Л.Д.Троцкий. Архив в 9 томах: Том 6
страница №2
...д лозунгами: 1) демократическая республика, 2) землякрестьянам (демократический земельный переворот), 3) 8-часовой рабочий день
(требование рабочей демократии).
Бордигисты, пожалуй, объявят теперь, что все это было сплошной ошибкой,
ибо относится к мрачному периоду, когда не была еще открыта абсолютная
истина "диктатуры пролетариата".
/Я написал здесь больше, чем собрался написать, увлекшись темой. Вы
можете как угодно использовать эти строки, которые ни в каком случае не
предназначаются для печати, а только для вас лично. Поэтому прошу вас не
цитировать их, ссылаясь на меня, ибо для печати я должен был бы писать
гораздо точнее, в большем порядке и, конечно, не так жестоко в адрес
бордигистов, среди которых должны быть хорошие ребята.../18
[Л.Д.Троцкий]
[Письмо А.Монтегю]
16 января 1931 г.
Дорогой товарищ Монтегю!
Наконец-то вы снова обнаружились в Европе. Ваше намерение посетить
Константинополь великолепно. Мы будем очень рады видеть вас у нас. Весь
вопрос только в сроке. Вы, вероятно, читали в газетах о том, что норвежское
правительство разрешило мне приехать на неделю для чтения лекций19.
Инициатива всего этого дела принадлежит радикальному студенческому союзу в
Осло. Я не сомневался, что правительство откажет. Между тем, оно,
по-видимому, не отказало, а разрешило: официального сообщения у меня еще
нет. Весь вопрос теперь в транзитных визах, так как ехать морем:
Константинополь - Гамбург - Осло, было бы очень дорого. Весьма возможно, что
из всего этого предприятия ничего не выйдет. Но вопрос окончательно
выяснится в течение ближайших 8-10 дней. Если поездка состоится, то я в
течение всего февраля буду отсутствовать. Вот почему я сегодня лишен
возможности условиться с вами о сроке вашего приезда сюда. Во всяком случае,
я вас буду держать в курсе дела и надеюсь, что ваш приезд к нам не
затянется.
Марджери Уэллс20 очень дружески держала меня в курсе вопроса о моей
визе и делала все, что могла. Я ей за это искренне признателен. Любопытно,
что буржуазное норвежское правительство оказалось смелее британских
социалистов. Ходят слухи, что и немецкое буржуазное правительство разрешит
мне въезд в Германию: в отличие от социал-демократов, которые отказали. Для
въезда в Англию придется, очевидно, ждать пришествия к власти консерваторов.
В этом нет ничего удивительного и парадоксального: хозяин всегда смелее и
решительнее лакея.
Верно ли, что Бернард Шоу21 подверг правительство Макдональда
торжественному проклятию? В "Манчестер Гардиан" я не нашел этого проклятия.
Каковы ваши ближайшие планы? Остаетесь ли вы в Лондоне?
Крепко жму вашу руку в ожидании нашей встречи.
[Л.Д.Троцкий]
[Письмо М.Миллю]
30 января 1931 г.
Дорогой товарищ Милль!
Отвечаю вам на ваше письмо от 23 января.
1. По поводу салоникских выборов думаю, что ваши письма правильны, хотя
сам я крайне мало осведомлен о внутренней обстановке. Поскольку они
почувствовали себя задетыми, ваше второе письмо кажется мне тактичным и
очень уместным. Было бы неосторожно форсировать сейчас греческий вопрос22,
чтобы не накапливать кризисов.
2. Что Франк23 давно уже катится к капитуляции, для меня ясно, и я ему
уж об этом писал еще задолго до конференции. Вся история с конференцией
имеет недостойно авантюристский характер.
Всему этому вопросу, в связи с вопросом о Ландау, я посвящаю письмо,
которое либо одновременно с этим, либо завтра, вам пошлю. Я вынужден в этом
письме занять позицию против т. Веля, который своей политикой больше всего
помогает Ландау, как раньше - Нойман, Иокко и пр. Тов. Вель своей
постановкой вопроса толкает колеблющихся в сторону Ландау. Это прямо
вытекает из письма Зейпольда, который сообщает, что, напр[имер], тов. Маргот
выражается в том смысле, что Ландау ведет плохую политику, но что с тов.
Велем тоже нельзя сработаться, поэтому приходится сохранять Ландау. Письмо
тов. Зейпольда в этом смысле только подтверждает те опасения, которые у меня
все время были относительно политики тов. Веля.
3. О французской Лиге. То обстоятельство, что из Исполнительной
комиссии совершенно устранили оппозицию, кажется мне ошибочным шагом: это
лишает большинство возможности знать, чего хочет меньшинство, выслушивать
его предложения, вынуждать его делать предложения и пр. Только так можно
подготовить совместную работу, сведя трения к минимуму. Но так как я не знаю
всех условий и мотивов, то высказываю свое мнение в предварительном порядке
и ни в каком случае не для распространения.
4. По поводу отставок вообще и отставки Навилля, в частности. Сразу
всего, конечно, достигнуть нельзя, но мы должны вести дело к тому, что
отставки вообще недопустимы. Разумеется, товарищ может подать в отставку в
том смысле, что он облегчает организации решение. Но если организация
подтверждает мандат, то он не имеет права выходить в отставку. Наш "аппарат"
еще слишком слаб и неавторитетен, чтоб установить такую дисциплину. Но мы
должны эту мысль пропагандировать, как единственно правильное понимание
революционной дисциплины.
5. Вы пишете о том, как невыгодно и неприятно отстаивать "умеренность".
Я с этим не могу согласиться. Отстаивать умеренность в отношении
организационных форм борьбы, в отношении репрессий, изъятий и пр. -
совершенно необходимо и диктуется потребностями самосохранения [и] роста
каждой организации. Чем больше лояльности со стороны большинства по
отношению к меньшинству, чем больше внимания к справедливым или правильным
мыслям и предложениям, тем скорее будут изолированы интриганские элементы.
Принципиальная непримиримость вовсе не исключает организационного
примиренчества и максимальной тактичности. Поскольку тов. Вель выступает
организационным максималистом (исключить Ландау), прежде чем немецкие
оппозиционеры поняли о чем идет дело, постольку я решительно против тов.
