я тебя замуж
брал: ни вперед, ни назад.
- Я в скиту останусь, Яков Трофимыч.
- Врешь!.. Не верю... Все врешь!
В последнее время у Якова Трофимыча явилась мысль о "чине ангельском".
На эту тему он не раз заводил стороной разговор. Хорошо бы это было обоим
постричься зараз. И жили бы вместе на Увеке: он в своей келье, а она с
другими старицами.
- Ежели оставишь мне капитал, так я живо игуменьей буду, - говорила
Агния Ефимовна, поддакивая мужу. - В скиту деньги-то понужнее, чем на
миру...
- Отлично, Агнюшка... Все на тебя отпишу... Было бы за што мои грехи
отмаливать... Ох, много грехов!.. Слаб человек, а враг силен...
Раздумавшись об ангельском чине, Агния Ефимовна и сама пришла к
заключению, что это единственный выход из ее положения. А там можно и снять
с себя монашескую рясу... Только бы от постылого мужа избавиться, чтобы не
видеть его и не слышать. Конечно, она могла уйти от мужа, как венчанная по
раскольничьему обряду, но эта мысль не приходила к ней в голову. И куда она
пойдет? Делать она ничего не умеет, работать отвыкла, а жить по чужим людям
не желала, припоминая свое сиротство. А главное, выходила на богатство,
столько лет терпела - и вдруг все бросить.
Все эти планы расстроились совершенно неожиданно, и еще более
неожиданно Агния Ефимовна очутилась на полной своей воле, как выпущенная из
клетки птица.
Дело в том, что в описываемое нами время - начало сороковых годов - над
нескверным и тихим иноческим житьем стряслась неожиданная беда: вышел
строгий указ "о прекращении скитов". Слухи об этом ходили и раньше, как
заросли скиты, но Увек, благодаря сильным милостивцам и доброхотам,
устаивал, не в пример другим обителям. А тут даже не успели опомниться, как
налетела беда. Вскоре после Успеньева дня на Увек приехал исправник и
опечатал скит, а сестрам велел убираться на все четыре стороны. Огласилась
тихая обитель стенаниями и воплем. Бывали беды и раньше, да сходили с рук, а
тут исправник и слышать ничего не хотел, как его ни умоляли повременить хоть
недельку.
- Не могу против указа идти, - отвечал исправник. - Не моя воля.
Мало этого, потребовал у стариц паспорты и пригрозил высылкой на места
жительства этапным порядком, если не уберутся подобру-поздорову сами. Одним
словом, вышел казус... Прежде Густомесов вызволял или Лаврентий Тарасыч,
потому как имели они большую силу у разных властодержцев, а тут и они ничего
не могли поделать. Очень уж скоро прискочила лихая напасть... Всех хуже
приходилось Густомесову. Он совсем упал духом и решительно не знал, что ему
делать и куда деваться. Агния Ефимовна тоже растерялась в первую минуту и
даже не обрадовалась желанному освобождению. Ее точно пугала собственная
воля.
- Умереть надо - вот что! - повторял в отчаянии слепой старик. - Ну,
куда я теперь денусь? Зрячие-то найдут себе место, а я ума не приложу...
А тут и подумать даже некогда: уходи, и конец тому делу. Горькими
слезами всплакался несчастный слепец, предчувствуя самое горшее еще впереди.
Положим, у него в Сосногорске был свой дом и всякое угодье, а все-таки не в
при мер тихому скитскому житию.
В один день весь скит опустел, точно умер. С горькими слезами и
жалобными причетами оставляли сестры насиженное место. Никто не знал, куда
голову приклонить... Не плакала и не жаловалась одна честная мать Анфуса:
она не верила, что скит закрыт навсегда.
- Не может этого быть, - спокойно говорила она.
А вышло другое: скит на Увеке закрывался навсегда, как и другие скиты,
разбросанные по Уралу там и сям.
