Валерий Воскобойников. Блистательный Гильгамеш
страница №3
...вой великая богиня Иштар. В великийпуть с великой целью направилась она — добыть для любимого
города правила человеческой жизни — законы, которыми владел
мудрый Энки, старший ее родственник.
Иштар — лишь одно из имен великой богини. Ветер носил и
сегодня разносит по миру немало красивых созвучий, которыми
люди обозначают богиню любви.
Иштар решила возвысить свой город над другими жилищами
черноголовых.
Сон мудрого Энки чуток. Он знает причины многих поступков
богов и людей.
— Исимуд! — вызвал он своего слугу. — Ко мне из Урука в
Эриду направляется божественная дева Иштар. Открой же перед нею
все входы Абзу, расставь перед ней угощенье, достойное богов,
подай богине ячменные лепешки с маслом, чашу, наполненную
сикерой, обрадуй богиню словами привета.
Верный слуга Исимуд встретил великую деву, проводил ее в
Абзу и усадил за праздничный стол.
В тот же миг появился и старый Энки, сел рядом с
прекрасной богиней и пил с нею вместе пьянящий напиток чашу за
чашей.
— Отец мой! — вопрошала богиня старшего родича, глядя
прекрасными своими глазами, — ни земной мужчина, ни даже бог
не могли остаться спокойными под этим взглядом. — Отец мой, я
знаю, ты сделал мотыгу и форму для кирпича и поручил их богу
Кабта. Не ты ли создал и нить, поручив ее богине ткачества
Утту?
— Ты права, прекрасная дочь! Все это сделал я: что для
забавы, а что — для пользы людей. Поднимем же еще одну чашу
сикеры, ибо сердце мое ликует, когда я вижу рядом твою красоту.
— Отец мой, подумай: эта Аруру завладела сосудом из
лазурита, она теперь получила право назначать в городах царей.
Одна из сестер моих, Нинмуг — завладела золотым веретеном,
другая — Нидаба получила из рук твоих измерительную веревку и
теперь с умным видом следит за соблюдением границ и договоров.
Что же осталось мне, отец мой? Ведь ты не обидишь меня?
— Стоит ли так печалиться из-за тех мелочей, --
успокаивал Энки, выпивая очередную чашу сикеры. — У каждой из
них есть своя должность, но тебе-то, тебе зачем это все при
твоей красоте!
— Отец мой, я тоже хочу, мне все это нужно, или я не
богиня? Взгляни же, у меня нет ничего, чем владеют они!
Даже и на богов иногда находит затмение. Мудрому Энки
затмила глаза лучезарная красота божественной девы.
— Не сокрушайся так! Я подарю тебе все эти мелочи, видишь
небесную ладью? Она для тебя. Я прикажу ее нагрузить всеми
установлениями, их я изобретал от нечего делать здесь, в своей
бездне, а теперь они будут твоими. Прими мой подарок,
прекрасная дочь!
Все, чему люди могли научиться в прошлом и будущем,
подарил богине мудрый, но хмельной Энки. Все установления жизни
приказал он свалить в ладью, и небесное судно грузно осело под
их тяжестью. Тайны обработки металлов и плотницкая сноровка,
искусство высекать каменные скульптуры и мастерство лепки из
глины, лежали вместе с царской властью, знатностью рода и
храбростьюж сила воина, чистота помыслов жреца, ловкость
торговца смешались с искусством игры на флейте и арфе.
Лодка, полная законов человеческой жизни, плыла вверх по
реке, веселая Иштар правила этой божественной лодкой,
направляла ее к Уруку, и вместе с ней уплывали великие тайны,
которыми прежде владел единственный из богов.
— Где мои тайны! Где законы, которые я познавал на дне
бездны? — воскликнул очнувшийся ото сна великий бог Энки.
И слуги охотно объяснили ему, что он сам подарил их юной
красавице.
— Догнать и вернуть! — приказал он слуге Исимуду. — Тех
тайн, которые я подарил, хватило бы каждому городу, она же
поместит их в своем Уруке, сделает город сильнее других.
Исимуд, собрав морских чудовищ, помчался за богиней
вдогонку. На середине пути он догнал юную деву.