Веля - за умеренность, за более мирный тон - и в то же время за большую
идейную непримиримость.
6. В протоколах секретариата я читал мнение Сюзо о том, что мы не можем
допускать [выделения] из себя фракций (т. е. подфракций). Его аргументы мне
показались очень формалистическими: он, в сущности, повторяет официальные
аргументы Коминтерна. Разумеется, фракция во фракции не есть норма. Но когда
создаются два противостоящие друг другу оттенка, то фракционные группировки
совершенно неизбежны. Если разногласия имеют временный характер, то
подфракции должны рассосаться (при правильном руководстве). В противном
случае подфракции должны расколоться. Объявлять же фракцию запрещенной -
бессмыслица: это значило бы просто душить идейную жизнь левой оппозиции.
Совершенно правильно, что нам надо строжайше следить за тем, чтобы
организация действительно жила жизнью демократического коллектива. Лучше
избыток в этом отношении, чем недостаток.
7. О секретариате. Из вашего письма мне все же не ясно: участвует ли в
нем Сюзо или не участвует? Вышел ли он формально, или только неглижирует24
работой? Бесформенность такой ответственной организации, как секретариат,
недопустима, по-моему, ни на один день. Если тов. Франк уже выбран, то он,
разумеется, должен войти немедленно в работу, как временный член
секретариата, впредь до утверждения его национальными секциями. Было бы
желательно, конечно, сохранить Сюзо. Следует поэтому вопрос перед ним
поставить ребром: если он вышел, что было бы крайне нежелательно, - то
необходимо немедленно пригласить другого итальянского товарища. Как обстоит
дело с архивомарксистом25? Было бы очень желательно его участие хотя бы с
совещательным голосом, при условии, если это серьезный товарищ и если в
Афинах ему вполне доверяют. Как обстоит на этот счет дело с венгерцами?
Не надо забывать того, что интернациональное бюро при нынешнем составе
недееспособно. Европейскую конференцию удастся созвать не так скоро. Во
всяком случае, не раньше французской или немецкой конференции. В течение
всего подготовительного периода секретариат будет фактически играть роль
бюро. Но именно поэтому его нужно всегда держать в оформленном состоянии, а,
кроме того, желательно его расширить. Этот вопрос я сейчас считаю самым
важным. Секретариат является, при совершенно неизбежных кризисах в разных
секциях, важнейшим орудием интернациональной левой оппозиции.
8. No 3 "Бюллетеня" производит благоприятное впечатление. Наша публика
здесь недовольна примиренческим духом статьи о Франции. Мое письмо к
болгарам не предназначалось для печати (я вам об этом, помнится, писал). Но
большой беды в напечатании нет. Больше всего меня смущают две резолюции
интернационального секретариата: по поводу австрийских групп и по поводу
чехословацких студентов. В каком составе интернациональный секретариат вынес
эти решения? Неужели всеми тремя голосами? Это было бы, разумеется, очень
хорошо, но я в этом не уверен.
Кроме того, секретариат не имел права выносить такого решения. По этому
поводу Ландау, да и Навилль (если он не голосовал с вами) могут поднять
протест, и не без основания. Если допустить, что интернациональное бюро
существует, то секретариат должен был внести предложение на утверждение
бюро. До сих пор нигде не заявлялось о том, что Бюро при нынешнем положении
фактически не существует. Но если даже исходить из того, что бюро не
существует, то секретариат должен свое предложение представить либо на
референдум секций, либо - еще лучше - на саму конференцию. Во всяком случае,
крайне неосторожно было придавать мнению секретариата видимость
окончательного решения, притом в таком исключительной важности вопросе, как
исключение целой организации.
Неудобство такого решения увеличилось бы в десять раз, если бы
выяснилось, что один из членов секретариата голосовал против или
воздержался. Кстати: я думаю, что и бюро, если бы оно правильно
функционировало, не могло бы взять на свою лишь ответственность решение об
исключении или о непри[...]26 целой организации.
У меня все-таки такое впечатление, что юридически-организационная
сторона у секретариата в загоне. Без этого нельзя установить демократический
режим, ибо демократия предполагает правовую почву под ногами.
9. Что касается вздора, будто секретариат должен быть техническим
аппаратом Т[роцкого] (слова Сюзо), то противодействовать такого рода
опасениям, подозрениям и инсинуациям лучше всего расширением состава
секретариата и точной его конституцией.
Кстати, в письме к вам, помнится, я предлагал оставить Навилля в
составе секретариата, введя другого француза от большинства. Я думаю, что
это было бы во многих отношениях целесообразнее и, в частности,
свидетельствовало бы, как мало кто-либо стремится превратить секретариат в
технический аппарат. Но сейчас, по-видимому, уже сделанного не
переделаешь...
10. А все-таки важнее всего и превыше всего - Испания. В эту сторону
надо обратить и взоры, и усилия. Я получил большое и ценное письмо от тов.
Н[ина], которое свидетельствует о полной нашей с ним солидарности. Я сейчас
уже совершенно не сомневаюсь, что Н[ин] вполне одобрит взгляды, развитые в
моей работе об Испании, так как они во всем основном с ним согласованы (его
письмо получено было как раз когда я заканчивал статью). Политически мы
заинтересованы в том, чтоб статья эта вышла как можно скорее, т. е. до новой
волны, которая, по-видимому, не за горами.
Хотя я послал один русский экземпляр статьи непосредственно в Испанию,
но я не уверен, дойдет ли он. Как только статья будет переведена на
французский язык, необходимо послать ее в нескольких экземплярах в разные
пункты Испании (Мадрид, Барселона и пр.). Твердо рассчитываю на то, что
перевод не затянется. Я уже писал, что хорошо было бы в Париже же перевести
статью и на испанский язык, чтобы застраховать себя полностью.
Инициатива левой оппозиции в испанских событиях27 может иметь решающее
значение для интернациональной левой оппозиции в целом. Сейчас инициатива
выражается в том, чтобы своевременно дать программу и как можно шире
распространить ее. Одновременно надо обеспечить секретариат и "Веритэ"
несколькими добросовестными корреспондентами в разных частях Испании.