Густомесовы переехали на время в свой дом в Сосногорске. Яков Трофимыч
и слышать не хотел, чтобы оставаться здесь навсегда, и Агния Ефимовна
отмалчивалась. Дом был большой, и одну половину занимали квартиранты. Теперь
пришлось квартирантам отказать и занять весь дом. Яков Трофимыч не желал,
чтобы вместе жил кто-нибудь посторонний.
- Еще убьют как-нибудь, - жаловался слепой старик. - Известно, какой
нынче народ. Знают, что есть у меня кое-какие деньжонки, - ну и убьют, как
пить дадут.
Хлопоты по устройству в своем доме заняли все время Агнии Ефимовны, так
что ей некогда было даже думать о том, что будет дальше. Каждый день был
переполнен своими собственными заботами. Она была совершенно счастлива своей
новой обстановкой. Яков Трофимыч тоже устраивался по-новому. Двор был
превращен в настоящую крепость, и все ворота запирались тяжелыми замками,
ключи от которых хранились у хозяина. Главная опасность грозила от ворот на
улицу, и здесь были приняты все необходимые предосторожности. Никто не мог
войти во двор без ведома хозяина, и он шнурком отворял сам калитку, разузнав
предварительно, кто пришел, по какому делу. Затем, он знал в каждый момент,
где жена, что она делает и что делают другие. В своем собственном доме Яков
Трофимыч являлся каким-то злым духом. И все-таки Агния Ефимовна была
счастлива, особенно когда вспоминала свое скитское сидение. Здесь ее время
уходило по крайней мере на хозяйство по дому, на сношение с живыми людьми,
как та же прислуга.
- Хорошо, Агнюшка, - радовался слепец. - Хлопочи, матушка... Везде надо
свой глаз, а то все добро растащат по крохам. Вот какой народ нынче пошел...
Из посторонних бывала только одна Аннушка, или, по-теперешнему, Анна
Егоровна. Яков Трофимыч очень любил ее и был рад, когда она завертывала.
Молодая женщина заметно похудела и не имела вида счастливого человека, что
Агния Ефимовна чувствовала каждый раз.
- Когда вы кончите пиры-то пировать? - спрашивал слепец. - Уж будет. Ты
бы останавливала своего-то Капитона. На то жена...
- Как я его остановлю, Яков Трофимыч, если он меня не слушает?
- Значит, не любит, если не слушает... А ты его забери в руки, как меня
забрала Агнюшка... хе-хе!..
- Не умею, Яков Трофимыч...
Аннушка приезжала на своем собственном рысаке и всегда разодетая
по-богатому, что ее смущало.
- Что, любит тебя муж? - спрашивала Агния Ефимовна. - Какая я глупая...
Конечно, любит, нечего и спрашивать. А мой-то слепыш как ревновал меня к
Капитону Титычу... Задушить хотел со злости. И теперь не пущает к вам, а уж
так охота мне хоть одним глазком посмотреть, как вы там живете. Ведь есть же
счастливые люди на свете...
- Всякий по-своему счастлив, Агния.
- Не прикидывайся, смиренница. Все знаю...
Агния Ефимовна, действительно, все знала, что делается у Аннушки, и
рассказывала мужу. Яков Трофимыч хохотал до слез, когда жена так смешно все
представляла. Он убедился, что она, действительно, возненавидела Капитона и
готова устроить ему всякую пакость.
- Ах, если бы можно было его разорить! - со вздохом повторяла Агния
Ефимовна. - Будет, порадовался. Надо и честь знать... Ничего бы, кажется, не
пожалела!
- И Аннушки не жаль?
- Чего ее жалеть-то... Все равно, Капитон ее не любит.
- Ну, это ихнее дело... Промежду мужем и женой один бог судья.
А дела Капитона шли все лучше и лучше. Из тайги шли хорошие вести.