— Великая богиня, прости нас, но мой повелитель Энки
требует повернуть назад.
— Раб, ты требуешь невозможного! — возмутилась богиня.
— Отец мой сам вручил эти дары и я везу их в свой город.
— Богиня, со мною чудовища, не делай непоправимого. Я
прикажу им напасть на ладью и река вернет все, что принадлежит
моему хозяину.
— Ты еще смеешь грозить мне! — разъярилась юная дева. И
в тот же миг в ладье у нее появился советник Ниншубура.
— Я, как всегда, готов верно служить тебе, о богиня! --
склонился в поклоне советник.
— Быстро, зови других стражей, отгони от ладьи этих! --
Иштар показала на бурлящую вокруг ладьи воду. — Разве не
видишь, нам смеют грозить!
В следующий миг по бортам ладьи, на корме появились
стражи. Копьями они отгоняли океанских чудовищ, пытавшихся
напасть на ладью.
Наконец, показался Эана, божественный храм, спущенный с
неба. Чудовища были бессильны. Иштар торжественно перенесла все
законы и тайны в свой храм, и люди с тех пор постепенно познают
их, но тайны не убывают. И каждому поколению новых людей Иштар
открывает новые тайны, рожденные в бездне познания.
Счастлив народ и цари, когда к ним благоволят боги!
Счастлив народ и цари, когда к ним благоволят боги.
Счастлив в правлении своем был царь Энмеркар.
Внук солнца, он украсил Урук новыми храмами, породил
немало детей, и младшим среди них был Лугальбанда.
Богиня Иштар отпустила царя в военный поход. Семь гор,
страшные пропасти и густые леса, полные диких зверей,
преграждали путь войску. Но царь Энмеркар был настойчив в своем
желании дойти до страны Арраты и победить.
Многие мужчины города, вооруженные копьями, палицами вышли
с ним вместе. Все сыновья и младший из них, Лугальбанда,
следовали за ним.
Но сначала были несколько лет переписки. Гонцы из Урука,
знаменитые скороходы пересекали горы и пропасти, держа при себе
великую драгоценность — коробку, плетеную из тростника, а в
ней — глиняную табличку со знаками. Тогда, в той войне,
черноголовые впервые применили письмо, которое придумали боги,
и тайну которого привезла от великого Энки богиня Иштар.
Скороход — он может забыть тонкости человеческой речи, неверно
истолковав, может придать посланию обратный смысл. Знаки,
прочерченные на глине — сохраняют сказанное навсегда. Тогда в
Уруке и появились первые школы писцов, которые потом
размножились по всему городу.
Внук Шамаша, царь Энмеркар убеждал в посланиях царя Арраты
прислать в Урук золото, серебро, лазурит, драгоценные камни.
Человек, почитая богов, должен украсить их настоящими
ценностями. Царь Арраты заупрямился, и тогда Энмеркару пришлось
отправиться с войском.
Жителю равнин непривычен вид гор, утесы и хребты нагоняют
на него печаль и ужас. Немало храбрецов из Урука нашли свою
смерть в страшных пропастях по дороге к Аррате. Но самой
большой утратой была гибель младшего сына, Лугальбанды.
Так получилось, что войско вместе с царем ушло вперед,
братья же приотстали, и когда заболел Лугальбанда,
посоветовавшись, они оставили его одного. Лугальбанда не мог
сделать и шага, что толку тащить его по горным звериным тропам,
и братья, сделав укрытие, подобно гнезду, снабдили больного
пищей и пошли догонять отца.
— На обратном пути мы его заберем, похороним в Уруке, --
рассуждали братья и чувствовали свою правоту.
Догнав же отца, они сообщили с печалью ему о смерти
любимого сына.
Но счастлив тот человек, которому помогают боги.
Счастлив тот человек, которому помогают боги.
Великий Шамаш, бог справедливости, взойдя на небо, увидел,
что правнук его умирает. В укрытьи из веток, брошенный братьями
в диких горах, Лугальбанда лежал бездыханный, не мог дотянуться
ни до пищи, оставленной братьями, ни до воды.