Мне приходит в голову такая мысль: нельзя ли было бы выпустить один
номер "Веритэ" в шесть (6) страниц и статью об Испании поместить целиком во
вкладном листе? Тогда этот вкладной лист (вернее, полулист) можно было бы
послать в значительном числе в Испанию; полулист можно было бы напечатать в
большем количестве экземпляров, чем весь номер. Обсудите, пожалуйста, с
Раймоном [Молинье], что тут можно сделать, и сообщите мне. Испанский вопрос
сейчас - самый важный из всех вопросов.
[Л.Д.Троцкий]
Административному Секретариату Интернациональной левой оппозиции
Копия: Правлению немецкой оппозиции, французской оппозиции
Уважаемые товарищи!
Кризис немецкой левой оппозиции, принявший неслыханно острые формы за
последние недели, побуждает меня высказать некоторые соображения.
1. В числе других документов я получил копию переписки тов. Веля с
берлинским Правлением. Я не могу считать правильным тот характер, какой т.
Вель придал своей борьбе против ошибочной и крайне опасной политики
Правления, руководимого т. Ландау. Тон писем т. Веля может быть объяснен
только его крайне нервным состоянием, вызванным тяжелыми личными ударами, но
политически не может быть оправдан, тем более в официальной переписке.
Тов. Вель ставит задачей своей борьбы изгнание т. Ландау из рядов
оппозиции. Незачем говорить, что я не могу присоединиться к такой постановке
вопроса. Задача состоит в изменении всего характера работы немецкой
оппозиции и ее интернациональной ориентации. Эта задача не может быть
достигнута одним ударом. Во Франции борьба имеет гораздо более ясное
принципиальное содержание. Однако, насколько я могу судить, левое крыло
Лиги, составляющее ныне ее большинство, отнюдь не ставит себе задачей
вытеснить т. Навилля из состава Лиги. Со своей стороны я считаю безусловно
необходимым сделать все - кроме принципиальных уступок - для сохранения
возможности совместной работы. То же самое я отношу полностью и целиком к
тов. Ландау, характер ошибок которого не случайно сблизил его с Навиллем.
2. В европейской оппозиции мы имеем преимущественно молодых товарищей,
из которых многие оказались в оппозиции раньше, чем имели возможность
серьезно и длительно участвовать в партии и в массовой борьбе. Оппозиция
формируется к тому же в условиях все еще продолжающегося революционного
отлива, что питает сектантские и кружковые настроения. Австрия дает нам
пример того, какие карикатурные образования склонны искать приюта под
знаменем левой оппозиции. Этот пример есть в то же время серьезный урок и
серьезное предостережение. В первую очередь - по адресу тов. Ландау.
Тов. Ландау несет двойную ответственность за "Манруф". Он не только
игнорировал все предостережения относительно "Манруфа", но позволил себе в
самой недопустимой форме атаковать товарищей Милля и Молинье, которые дали
совершенно объективную оценку группы "Манруф". Последний поворот в этой
группе жестоко наказал т. Ландау, показав, что организационные комбинации и
личные связи не заменяют политического воспитания на основе определенной
программы.
Идеи т. Франка составляли вчера еще его личное достояние. Для того, кто
был знаком с его эволюцией за последний год, не могло быть сомнения, что
Франк во всех важнейших вопросах революционной политики сползает с
марксистской позиции. Этого своего мнения я от него, разумеется, не скрывал.
Если бы т. Франк со своими взглядами выступил в печати (а он подготовил
немецкую брошюру), он встретил бы, разумеется, необходимую оценку.
Принципиальная полемика могла бы дать толчок идейному развитию оппозиции. В
какую сторону эволюционировал бы при этом сам Франк дальше - есть вопрос
личный, которого я не предрешаю.
Но то, что характеризует "австро-оппозиционизм", по счастливому
выражению тов. Франкеля, - это кружковое комбинаторство и закулисный
авантюризм. Осколок группы Фрея, проделавший вместе с ним все ошибки
последних лет и месяцев, плюс группа "Манруф", проделавшая все шатания,
какие возможны для кружка, плюс Франк, который считал обе другие группы
политически негодными - эти три группы принимают на конференции совершенно
новые взгляды, которые до сих пор в печати не были изложены и совершенно не
подверглись обсуждению в рядах интернациональной оппозиции. Можно ли
представить себе худшую идейную неразборчивость, которая и есть основа
организационного авантюризма!
Тов. Ландау требует теперь, чтобы группа "Манруф" в 24 часа отказалась
от своих новых взглядов. Как будто это что-нибудь изменит или подвинет нас
на шаг вперед! Наоборот, новый поворот был бы только новым подтверждением
полной идейной несостоятельности этой группы.
В отношении австрийских групп я вполне присоединяюсь к заключению
Интернационального Секретариата ("Бюллетень" No 3), которое должно быть
представлено на утверждение всех секций и будущей европейской конференции.
В отношении тов. Ландау вывод мне кажется не менее ясен. Надо признать
и открыто сказать - лучше всего было бы, если бы это сказал сам т. Ландау, -
что в вопросе о "Манруфе" он, несмотря на свою наибольшую близость к этой
группе, оказался наименее способен правильно оценить ее. А так как т. Ландау
является в значительной мере руководителем этой группы, то надо сделать
вывод, что применявшиеся им методы руководства не отвечали своей цели. Это
значит: т. Ландау надо радикально пересмотреть свои методы работы. Мы ему
все в этом поможем.
3. Отношение немецкого Правления к французскому кризису дополняет
сделанный только что вывод и укрепляет его. Если немецкое Правление не было
осведомлено о ходе кризиса, то об этом приходится только пожалеть. Но к т.
Ландау это совершенно не относится: он был осведомлен настолько, насколько
вообще может быть осведомлен товарищ, живущий в другой стране. Т[оварищ]
Ландау не хватало не информации, а правильного критерия, т. е. марксистского
понимания революционной политики. И то, и другое можно приобрести путем
опыта и размышлений. К сожалению, т. Ландау проявил чрезвычайное невнимание
к принципиальным вопросам: в отношении Франции, как и в отношении Австрии,
он гораздо больше заботился о личных и организационных комбинациях, чем об
их принципиальной основе. В этом, несомненно, самый тревожный признак.