Золото лилось рекой... Егор Иваныч повел дело сильной рукой, и промыслы
давали страшный дивиденд. В первый же год на долю Густомесова и Мелкозерова
досталось тысяч по шестидесяти. Так, за здорово живешь, сыпались деньги. На
долю Капитона доставалось меньше, но он проживал втрое больше, чем получал
от Егора Иваныча. Скоро дошли слухи, что и другие, уехавшие в тайгу по
следам Егора Иваныча, тоже получили свою долю, открывая новое золото.
Сосногорск вообще переживал самое тревожное время, как охваченный лихорадкой
человек. Наступал какой-то золотой век, причем Егор Иваныч являлся чуть не
колдуном, разворожившим похороненные в тайге сокровища.
Осенью Капитон уехал в Сибирь, а Анна Егоровна осталась. Теперь она
начала часто бывать у Густомесовых, с которыми ее связывали общие скитские
воспоминания. Она чувствовала, что Яков Трофимыч ее любит, как родную дочь,
и инстинктивно льнула к этому родному огоньку.
X
Скоро для Агнии Ефимовны исчезла и последняя тень затворничества. Новые
сибирские дела требовали усиленной работы, а Яков Трофимыч никому не доверял
и ничего слышать не хотел о помощнике. Между тем нужно было и счета
подвести, и съездить в банк, и достать какую-нибудь справку. Агния Ефимовна
вдруг оказалась великим дельцом. Она быстро освоилась со всей этой деловой
механикой и сделалась необходимой сотрудницей мужа. Труднее всего было Якову
Трофимычу выпускать жену хлопотать по делам одну, поэтому он уговаривал Анну
Егоровну выезжать вместе.
- Тебе-то я верю, Аннушка, - повторял слепец. - А женушка, того гляди,
сбрендит... Знаю я ее превосходно.
Агния Ефимовна не обижалась этой опекой и везде таскала за собой Анну
Егоровну. Сделавшись необходимой, она быстро вкралась в полное доверие к
мужу. Теперь уже он советовался с ней, как поступить в разных
затруднительных случаях.
- Ты у меня золото, Агнюшка, - говорил слепой. - Ежели бы я совсем мог
довериться тебе... Знаю, все знаю, какая ты есть.
Познакомившись со всеми делами мужа, Агния Ефимовна составила довольно
сложный план мести Капитону. Часто по ночам она уже видела его разоренным,
униженным, жалким и впредь торжествовала победу. Да, он будет в ее руках и
будет ждать одного ее ласкового взгляда. Иногда, проверяя присылаемые Егором
Иванычем приисковые счета, она очень ловко подчеркивала растраты Капитона,
разнесенные по разным статьям.
- Так, так, женушка, - соглашался Яков Трофимыч. - Этак-то Капитон и
совсем разорит нас... Вот он как распыхался.
- И совсем он не нужен нам, - говорила Агния Ефимовна. - Только зря
деньги травим...
- Что поделаешь, Агнюшка! Вся статья в Егоре Иваныче... Для него и
терпим Капитошку. А промежду прочим посмотрим...
Эти подготовительные беседы делали свое дело. Яков Трофимыч мало-помалу
озлоблялся. С другой стороны, он был так доволен, что жена сама подводит
ненавистного Капитона. Оставалось обработать Лаврентия Тарасыча, и Агния
Ефимовна действовала здесь с особенной осторожностью, чтобы характерный
старик не догадался, по чьей дудке будет он плясать. Когда при Мелкозерове
Яков Трофимыч начинал травить Капитона, она непременно вставляла
какое-нибудь словечко за него.
- Молод еще Капитон Титыч. Остепенится...
Густомесов был в восторге от такой политики.
- Старик-то, старик-то в каких дураках, Агнюшка... Ха-ха!.. Ты его
ловко взнуздываешь, а он-то думает, что все сам... Ловко!
- Нельзя по-другому-то... Никого не слушает Лаврентий Тарасыч, а бабу
где же послушает. Еще наоборот сделает...
- Вот, вот... Ты нахваливай ему Капитошку-то. Ох, и согрешил я с тобой,
Агнюшка!..
Так прошла зима, а когда по последнему пути вернулся из тайги Капитон,
все уже было готово. Он приехал вместе с Егором Иванычем и, конечно, ничего
не подозревал.