Боги — они обладатели самых великих тайн, и тем
отличаются от человека. Шамаш проник в укрытие и понял, что
больного спасет лишь другая пища и другая вода. Он принес
Лугальбанде траву, что зовут боги "трава жизни" и воду, которая
у богов носит похожее имя: "вода жизни".
Спасенный прадедом Лугальбанда, еще не окрепший, но уже
живой, вышел из укрытия и увидел кругом дикие скалы и лес.
Он мечтал догнать войско отца, но не мог понять, как найти
верный путь. Несколько дней блуждал он в горах и всякий раз
возвращался на прежнее место.
Наконец, он отчаялся и подумал, что снова умрет там же,
где бросили его братья. Он был одинок и не знал пути ни домой,
ни к Аррате.
Скоро раздался ужасающий грохот, небо над ним почернело --
это пришла гроза, а в горах гроза страшнее, чем смерть.
И тут Лугальбанда услышал жалобный писк. Писк доносился к
нему со скалы, прямо над головой. В свете молнии на скале
правнук Шамаша разглядел гнездо исполинской птицы, а в гнезде
— голову испуганного птенца, от ужаса забывшего об
осторожности.
По мокрой скале, рискуя сорваться, Лугальбанда подобрался
к птенцу, укрыл его от обвала воды, успокоил, накормил пищей,
что оставили ему братья. Потом, когда гроза стихла, он сорвал
пучок горных цветовы, растущих рядом в скалистой расщелине, и
украсил ими гнездо.
Тучи скоро ушли, и тогда Лугальбанда услышал издалека шум
могучих крыльев, а потом увидел и птицу, заслонившую половину
неба.
Правнук Шамаша спрятался за скалой, не желая нечаянно
превратиться в орлиную пищу.
— Я спешил к тебе, но гроза помешала, и только теперь я с
тобой, бедный мой птенчик, — проговорил исполинский орел,
присев у гнезда.
И тут он увидел, что сын его не испуган, а весел и сыт,
гнездо же украшено, как никогда прежде.
— Кто-то был рядом с тобою, ответь? — спросил удивленно
орел. — Если лн был так добр и заботлив, то и я помогу ему. В
этих горах нечасто встретишь добро и нельзя оставлять его без
награды.
Лугальбанда, услышав эти слова исполинской птицы, вышел
из-за скалы.
— Это ты? Тот, которого братья бросили умирать? --
удивился орел.
— Но я жив и мечтаю вернуться к отцу, так же сильно, как
ты стремился вернуться к сыну. Он был испуган грозой и я утешал
его.
— Твой отец далеко, он стоит вместе с войском у Аратты.
Пролетая в небе над ним, я наблюдал его скорбь, он скорбит
потере любимого сына. Ты помог моему ребенку, а я помогу тебе.
Иди же к отцу. Отныне ты обладаешь даром, какого нет у многих
из смертных. Ты стал скороходом и тайна каждой тропы теперь
понятна тебе.
В тот вечер в шатре Энмеркара собрался военный совет.
Войско дошло до Аратты, оно осадило город, но толку с этого
было мало, воины ослабели и в схватках с противниками не могли
добиться победы.
— Был бы с нами мой сын, он бы помог советом, — скорбно
сказал Энмеркар.
И тут же услышал от входа шатра:
— Я здесь, отец, я уже рядом с тобой.
— Я здесь, отец, я уже рядом с тобой, — сказал
Лугальбанда и вошел в шатер.
В шатре все окаменели от удивления.
— О, великий Шамаш! Сын мой, ты не умер в скалистых
горах? Тебя ли снова видят глаза мои! — радостно воскликнул,
наконец, царь Энмеркар. — Как ты нашел нас один, без
провожатых?
— Мне помогли боги, отец! — скромно сказал Лугальбанда.
Он смотрел на своих братьев и видел, как те смущенно
опустили головы.
— Иди же, приляг в соседнем шатре. Ты устал от болезни и
длинного перехода.
— Я бы лучше побыл с вами, отец. Сдалась ли Аратта?