Т[оварищ] Ландау необходима новая ориентация. Ему необходимо серьезно
переучиться, иначе те положительные качества, которые у него имеются, будут
идти не на пользу, а во вред революционному движению.
4. Австрийский и французский уроки бросают яркий свет на работу т.
Ландау в Германии. Т[оварищ] Ландау вел все время непримиримую и непрерывную
борьбу за руководство, причем никто решительно не знает, каковы
принципиальные основы этой борьбы. Правда, личную борьбу т. Ландау вел с
видимостью успеха. Но это был успех за счет организации в целом. Дальнейшее
движение по тому же пути превратило бы немецкую оппозицию в расширенное
издание группы "Манруф".
5. Не правы ли все же в таком случае товарищи, видящие решение вопроса
в устранении т. Ландау из рядов оппозиции? Нет. Это "решение" целиком лежит
в плоскости приемов и методов самого Ландау. Если бы мы имели организацию,
ясно и твердо знающую свой путь, с крепкими кадрами, то устранение того или
иного лица могло бы быть решением данного личного вопроса. Но ведь положение
в Германии совсем не таково. Организация в целом нуждается в марксистском
самовоспитании. Первая задача состоит в том, чтобы помочь организации в
целом разобрать, обсудить, понять ошибки нынешнего Правления, руководимого
т. Ландау. Без этого организация не сдвинется с места. Обсуждение должно
идти на основе определенных тезисов, открыто и на глазах всей
интернациональной левой оппозиции. Только таким образом можно постепенно
сформировать действительно революционные кадры, у которых все другие
соображения подчинены постоянной заботе об идейной выдержанности,
сплоченности и революционной стойкости интернациональной фракции. И только
на этом пути может определиться в дальнейшем политическая судьба каждого
отдельного товарища.
6. В письме от 13. I Правление заявило, что оно вынесет решение
относительно французского кризиса, и что это решение должно быть обязательно
для всех членов немецкой организации, как внутри, так и вне Германии. Одно
это постановление - в возможность которого я бы никогда не поверил, если бы
сам не прочитал бы его - показывает, в какую невылазную трясину ведет
организационно-комбинаторский подход к принципиальным вопросам. Каким
образом Правление может приказывать членам организации занимать определенную
принципиальную позицию, притом в вопросе, составляющем предмет международной
дискуссии? Здесь национальная дисциплина, карикатурно понимаемая, ставится
выше интернациональной дисциплины и, что гораздо важнее, выше тех
принципиальных основ, на которые дисциплина только и может опираться.
Оказывается, что немецкий товарищ, временно находящийся во Франции и
работающий в Лиге, должен голосовать по спорным вопросам не как коммунист, а
как... немец.
Но и в самой Германии надо было бы признать никуда не годным того
коммуниста, который подчинился бы правлению, приказывающему ему сверху,
какую ему занять позицию в дискуссии. Неудивительно, что при таком
ультрабюрократизме берлинское Правление находится в состоянии войны со всеми
важнейшими провинциальными организациями.
7. 12 июля прошлого года я писал Правлению немецкой оппозиции через т.
Мюллера: "Вообще я должен сказать следующее: если Правление хочет приобрести
авторитет (а оно обязано этого хотеть), то оно не должно действовать так,
как если бы оно уже обладало несокрушимым авторитетом, и должно поменьше
опираться пока что на чисто формальные права. Правление должно себе усвоить
спокойный, товарищеский тон и проявлять величайшую терпимость, особенно по
отношению к своим внутренним противникам. Правление не может приобрести
авторитета, не доказав на деле всей организации свою полную объективность и
добросовестность во всякого рода внутренних конфликтах и свою постоянную
заботу об интересах организации как таковой. Только из такого рода
авторитета, который не завоевывается в один день, может вырасти право на
применение организационных мер, репрессий и проч. Без этого организация не
может жить. Но попытка применять репрессии без должного авторитета и без
убеждения организации в правильности этих репрессий неизбежно ведет не к
упрочению организации, а к ее ослаблению и прежде всего к упадку авторитета
самого правления.
Мой горячий совет поэтому: при твердости политической линии - как можно
больше осторожности и мягкости, как можно больше терпения и такта во всех
личных вопросах, конфликтах и недоразумениях"28.
Я и сейчас смогу только повторить эти слова. За срок, протекший после
цитированного письма, Правление, к сожалению, чудовищно усилило
административные меры, но нисколько не повысило своего авторитета.
Выход из кризиса немецкой оппозиции может для данного момента найтись
только на пути хорошо подготовленной и добросовестно организованной
конференции.
Л.Троцкий
31 января 1931 г.
[Письмо М.Миллю]
5 февраля 1931 г.
Дорогой товарищ Милль!
1. Вам вчера уже послали поправку к статье об Испании29. Посылаю вам
сегодня в переписанном виде всю 12-ю страницу с поправкой, чтобы избежать
каких бы то ни было недоразумений. Если, паче чаяния, "Бюллетень" уже
сверстан и в текст статьи поправку внести нельзя (что было бы очень
досадно), то я прошу вас приложить поправку в конце "Бюллетеня", или, если и
это невозможно, превратить ее в сноску и на отдельной бумажке вложить в
"Бюллетень". Необходимость поправки ясно видна из моего письма к Нину, копию
которого при сем прилагаю.
2. Относительно т. Горкина30 я бы советовал попытаться ликвидировать с
ним дело мирно, т. е. предложить ему самому написать Исполнительной комиссии
Лиги или Административному секретариату письмо в том смысле, что, так как он
по личным причинам не может сейчас отдавать необходимого времени Лиге, и так
как, с другой стороны, он вынужден сотрудничать в "Монд"31, что несовместимо
с принадлежностью к Лиге, то он выходит из организации, сохраняя сочувствие
нашим взглядам, и пр. Этим путем был бы избегнут лишний скандал и в лице
Горкина мы сохранили бы "попутчика", который в тех или других случаях мог бы
быть нам полезен. Обсудите, пожалуйста, это дело с Раймоном [Молинье],
который тоже мне писал на эту тему.