- Ужо к нам приедет, так ты с ним поласковее, - учил жену Густомесов. -
А я будто не слышу... Хе-хе!..
- Не учи, Яков Трофимыч.
- Ах, эти бабы! Вот разбери-ка ее, что у ней на уме. А Капитошка-то
прост, всему поверит. Потеха!.. Уж ты постарайся, Агнюшка, чтобы комар носу
не подточил.
Действительно, Капитон приехал к Густомесовым вместе с женой и был
принят, как дорогой гость. Агния Ефимовна встретила его спокойной улыбкой.
Дальше все шло, как по писаному. Яков Трофимыч был необыкновенно весел и
только ухмылялся, слушая, как жена разговаривает с Капитоном. Потом старик
не выдержал и принялся отчитывать гостя. Капитон выслушал попреки молча,
молча повернулся и молча пошел в переднюю, не простившись с гостеприимным
хозяином. Анна Егоровна страшно перепугалась и бросилась уговаривать Якова
Трофимыча.
- Голубчик, Яков Трофимыч, что же это такое?..
- Люблю тебя, Аннушка, а Капитошку в порошок изотру...
Агния Ефимовна воспользовалась этим моментом и догнала Капитона уже в
передней. Здесь она прямо бросилась к нему на шею, обняла и, глядя в глаза,
шептала:
- Милый, милый... как я тебя люблю!.. И ненавижу и люблю...
Капитон от неожиданности ничего не мог выговорить. Он чувствовал ее
горячее дыхание, чувствовал, как две тонких руки обвили его шею, и не мог
шевельнуться.
- Агния Ефимовна... - шептал он, набирая воздуха.
- Какая я тебе Агния Ефимовна? Нет здесь Агнии Ефимовны, а есть только
безумная женщина... Ну, взгляни ласково, сокол ясный!..
Она и плакала, и смеялась, и припадала к нему головой.
- Сколько я ждала... сколько мучилась... Та разве это понимает?
Девчонка она несмысленая... Ты будешь мой, мой, мой... Утоплюсь, руки на
себя наложу, а будешь мой. Милый, миленький, родной!..
Этот безумный бред обжег Капитона огнем, и он даже пошатнулся на месте,
как пьяный, а потом сильной рукой обнял обезумевшую женщину. Она только
закрыла глаза и вся распустилась, точно подкошенная. Эта немая сцена была
прервана послышавшимися шагами Анны Егоровны. Агния отскочила, посмотрела
кругом безумными глазами и захохотала, как русалка.
- Это мой слепыш меня ревнует... - объяснила она Анне Егоровне. -
Понимаешь? Съел он меня... А ты думаешь, взаправду он говорил про Капитона?
Ничего, все уладим...
Капитон только опустил глаза и молча простился с сумасшедшей хозяйкой.
Агния Ефимовна бросилась к окну и смотрела, как Капитон усаживал жену в
экипаж, - она ждала, что он оглянется на окно. Но он не оглянулся... Она,
когда тронулся экипаж, погрозила вслед уезжавшим кулаком и опять захохотала.
- Ловко, Агнюшка! - хвалил слепой и тоже смеялся. - Как я его
ошарашил... Турманом вылетел. Носи, не потеряй... Что он тебе говорил?
- Да ничего... Трясется весь, как осиновый лист, и сказать ничего не
может. Даже жаль...
- Больно сердит, а на сердитых воду возят. Жаль только Аннушку...
- Ее-то чего жалеть? У ней сейчас отец богатый...
- Отец-то отцом, а муж-то, видно, милее... Как она меня тут улещала
помириться с Капитоном. Даже расплакалась... Конечно, слаба ваша женская
часть...
Все это было только началом устроенной Агнией Ефимовной облавы на
Капитона. Следующим номером явилась крупная размолвка с дядей Лаврентием
Тарасычем, который, не говоря худого слова, прямо выгнал племянника в шею.