— Об этом мы и говорим как раз. Мы не знаем почему, но
боги не дают нам победу. Я бросил клич среди войска. Нужен
гонец, который сумеет быстро пройти дорогу назад, встретиться с
великой богиней Иштар, испросить у нее совета. Но такого гонца,
такого скорохода не нашлось в нашем войске. Мало того, жрец и
правитель Аратты Энсухкежданна смеет утверждать, что богиня
Иштар оказывает расположение им, мы же — его потеряли. Что
скажешь, сынок, что посоветуешь?
— Отец, тебе не надо искать другого гонца. Я готов выйти
немедля, достигнуть священного храма и предстать перед великой
богиней.
— Сын мой, ты говоришь неразумное. Ты слаб от болезни. --
Опомнись, Лугальбанда! В одиночку тебе не дойти до дому, --
вмешался старший из братьев. — Мы не оставили бы тебя, знай,
что ты способен ходить. Но теперь ты ступай и ложись. Мы решим
без тебя, кого посылать.
— Отец, теперь я знаю дорогу и готов выйти немедля, --
вновь повторил Лугальбанда.
И такая решимость была в его голосе, что отец подчинился.
— Иди, сынок, и спаси нас от гнева Иштар.
Лугальбанда послушно кивнул, повернулся и вышел.
Те же, кто вышли следом, уже не смогли увидеть его, так
велико было проворство Лугальбанды, которым одарила его
исполинская птица.
Под вечерним темнеющим небом правнук Шамаша пересек семь
горных хребтов, вышел в родные долины, вошел в свой город,
тогда еще не огражденный ничем и к полуночи предстал перед
великой богиней.
Юная красавица с улыбкой встретила посланца людей,
предложила ему отдохнуть.
— Я же скоро покину тебя, мне пора отправляться своим
небесным путем. Мне рассказывал брат мой, как он увидел тебя
одного среди гор. И я помогла собрать ему воду жизни из капель
росы.
— О, великая богиня, скажи, в чем виноват мой отец? Разве
не ты отпустила его из Урука в военный поход? В чем же мы все
провинились? Победа к нам не приходит, Энсухкежданна смеет
утверждать, что ты, о, богиня, стоишь на стороне Аратты. Мы же
всего лишь хотим получить драгоценные камни и золото, чтобы
украсить твои статуи в нашем храме.
— Юноша, тебя любит мой брат и я не обижу тебя. Хотя вы,
люди Урука, меня удивили. Не я ли принесла в ваш храм тайны
познания? Чем же вы отплатили мне? Выйди на берег Евфрата, на
места, где издавна мне поклонялись. Посмотри, они заросли
травой и сухим тростником. Там, среди трав ходит хищная рыба, и
появилась одна рыбина, огромная, как бог среди рыбин. Чешуя ее
хвоста постоянно сверкает в сухих тростниках. Так ли поступают
с местами, где издавна чтили богиню? Или, быть может, отец твой
прикажет выбрасывать мусор из города в эти места?
— Богиня, прости же отца моего! — взмолился испуганный
Лугальбанда. Он видел, что прекрасная Иштар всерьез
рассердилась за обиду, которую люди по неразумию не считали
столь уж большой.- Отец мой с войском стоит в Аратте, иначе бы
он не дал зарасти этому берегу. Я же с утра сделаю все, что ты
скажешь!
— Юноша, мой брат не зря любит тебя. Расчисти же эти
места! Сруби тамариск, который одиноко растет поодаль. Выдолби
из его ствола чан, излови страшную хищную рыбину, свари ее в
чане и принеси мне ее в жертву. Ты молод и не можешь знать о
том, что так поступали твои предки — те люди, что желали
вернуть мое расположение. Так предписано богами с давних времен
и ты должен это исполнить. Иди же, отдохни после трудного
перехода, и с утра принимайся за дело. Тогда твой отец получит
победу.
Лугальбанда, младший сын Энмеркара, с утра собрал горожан,
не ушедших в военный поход. Он повел их к реке, где все они
принялись расчищать священные места. А жрецы в храме великой
богини в это время воздавали ей почести, моля о прощении. И
богиня смилостивилась.
Царь Энмеркар возвратился в свой город с победой. Каждый
вьючный осел был нагружен плетеной сумой с драгоценностями для
статуй богов. С тех пор-то и стали храмы Урука самыми богатыми
из всех городов черноголовых.