3. По поводу последнего номера "Веритэ" я писал Раймону. Номер
производит хорошее впечатление.
4. Совершенно недопустимым фактом является несуществование
Секретариата. Мне об этом пишет Феросси32. Если Франк33 поглощен делами
Лиги, надо наметить кого-либо другого. Секретариат - слишком важная позиция.
"Бюллетень" выходит очень редко и, следовательно, обязательства остаются
невыполненными. Это ни в каком случае не упрек вам, ибо ни один человек не
может справиться. Необходимо ближе притянуть Сюзо и найти французского
товарища.
5. Ужасно меня удивило то, что вы пишете об Австрии. Вы, очевидно, так
поглощены французскими делами и "Бюллетенем", что не читали платформы
Франка: она целиком направлена против нас, уличает нас в каутскианстве по
вопросу о бонапартизме и пр. Автор, очевидно, забыл, что Бухарин и Сталин
уже года три-четыре тому назад обвиняли нас в каутскианстве по этому самому
вопросу. Сообщение о том, что Нойман читал "троцкистский доклад" есть
сознательная инсинуация, чтобы прикрыть собственную полукапитуляцию. Мысль
Франка такова: троцкизм ведет к социал-демократии. Как же вы этого не
заметили? Ей-ей, ума не приложу. Это еще раз показывает, что дела Лиги вас
слишком поглощают.
Франк - хороший журналист с марксистской подготовкой. Как политик он
слаб, а хуже всего то, что он по природе скептик, резонер и потому во всякой
организации непременно окажется в оппозиции и выпадет из организации.
Если нам удастся поставить немецкий еженедельник, то в качестве
сотрудника Франк будет полезен (если до того времени он не капитулирует). Из
группы же его решительно ничего, по-моему, не выйдет.
[Л.Д.Троцкий]
[Письмо А.Монтегю]
6 февраля 1931 г.
Дорогой товарищ Монтегю!
Я задержался с ответом, ожидая со дня на день разрешения вопроса о
Норвегии. Но дело затягивается. Вопрос о германской визе все еще неясен. Я
телеграфировал поэтому сегодня в Норвегию, что в течение февраля не
рассчитываю на визу. Таким образом, если вы будете здесь в 20-х числах, то
вы почти наверное застанете меня на Принкипо. Я бы вас просил предупредить
меня телеграммой о дне и часе вашего приезда. Тогда кто-нибудь из членов
нашего дома встретил бы вас в Константинополе и облегчил бы вам дальнейший
путь на Принкипо и здесь к нам на дачу.
Если бы, вопреки всем ожиданиям, дело с Норвегией разрешилось скорее,
чем можно думать, я вам в последнюю минуту дам телеграмму по лондонскому
адресу.
Крепко жму руку в письме, надеясь вскоре пожать ее в натуре.
[Л.Д.Троцкий]
Письмо доктору Залингеру34
Многоуважаемый господин доктор Залингер!
В ответ на Ваше письмо от 31 января позволю себе высказать некоторые
преджварительные соображения. Прежде всегго попытаюсь ответить на
формированные судом вопросы о взаимоотношениях между мной и Керенским.
Керенский формально примкнул после Феральского переворота к народной партии
"социалистов-революционеров", я был марксистом и входил в партию
большевиков.
Керенский вступил министром юстиции в правительство князя Львова35.
Большевики вели против этого правительства непримиримую борьбу.
В июне, когда Керенский стал военным министром, он подготовил
наступление на Восточном фронте36. По поручению партии большевиков я
формулировал на съезде Советов письменное заявление, в котором наступление
объявлялось величайшим преступлением против народа и революции.
3-5 июля 1917 г. рабочие и солдаты Петербурга37 выступили с оружием в
руках на улицы, требуя перехода власти в руки Советов38. В ответ на это
движение Временное правительство возбудило обвинение против вождей
большевистской партии на основании статей 51, 100 и 106 Уголовного уложения.
Постановление судебных властей (прокурора Каринского, судебного следователя
Александрова) гласило в отношении большевиков: "...являясь русскими
гражданами, по предварительному между собой и другими лицами уговору, в
целях способствования находящимся с Россией государствам во враждебных
против нее действиях, вошли с агентами названных государств в соглашение
содействовать дезорганизации русской армии и тыла для ослабления боевой
способности армии. Для чего на полученные от этих государств денежные
средства организовали пропаганду среди населения и войск с призывом к
немедленному отказу от военных против неприятеля действий, а также в тех же
целях в период времени с 3-5 июля 1917 г. организовали в Петрограде
вооруженное восстание"39.
Первоначально постановлено было подвергнуть аресту: Ленина, Зиновьева.
Коллонтай, Ганецкого, Козловского40, Семашко, Сахарова41, Раскольникова42,
Рошаля43, Гельфанда (Парвуса) и Суменсон44. 23 июля по этому же обвинению
были арестованы Троцкий и Луначарский.
Судебный следователь Александров предъявил мне то же обвинение, что и
вышеименованным членам партии, включив мое дело в общее следствие. Ленин
скрывался от преследований Керенского с 6 июля до Октябрьского переворота,
т. е. в течение почти четырех месяцев. Я оставался в тюрьме с 23 июля по 4
сентября, когда, в момент наступления Корнилова на Петербург45, я был
выпущен под залог, внесенный профессиональными союзами. Обвинение с меня не
было снято, как и с других большевиков.
В своих мемуарах, изданных Рейснером, Керенский целиком поддерживает
приведенное выше обвинение в отношении всех большевистских вождей.
Утверждение противной стороны, будто я лично Керенским не назван, ложно. На
самом деле на странице 309 мемуаров Керенский прямо называет мое имя, как
обвиняемого по тому же делу о государственнй измене. Если это обвинение,
инициативу которого Керенский приписывает себе (стран. 308-309), ставилось
серьезно, - а могло ли оно ставиться иначе? - то целью его могло быть только
физическое уничтожение вождей большевистской партии. Никакого другого
приговора, кроме смертной казни, нельзя себе представить в отношении людей,
повинных в том, что они во время войны вступили в тайную связь с
правительством враждебного государства и на его деньги, по его указаниям и в
его интересах вызывали восстания внутри страны.