Положение Капитона получилось критическое, и он сразу обозлился на всех и
кончил тем, что уже сам разругался с Егором Иванычем и даже выгнал его из
своего дома.
Последнее случилось благодаря бестактности Егора Иваныча. Старик, узнав
о размолвке зятя с Густомесовым и Лаврентием Тарасычем, начал его
уговаривать помириться.
- Нехорошо, Капитон... Ты помоложе, мог бы и стерпеть. Не чужие люди...
Может, тебе же добра желают.
- А тебе какое дело до меня? - грубо ответил Капитон.
- Как какое? Ведь моя дочь-то... Да ты никак очумел!..
- Была твоя, а теперь моя...
- Капитон, не форси!.. Капитон, утиши свой характер...
- Да ты что ко мне пристал-то, старый черт?..
Тут уж Егор Иваныч обиделся и обругал зятя, а Капитон взял его за плечо
и вывел в переднюю.
Очутившись на улице, Егор Иваныч опомнился и только тут понял, какую он
глупость сделал. Не надо было трогать Капитона, когда он всердцах, а
выждать, когда утихомирится, и потом усовестить. Огневой мужик, одним
словом... Дальше старик понял, что теперь все обрушится на ни в чем не
повинную Аннушку. И дочь жаль, и покоряться на старости лет не приходится.
Капитон тоже не понесет повинную голову. Одним словом, как ни кинь -
одинаково скверно. Старик даже всплакнул про себя. Очень уж горько ему
показалось свое старое одиночество.
Крепился он целых три дня и наконец не вытерпел, отправился к
Густомесовым и упросил Агнию Ефимовну съездить за Аннушкой.
- Да он меня еще убьет, Капитон-то, - отнекивалась она. - Право, уж я
не знаю, Егор Иваныч...
- Ничего, не убьет, - уговаривал жену Густомесов. - Нас он,
действительно, искрошит в крошки, а тебя не посмеет тронуть...
Агния Ефимовна еще ни разу не бывала в доме у Капитона и ехала туда в
большом смущении. Тяжело переступать порог, за которым милый, хороший живет
с другой. Аннушка ужасно обрадовалась гостье, она все эти дни проплакала.
- Я за тобой приехала...
- Ох, не отпустит он меня. Грозится всех убить... зверь зверем ходит.
- Ну, страшен сон, да милостив бог... Дай-ка я сама с ним переговорю.
Капитон встретил гостью довольно сурово, но она не смутилась, а прямо
подошла к нему и заговорила:
- Ну, ударь... ну, убей!.. Ах, ты, Аника-воин!
- Зачем пришла-то?
- А как в сказке говорится: прилетела сорока-белобока и говорит: "Не
кручинься, удал-добрый молодец, не печалуйся, а все будет по-нашему"...
Разговор с Капитоном продолжался довольно долго, так что Аннушке
надоело ждать.
- Едва уговорила... - объяснила Агния Ефимовна, вернувшись в комнату
Аннушки. - До смерти уморилась с твоим-то идолом. И меня пообещал убить в
другой раз... Ну, едем.
Аннушка от души пожалела добрую приятельницу и долго целовала ее за
услугу и заступу, а Агния Ефимовна закрывала глаза и отворачивала от нее
лицо.
XI
Рассвирепевший Капитон сразу оборвал всякие отношения с дядей, с тестем
и Густомесовым, заперся у себя в доме и кутил напропалую. Деньги у него еще
оставались.
- Это я им открыл золото, а они меня в шею! - орал он пьяный. - Я им
покажу... И всех зарежу. Да... А золота сколько угодно найдем.
Набрались у Капитона в доме такие же пьяные благоприя-тели из
чиновников и купцов, - и пошел дым коромыслом. Анна Егоровна со страху по
целым дням запиралась у себя в комнате и могла только плакать. Впрочем, один
раз она попробовала уговорить мужа, но он так ее оттолкнул от себя, что
несчастная женщина полетела на пол.
- Отстань, постылая...