После смерти отца Лугальбанда сделался царем и верховным
жрецом в своем городе. И каждый знал: нет в мире другого царя,
прекрасней и могущественней, чем Лугальбанда. А Гильгамеш был
его сыном.
Часть третья
Не было в мире другого царя, прекрасней и мужественней,
чем Лугальбанда.
А Гильгамеш был его сыном, еще более прекрасным и
мужественным, чем отец.
Но только скорбным стало его лицо. Оттого, что друг
молодого царя, верный Энкиду сидел рядом на каменных плитах
молча, печально.
Долго ждал Гильгамеш от Энкиду хоть слова, хоть звука. Но
великан оставался безмолвным, лишь изредка капали из глазззз
его огромные слезы. У великана и слеза была гтгантской — одна
могла бы заполнить чашу.
И тогда не выдержал царь, заговорил первым.
— Энкиду, брат мой, скажи, отчего ты печален? Что за
тоска легла на твое сердце? Расскажи не медля, чтобы я мог
скорее тебе помочь.
— Друг мой, ты верно сказал о моей тоске — она сжимает
мне сердце. А все оттого, что в твоем городе я сижу без дела.
Каждый житель его — и царь и раб — все заняты работой на
радость богам. Лишь я один слоняюсь по улицам среди стен. От
безделья слабеет моя сила. Я чувствую, как теряю ее. Оттого и
пришел я к тебе в печали. Или нет в твоем городе места
богатырям? Нет им больше работы?
Долго молчал Гильгамеш, не решаясь ответить. Но, наконец,
заговорил:
— Есть одно дело, друг мой, Энкиду. И это дело под силу
только богатырям. Я думал о нем давно, но не было у меня
товарища, того, что готов делить опасность и славу. Теперь он
есть, он сидит рядом со мной, и все же я не решаюсь заговорить
об этом деле, столь ужасен тот, на кого я хотел бы пойти
походом.
— Друг мой, таких слов я от тебя не ждал. Или ты не
знаешь, что на земле нет силы, с которой я не мог бы сразиться.
Назови же мне имя своего врага и с этого мгновения он станет
моим врагом.
Сказав это, Энкиду поднялся с каменных белых плит, он уже
чувствовал, как сила снова вливается в его тело.
— Назови мне скорее имя твоего врага и я готов
отправиться на битву с ним один или вместе с тобою! — повторил
он.
— Не спеши, Энкиду, не давай преждевременных клятв, друг
мой, — ответил Гильгамеш, и богатырь услышал печаль в его
голосе. — Далеко от нашей земли стоят ливанские горы. И если в
нашей земле деревья почти не растут, то эти горы заросли
могучими лесами. Кедры, необходимые для наших новых построек,
растут в этих лесах. Но к горам подступиться непросто...
— Хумбаба? — в ужасе выдохнул Энкиду и снова рухнул на
каменные плиты рядом с царем.
— Ты не ошибся, Энкиду, и верно назвал имя моего врага.
Что же, ты и теперь согласен пойти вместе со мной, чтобы
изгнать его из мира? Если нам удастся убить его, в мире больше
не останется страшной и злой силы. А у города будет столько
кедра, сколько нужно. Сраженье с сасмим Хумбабой — вот что
прославит меня на века.
— Друг мой и царь, ты лишь слышал об этом чудовище, я же
подходил близко к горам, когда бродил по степи вместе со
зверями. От зверей я и слышал, что никто никогда не входил в
эти леса. Однажды я все же решился, приблизился и услышал
громовой ураган — это был голос Хумбабы. Я увидел страшный
огонь — это было его дыхание, я почувствовал ужас смерти --
это был его взгляд, который он устремил на меня откуда-то
издалека. Не надо тебе думать о сражении с Хумбабой. Его
победить невозможно.