Октябрьский переворот, низвергший правительство, во главе которого
стоял Керенский, был произведен Военно-Революционным комитетом46,
председателем которого я состоял. Правительство Керенского было арестовано.
Сам Керенский бежал на фронт, где ему удалось двинуть против Петрограда
несколько кавалерийских частей под командой известного монархиста генерала
Краснова47. Между казаками Керенского-Краснова и революционными отрядами,
отправленными Лениным и мною для обороны подступов к столице, произошло
сражение у Пулково, под Петроградом. Жертвы были с обеих сторон. Казаки были
отброшены и сложили оружие48. Керенский бежал. Радиограммой, написанной в
штабе пулковского революционного отряда, я известил через царскосельскую
радиостанцию правительства и народы других стран об окончательной ликвидации
правительства Керенского.
Таковы основные политические этапы, характеризующие политические
взаимоотношения между Керенским и мною. Личных взаимоотношений у нас не
существовало, не было даже и формального знакомства.
Если выразить взаимоотношения между мной и Керенским на языке немецкой
политики, то придется сказать, что противоположность между нами несравненно
больше, чем между Носке49 и Либкнехтом50, ибо Носке и Либкнехт принадлежали
все же в прошлом к одной партии, и Носке не обвинял Либкнехта в получении
денег и директив от царского штаба. Если судьба Либкнехта не стала судьбой
вождей большевизма, то это, во всяком случае, не вина Керенского.
Важнейшие из приведенных выше фактов изложены в основных чертах в
мемуарах самого Керенского и могут быть подтверждены бесчисленными
документами и свидетельствами. Вряд ли в этом, однако, есть необходимость,
ибо факты эти никем никогда не оспаривались.
Второй вопрос суда касается того, в какой мере "при нынешнем состоянии
исторических исследований можно доказать наличие в книге Керенского
объективной неправды в отношении Ленина и большевизма?"
Если допустить на минуту, что Ленин и большевики находились в связи с
немецким штабом и специально с генералом Людендорфом, то останется спросить,
каким образом после германской революции51, когда все архивы имперской
Германии стали открыты политическим партиям, в частности и тем, которые
непримиримо враждебны большевизму, с одной стороны, Людендорфу, с другой
(социал-демократия), - каким образом данные о соглашении Людендорфа с
большевиками не были опубликованы в целях политической борьбы52? Почему, с
другой стороны, молчали Людендорф и те офицеры, которые, по версии русского
обвинения, знали об этом тайном соглашении? Ясно, что разоблачение такого
факта нанесло бы смертельный удар не только вождям русского большевизма, но
и германским коммунистам, как ученикам и последователям Ленина.
Если вообще нужны доказательства того, что дело идет о клевете - одной
из самых чудовищных, какие знает политическая история человечества, - то
самое простое было бы допросить генерала Людендорфа и тех офицеров
германского генерального штаба (Шидицкий53 и Люберс54, если последние вообще
существуют), которые, согласно обвинительному акту, были в курсе тайного
соглашения.
Что касается исторических исследований, то вряд ли сейчас, в 1931 г.,
можно найти хотя бы одну серьезную историческую книгу, которая вообще
считалась бы с клеветой, опровергнутой всем дальнйшим ходом развития, и. в
частности, достаточно известной историей Брест-Литовских переговоров.
В последней книжке издающегося в Берлине русскими эмигрантами "Архива
революции"55 напечатана обширная статья бывшего полковника русского
генерального штаба Д.Г.Фокке, посвященная Брест-Литовским переговорам56. В
этой работе, крайне враждебной по отношению к большевикам, полковник Фокке,
принимавший участие в Брестских переговорах, а затем бежавший за границу,
говорил между прочим: "Присутствуя решительно на всех заседаниях только что
закончившихся переговоров о перемирии и точно зная, что вне этих заседаний
Иоффе не вел никаких тайных бесед ни с ген. Гофманом, ни с кем-либо другим
из немцев, мы отдавали себе лучший отчет о характере `связи' Смольного с
Берлином, о котором в понятном патриотическом рвении кричало в России все,
что после переворота оказалось правее большевиков. Нам было ясно, что
никакой `связи' в смысле прямого сговора наперед, у Германии с большевиками
не было" ("Архив русской революции", т. ХХ, стр. 96, Д.Фокке, "На сцене и за
кулисами Брестской трагикомедии").
Второй пункт второго вопроса касается того, насколько "объективная
неправда" книги Керенского задевавет Троцкого, "не назыапя его по имени"? С
формальной стороны вопрос этот отпадает, ибо Троцкий, как уже указано,
назван по имени в книге Керенского именно в связи с "объективной неправдой"
на стран. 308-309, не говоря уже о том, что Троцкий был в свое время
арестован Керенским по обвинению, основанному на "объективной неправде".
Совершенно очевидно, с другой стороны, что, будучи ближайшим
сотрудником Ленина в период подготовки Октябрьской революции, я не мог не
знать, на какие средства и в чьих интересах ведется эта подготовка. Суд не
может не признать, что, если немецкие офицеры генерального штаба, Шидицкий и
Люберс, сообщали русскому прапорщику Ермоленко57 о том, что Ленин является
агентом Людендорфа, то для Троцкого этот факт не мог оставатьсмя тайной. Во
всяком случае, таково было убеждение правительства Керенского, предъявившего
мне то же обвинние, что и Ленину58.
Таковы первые сведения, которые я могу сообщить по поводу вопросов
суда. Эти сведения могут быть подтверждены неограниченным числом аутентичных
цитат и свидетельстких показаний. Я в любой момент готов развернуть и
уточнить свою аргументацию. Я в любой момент готов прибыть в Лейпциг, чтобы
представить все необходимые объяснения суду лично. Вместе с тем мне
представляется совершенно незыблемым, что договор должен был быть признан
недействительным даже в том случае, если бы историческая наука оказалась
сегодня не в силах дать ответ на вопрос об "объективной неправде" в мемуарах
Керенского или разошлась в своих мнениях на этот счет.