Это последнее слово было тяжелее побоев. Оно окончательно убило
несчастную женщину. Постылая жена... Ведь это хуже смерти. Она припомнила,
как Агния называла своего мужа постылым, и понимала, что это значит. Перед
ней точно самый свет закрывался. А ведь она привыкла к мужу и начинала его
любить так хорошо, как любят скромные женщины. И вдруг ничего нет... В
девятнадцать лет постылая, а что же дальше-то будет? Анна Егоровна в
каком-то ужасе закрывала глаза и старалась совсем не думать об этом будущем.
Вон отец уговаривает терпеть и не перечить мужу, а легко это делать?.. С
другой стороны, Анна Егоровна была на стороне мужа, потому что все напрасно
его обижали - и Густомесов и Лаврентий Тарасыч. Она не могла только понять,
за что все так разом поднялись на него.
Тосковавший Егор Иваныч теперь частенько завертывал к Густомесовым
отвести душу. Посылать Агнию Ефимовну за дочерью он стеснялся, а ждал, когда
это сделает сам Яков Трофимыч.
- Вот так устроил Аннушке приданое... - сетовал старик, качая седой
головой и вздыхая. - Где у меня глаза были, когда выдавал дочь замуж?
Копил-копил да черта и купил... Ох, тошнехонько, Яков Трофимыч!..
- Сам виноват... Благодари бога, что жив ушел от милого зятюшки.
- Да я не о себе... Что я, мое-то все прожито, а вот как будет милая
доченька жить со своим разбойником.
- А ты пойди да прощения у него попроси, что спустил тебя с лестницы.
- Ох, не говори: голова с плеч. А она-то, безответная, у меня его же,
разбойника, выправляет...
- Уж бабы завсегда так. Одна им всем цена...
Назлобствовавшись, Густомесов начинал жалеть и посылал жену за
Аннушкой. Агния Ефимовна обыкновенно и слышать об этом не хотела и
соглашалась только после усиленных просьб.
- Видеть его не могу... - уверяла она. - Только уж для тебя, Егор
Иваныч, неприятность себе сделаю.
Егор Иваныч упрашивал ее со слезами на глазах, и Агния Ефимовна
отправлялась. Анна Егоровна приезжала, как всегда, спокойная и серьезная,
точно ничего особенного не случилось, и никогда не жаловалась отцу на мужа.
Но отцовское сердце чуяло, что дело неладно, и болело вдвойне. От дочери
Егор Иваныч узнал, что Капитон составляет какую-то новую компанию и едет в
тайгу один. Теперь старику опостылели и эта проклятая тайга, и это проклятое
сибирское золото, из-за которого он загубил любимую дочь. Жила бы она тихо и
мирно, вышла бы замуж за какого-нибудь скромного человека, а он, Егор
Иваныч, на старости лет радовался бы. А тут вон что вышло... И не удумаешь,
как быть. Если идти и покориться Капитону - еще хуже будет, потому
неукротимый у него характер.
Агния Ефимовна торжествовала молча и молча только улыбалась про себя,
когда слышала разговоры о новой компании. Какой дурак даст денег Капитону...
А между тем он, действительно, отправлялся в тайгу на разведки, а деньги ему
дала она, Агния Ефимовна. Когда она предложила ему эти деньги, Капитон с
удивлением посмотрел на нее.
- Откуда у тебя деньги-то, Агния?
- А мои собственные, милый-хороший... За что я терпела-то свою
муку-мученическую столько лет? Все равно, муж помрет и откажет мне все...
Своими-то деньгами всякий может распорядиться.
В первое время Капитону зазорным казалось пользоваться этими бабьими
деньгами, да еще крадеными, а потом он как-то разом на все махнул рукой. Он
быстро поддался неукротимой энергии Агнии Ефимовны и только говорил:
- Убить тебя мало, Агния. Никакого в тебе страха нет.