Допустим на минуту, что автор А. в своей книге сообщил об авторе Б.
порочащие сведения в связи с такими обстоятельствами, которые не имеют
общественного интереса и вообще не входят в круг исторической науки.
Допустим, что издатель Х. при заключении договора с автором Б. сознательно
скрыл бы от последнего как изданную им книгу автора А., так и свои рекламы,
в которых он уже от собственного имени повторял порочащие сведения.
Допустим, далее, что издатель Х. расписывался при переговорах в особом
уважении к автору Б. и к его "миросозерцанию". Мог ли бы суд колебаться хоть
на минуту в расторжении заключенного при таких услрових договора? Думаю, что
нет. Ибо при этом отходит на второй план самый вопрос о том, отвечали ли
порочащие сведения А. относительно Б. действительности или нет и верил ли в
эти сведения издатель или нет. Ответ на этот вопрос может, разумеется, иметь
решающее значение для общей оценки личности Б., но никак не для оценки
поведения издателя З., ибо оставется фактом, что издатель не только утаил от
автора Б. такие обстоятельства, которые должны были для последнего иметь
решающее значение, но и сделал автору прямо противоположные заявления (в
данном конкретном случае: посвящение на книге о Либкнехте, устные и
письменные заявления об особой симпатии к личности автора и его
"миросозерцанию").
Суд постановил, однако, расширить рамки процесса. Я, со своей стороны,
могу только приветствовать это, уже потому хотя бы, что это укрепляет мою
позицию в процессе. Но вместе с тем я смею думать, что при нынешней
постановке вопроса, не ограничивающейся формальными моментами, но входящей в
обсуждение политической основы конфликта, суд должен иметь возможность
выслушать меня лично, и германское правительство не может мне отказать в
праве предстать перед германским судом для предъявления объяснений,
неразрывно связанных со всей моей политической деятельностью.
[Л.Д.Троцкий]
6 февраля 1931 г.
[Письмо Г.Франкфуртеру]
14 февраля 1931 г.
Многоуважаемый Господин доктор Франкфуртер!
В дополнение к моему письму от 6/II59 считаю необходимым привести
нижеследующие сообщения и данные.
Трудность задачи исторической экспертизы на суде состоит в данном
случае в том, что приходится доказывать отрицательное обстоятельство, т. е.,
что такой-то факт не имел и не мог иметь места. Современный
естествоиспытатель попал бы в очень затруднительное положение, если бы ему
пришлось доказывать, что ведьм на свете не существует. В плоскости
политической тайная связь большевиков с правительством Гогенцоллерна и
штабом Людендорфа является - по крайней мере, для того, кто владеет всеми
элементами вопроса - не менее грубой фантастикой, чем участие нечистых духов
в физических процессах. Суеверия опровергаются надежно лишь положительным
изучением природы. Клевета относительно большевиков может быть полностью
опровергнута лишь изучением истории большевизма и русской революции.
Я надеюсь в течение ближайших двух недель прислать в ваше распоряжение
главу своей новой книги "История русской революции", - главу, которая
анализирует условия возникновения клеветы и характеризует главных ее
участников. Рассказать, как было дело, значит в известной степени показать,
как оно не могло быть.
Что касается изданных Шуманом мемуаров Керенского, то я позволяю себе
сослаться на свою автобиографию, XXVI глава которой специально посвящена
критике того варианта клеветы, который заключен в "Мемуарах" только что
названного автора. В мой критический разбор, однако, вкралась фактическая
ошибка, которую считаю необходимым здесь же исправить. Как показывают
документы, воспроизведенные в советских изданиях, агент русской и немецкой
контрразведки прапорщик Ермоленко, вопреки моему ошибочному утверждению,
назвал в своих показаниях имена двух офицеров немецкой контрразведки, с
которыми он вел переговоры и которые ему раскрыли будто бы роль Ленина: это
капитаны генерального штаба Шидицкий и Люберс. В предшествующем письме я
указывал на этих лиц, как на желательных и притом очень ценных свидетелей.
Главная цель настоящего письма - сослаться на суждения трех
иностранцев, из которых один был осторожным противником большевиков, а два
других - непримиримыми врагами. Я имею в виду американского профессора
Эдуарда Росса60, чешского профессора, впоследствии президента Чехословацкой
республики Масарика и французского посла Палеолога61.
Американский профессор Эдуард Росс, посетивший Россию в 1917 г.,
выпустил книгу о русской революции в 1918 г. Росс счел необходимым выдвинуть
в этой книге ряд соображений для проверки "гипотезы" о связи лидеров
большевизма с германским штабом. Автор приходит к выводу, что никаких
доказательств связи представлено не было; что Ленин и Троцкий - старые
революционеры, жизнь которых можно проследить год за годом; что у Ленина
есть такие-то и такие-то научные труды; что Троцкий возглавлял Петроградский
совет с 1905 года; что Ленин и Троцкий в течение многих лет боролись с
царизмом и буржуазией. "Было бы странно, - рассуждает Росс, - если бы люди
после многих лет безбоязненной преданности своему делу, люди, недоступные
угрозам и подкупам со стороны царских министров, вдруг попали бы под
искушение немецкого золота" ("Russia in Upheaval", by Edward Ross, Professor
of Sociology, University of Wisconsin, New-York, 1918, page 335). И наконец,
- недоумевает Росс, - если допустить подкуп, как же никто из окружающих
людей не заметил и не понял этого? Как же все остальные дали немецким
агентам возможность совершить во главе народных масс величайший исторический
переворот?
Эту постановку вопроса нельзя не признать убедительной.