Добывать деньги у мужа было делом нелегким, и Агния Ефимовна вела дело
с дьявольской хитростью, пользуясь полным доверием мужа. На первый раз она
вынула лежавшие на хранении деньги в банке. Яков Трофимыч считал свои
капиталы на ощупь, и она, вместо сохранной расписки из банка, подсовывала
ему простую бумагу. На первый раз она позаимствовала всего тридцать тысяч и
надеялась их пополнить потом, когда Капитон найдет таежное дело. Муж все
равно ничего не узнает, потому что никому, кроме нее, не доверяет. А денег
осталось еще больше двухсот тысяч...
Так и пошло. Перед отъездом в тайгу Капитон проговорил:
- Ну, Агния, смела ты, а только добром все это не кончится... Быть нам
с тобой на одной веревочке.
- Пустяки: двум смертям не бывать, а одной не миновать.
Агния Ефимовна только улыбалась. Что такое деньги? Только бы он, ясный
сокол, посмотрел ласково, приголубил, обнял... Она была готова на все за
одно ласковое слово. Жизнь в ней кипела. Капитон невольно поддавался ее
обаянию и тоже готов был на все.
- А ты будешь вспоминать обо мне там, в тайге? - ластилась к нему Агния
Ефимовна. - Жену вспомнишь, а меня позабудешь...
Вместо ответа Капитон только сжимал ее в своих могучих объятиях и
поднимал на воздух, как перышко.
- Милый, любишь?..
- И люблю и ненавижу...
- Вот как я тебя... Не забывай. Пришли весточку. А в случае чего, за
деньгами дело не встанет.
Совестно было Капитону прощаться с обманутой молодой женой, но он
слишком далеко зашел - возврата не было. Он рассчитывал на одно, что
отработает выкраденные у Густомесова деньги и тогда будет чист. Ведь и
деньги-то эти он же им дал, ежели разобрать правильно. Одним словом,
начиналась та преступная логика, когда человек оправдывает себя во всем.
Важен первый шаг, а там преступление покатится с горы комом снега.
Капитон уехал, а Егор Иваныч разнемогся и остался дома. Теперь уже
могли вести таежные дела и без него, благо все было устроено, налажено и
предусмотрено. Старик был счастлив, что мог запросто видаться с дочерью,
которая приезжала его проведывать каждый день. Хорошая была эта Аннушка,
покорливая, серьезная - вся вылитая мать. Цены бы ей не было, если бы другой
муж попался. Ну, да тут говорить нечего: от своей судьбы никто не уйдет...
Егор Иваныч только вздыхал.
Много хороших вечеров скоротали отец с дочерью. Теперь Егор Иваныч мог
с ней говорить, как с вполне взрослым человеком, и каждый раз убеждался
только в одном, какую хорошую дочь вырастил. Раз, в минуту откровенности, он
проговорил:
- Ах, Аннушка, Аннушка... Загубил я тебя. Польстился на богатство, а
теперь через мое-то золото твои слезы льются.
- Ничего, тятенька, как-нибудь перетерплю... Опомнится Капитон Титыч.
- Опомнится? Горбатого-то, милушка, одна могила исправит...
Аннушка залилась слезами, спрятала свое лицо на отцовской груди и
прошептала:
- Люблю я его, тятенька... К сердцу он пришелся.
- Ну, а он как? Любит?..
- Сначала-то очень любил, а теперь... я сама виновата, что не умела
угодить.
- Постой, постой... г-м... Нет, тут что-то дело неладно. Да...
Здесь в первый раз у старика мелькнуло в голове подозрение на Агнию, но
он смолчал и ничего не сказал дочери. Зачем ее тревожить напрасно?.. Никогда
не любил старик увертливой и ловкой Агнии Ефимовны, а теперь, перебирая
события последнего времени, не мог не заметить, что дело не чисто. Что-то уж
весела Агния Ефимовна и на глазах у всех ластится к слепому мужу. Раньше-то
не так было... Опытный старик достаточно видел на своем веку и инстинктом
почуял потаенную ложь. Да, что-то тут кроется... И Капитон неспроста
переменился к жене.
"Колдунья какая-то, - думал старик. - Ну, нет, погоди, матушка... Мы
еще посмотрим, чья возьмет".
Между прочим, Егор Иваныч припомнил переговоры о новой компании,
которую составил Капитон. Тоже дело не чисто, потому что негде им,
прохвостам, было взять денег.
Немного поправившись, Егор Иваныч отправился к Густомесову. Агнии
Ефимовны как раз не случилось дома.
- В банк уехала, - объяснил слепой.
- Так, так...
- Она ведь у меня по всем статьям. Лучше меня дела все помнит...
- Так, как. Что же, дело хорошее... Да, хорошее. А ты все-таки того,
Яков Трофимыч, не очень-то доверяйся. Великий соблазн идет от денег... Вот
как-нибудь вечерком посчитали бы вместе твои капиталы...
- Ну, нет, спасибо. Считай у себя зубы во рту...
Слепой обиделся и по пути припомнил, как подсыпался к нему Лаврентий
Тарасыч вот с такими же жалостливыми речами, а потом взял да и объегорил в
лучшем виде. И этот туда же... Нет, шалишь, хотя и пораньше родился.
Они расстались довольно холодно. Егор Иваныч тоже обиделся за
недоверие. На лестнице он встретил Агнию Ефимовну.
- Здравствуй, хозяюшка... Все хлопочешь?
- Умаялась, Егор Иваныч. Дела-то большие, а бабий ум короче воробьиного
носа...
Агния Ефимовна сразу поняла, с чем приходил Егор Иваныч, и только
улыбнулась. Немного опоздал старичок...
XII
Важен первый шаг, а остальное приходит само собой. Устроивши первый
подлог, дальше Агния Ефимовна пошла вперед уже с легким сердцем. В самом
деле, не все ли равно, отвечать за тридцать тысяч или за триста? И что
значат деньги, когда душа огнем горит? Агния Ефимовна окончательно завладела
мужем, и он теперь верил только ей одной. Для своих целей ей нужно было
заручиться таким же доверием Анны Егоровны, и она добилась этого. Дело в
том, что в своих письмах к жене Капитон Титыч постоянно напоминал, чтобы она
во всем слушалась Агнии Ефимовны. Анна Егоровна была рада хотя этим угодить
мужу и постоянно защищала Агнию Ефимовну перед отцом.
- Чужая душа - потемки, тятенька, а, по-моему, Агния Ефимовна - хорошая
женщина. Трудно ей, бедной... С зрячим-то мужем горя не расхлебаешь, а тут
изволь нянчиться с слепышом. Другая давно бы сбежала...
- Было бы куда бежать...
- Нет, ты ее не любишь, тятенька, и поэтому так говоришь.
- Ох, не люблю, Аннушка! Грешный человек, не верю ей... Вон она мужа-то
как обошла. Я как-то заговорил с ним стороной про нее, так он вот как на
дыбы поднялся... Съесть готов.
- Кому же и верить, как не жене?
- Глядя по тому, какая жена. А промежду прочим, не нашего ума дело: не
наш воз, не наша и песенка. Что-то вот только около тебя, Аннушка, она уж
очень обихаживает... Боюсь я.
- В скиту-то вместе сидели, ну и дружим. Натерпелась она там
довольно... И не расскажешь всего... И теперь еще, как вспомнит, так и
зальется слезами горькими Агния-то Ефимовна.
А Агния Ефимовна делала свое дело, не покладаючи рук. Она уже получила
тайным путем от Капитона два письма. Дело у него не ладилось, и он просил
все новых и новых денег. Счастье точно отступило от Капитона, когда он
сошелся с Агнией Ефимовной. Все пошло через пень-колоду. А тут же рядом
другие все богатели не по дням, а по часам. И все получали свою часть...
Лаврентий Тарасыч и Густомесов загребали деньги лопатой, а из-за их спины
урвали свою долю и остальные, как Рябинины и Огибенины. В каких-нибудь дв