Профессор Масарик имеет перед многими иностранными противниками
большевиков то преимущество, что он знаком с русским языком и литературой
вопроса. Мало того: он провел около года в России, в том числе и тот
критический период, к которому относится возникновение интересующей нас
клеветы. Масарик пишет о себе: "Когда я занялся изучением России, я следил
за направлением Ленина с самого его возникновения; по прибытии в Петербург
во время войны я наблюдал начало его революционной пропаганды. почти полгода
я провел под большевистским режимом, наблюдал его возникновение и следил за
его развитием." (Die Welt-Revolution, T.G.Mazaryk. Erich Reiss Verlag,
Berlin, 1925, page 185). Масарик не забывает при этом подчеркнуть: "Что
касается принципов, то я являюсь более радикальным противником большевизма,
чем многие господа в Париже и Лондоне" (201). Это не мешает автору
отвергнуть вздорные вымыслы относительно большевиков, созданные злой волей,
страхом и невежеством. Десятки страниц его книги (особенно начиная со стр.
133 немецкого издания) представляют собою, часто даже независимо от
намерений автора, опровержение клевет и легенд. Попытку истолковать
брест-литовский мир как доказательство связи большевиков с германским
правительством Масарик опровергает следующими словами: "Я знаю, что
большевиков обвиняют в одностороннем германофильстве ввиду того, что они
заключили с немцами мир. Я не согласен с этим взглядом. Большевикам не
оставалось другого выхода" (203).
В период брест-литовских переговоров и позже правительства Антанты
пытались, как известно, подкрепить легенду о большевиках при помощи
убедительных документов. Американец Сиссон опубликовал брошюру "The
Bolshevist Conspiracy", 1918,62 - на основании бумаг, перекупленных им у
агентов контрразведки. Поддельный характер этих документов был очень скоро
разоблачен на основании их собственного текста, безграмотного и
противоречивого. Вот что пишет по этому поводу Масарик: "Как некритически и
неосведомленно судили о большевиках, показывает опубликование
антибольшевистских документов. Я не знаю, что американцы, англичане и
французы за них заплатили, - содержание обнаруживает для знатока ясно, что
наши друзья приобрели подделки (это было очень наглядно доказано; документы,
происходящие якобы из разных стран, были написаны на одной и той же
машинке)" (стр. 204).
Значение показаний Масарика, надеюсь, совершенно очевидно.
В заключение приведу еще сообщение бывшего французского посла Мориса
Палеолога. Под датой 17 октября 1914 г. он записывает такой разговор: "Один
из моих информаторов, Б., имевший сношения с передовыми кругами, сообщил
мне, что в настоящее время с большим жаром обсуждаются странные тезисы
анархиста (sic63) Ленина, находящегося в Швейцарии...
- Не является ли Ленин агентом германской провокации?
- Нет, это не продажный человек... Он убежденный, фанатик, но человек
очень высокой нравственности. Его все уважают.
- Тем более он опасен".
Показание Палеолога интересно в двояком отношении. Во-первых, оно
свидетельствует, что официальные патриоты Антанты не нуждались ни в каких
данных, чтобы заподозрить или обвинить революционера в связях с германским
штабом (в Германии дело обстояло, конечно, не многим иначе). Во-вторых,
высказанная в этой беседе Палеологом элементарная мысль, что Ленин может
стать опасным именно как не продажный, а убежденный человек, притом "высокой
нравственности", звучит, как априорное опровержение позднейшей версии о
тайных связях большевиков с правительством Гогенцоллерна.
Таковы три свидетельства, каждое из которых имеет свой вес. Условия, в
которых мне приходится работать - прежде всего отсутствие в Константинополе
библиотеки - делают для меня крайне затруднительными библиографические
изыскания. Пока ограничиваюсь сказанным.
[Л.Д.Троцкий]
В Политбюро ЦК ВКП(б)
Вам, разумеется, известно через берлинское полпредство, что процесс мой
с дрезденским издателем Шуманом, владельцем фирмы К.Рейснер, перешел в суд
следующей инстанции, по инициативе издательства, потерявшего процесс в двух
низших инстанциях в Берлине и в Дрездене.
Как вам, опять-таки, известно через берлинское полпредство, вступившее
с дрезденским издательством в близкую связь со времени возникновения моего с
ним конфликта и обеспечившее ему крупный советский заказ, Шуман требует от
меня книгу "Ленин и эпигоны", полагая, очевидно, что распоряжение этой
рукописью еще более улучшит его отношения с соответственными органами
советского правительства.
Новая судебная инстанция (Оберландесгерихт)64 сочла нуждым не
ограничиваться чисто юридической стороной дела, а выяснить также и его
политическую основу. С этой целью суд признал необходимым привлечь научную
экспертизу по рекомендации Лейпцигского университета. На рассмотрение
эксперта судом ставятся следующие вопросы, которые привожу достовно:
"1. Как надлежит рассматривать отношения между Троцким и Керенским?
а) В чем состоят противоречия между Троцким и Керенским?
б) Как воздействовали эти противоречия на взаимоотношения Троцкого и
Керенского?
Стремился ли, в частности, этот последний к личному уничтожению
Троцкого?
2. Возможно ли при состоянии нынешних исторических исследований
установить в книге Керенского объективную неправду в отношении Ленина и
большевизма? Насколько в этом случае задевается личность Троцкого без того,
чтобы он был назван по имени?"
Политическое значение этих вопросов выходит далеко за рамки моей тяжбы
с Шуманом. Хотя лейпцигский суд и не является, конечно, последней
исторической инстанцией, тем не менее неблагоприятная или двусмысленная
политическая мотивировка решения65 может на значиительный срок дать свежую
пищу не только русским эмигрантам, но и мировой буржуазии. С другой стороны,
ясный и отчетливый ответ суда на поставленные им же вопросы нанес бы очень
ощутимый удар наиболее злобным врагам Октябрьской революции и большевизма.
Сама по себе клевета Керенского настолько груба и противоречива, что
суд, независимо от его политических тенденций, должен будет прийти к
правильным ответам на приведенные выше вопросы, если только вооружить
адвокатуру и экспертизу всеми необходимыми документами и источниками.
Совершенно ясно, что иностранный адвокат при всей добросовестности не в
силах разобраться в показаниях Керенского и других о "продажности"
большевиков. Как вам не безызвестно, я не имею возможности прибыть в
Германию на время процесса, чтобы дать необходимые разъяснния и парировать
на месте новые доводы. Прикрепленный к Константинополю, где нет библиотеки и
совершенно отсу...