— Все это я уже слышал, Энкиду. Но не ты ли просил меня
назвать имя врага? Я окружил город высокой стеной и теперь
Уруку не страшен никто. Нет такого врага, рожденного среди
людей, которому под силу завоевать мой город. Но есть страшное
злое чудовище. И кто скажет, какое желание придет к нему завтра
утром? Его не остановит ничто — ни храмы, ни стены, ни мольбы
людей к богам. Любой город, к которому он приблизится, будет
сожжен и растоптан. И потому я давно мечтал пойти на него
походом. Ты, выросший среди животных, не знаешь, что именем
Хумбабы пугают всякого черноголового с детства, даже если он
рожден в царском доме. Мой отец, великий Лугальбанда, подвиги
которого известны всем, даже он не смел думать о битве с
Хумбабой. Я же мечтаю о ней давно. Но не было прежде у меня
друга. Теперь же я решился, если ты согласишься встать рядом со
мной.
Гильгамеш! Подумай! Хумбабу невозможно застать врасплох --
он не спит никогда. Сами боги создали его, чтобы он охранял
кедровые леса. Говорят, что силой наделил его Шамаш, а Эллиль
подарил ему власть над людскими страхами. Стоит разгневать его
— и сотрясаются горы, рушатся скалы, колеблются земля и небо.
Как же мы победим его?
— Мой бедный Энкиду! Уж не боишься ли ты смерти?
Оглянись: много ли ты знаешь тех, кто стал вечен как боги. Что
бы ни сделал в обычной жизни человек — все ветер, все уходит
из памяти людей. А годы человека недолги — жизнь самого
древнего — лишь песчинка рядом с вечностью богов. Так стоит ли
пугаться смерти, если мы пойдем на битву, о которой будет
помнить каждый. Даже если мы падем в этой битве, мы оставим
свое имя. Я готов идти первым и, если погибну, ты вернешься
домой. Когда-нибудь к тебе придут дети и спросят обо мне:
"Скажи, что совершил нш царь и твой друг?" И ты им расскажешь о
нашем подвиге... Я зову мастеров — пусть они отливают оружие
для нас обоих. Готовься, Энкиду, к походу.
— Готовься, Энкиду, к походу, — так сказал царь Урука.
Энкиду не надо готовиться долго. Все его добро при нем.
Нет у него ни рабов, ни жены, ни детей.
Трудней мастерам-оружейникам. Для больших топоров и
длинных кинжалов надо много металла. Столько бронзы за день в
городе не собрать.
— Снимите запоры с ворот, приказал Гильгамеш. — Если мы
победим Хумбабу, ни один враг не осмелится подойти к Уруку.
Если падем в битве — запоры Хумбабу не остановят.
Мастера все вместе подошли к воротам и стали снимать с них
запоры, которые любили рассматривать жители города.
Те, кто не был занят, сбежались поглядетььь.
— Сами мастера снять запоры не посмеют, кто-то им
приказал. Гильгамешу! Быстрее сказать Гильгамешу! --
волновалась толпа.
На глазах у горожан мастера передали снятые запоры рабам,
и те понесли их туда, где жарко рдели угли, где плавили металл.
— Только враг мог такое придумать! — кричали жители. --
Кто приказал вам?
— Гильгамеш приказал, — оправдывались мастера. Ему нужно
оружие для похода.
С тех пор, как город окружила стена до неба, а ворота
замкнули запоры, горожане привыкли спать по ночам спокойно. Ни
дикий зверь, ни злой человек не смогли забрести в город. А
теперь снова ворота открыты любому. Это — как у воина взять
снаряжение и отправить голого, без одежды, на битву.
— К Гильгамешу! Идем к Гильгамешу! — продолжал
волноваться город.
На площади перед храмами стали собираться жители.
— Гильгамеша! Пусть выйдет к нам ! — кричали они. — Или
мы строили стену, чтобы теперь распахнуть ворота любому врагу?
Гильгамеш
Из храмов спустились на площадь важные старцы в белых
дорогих одеждах. Слуги для них расстелили циновки, и они
уселись впереди толпы. А горожане все громче шумели.
Наконец, спустился к людям и сам Гильгамеш. Он махнул
горожанам рукой, чтобы все успокоились, сели.
Но люди не хотели садиться.
— Не мы ли бились вместе с тобой против воинов Агги? --
выкрикнул кто-то. — Не ты ли утомлял нас на строительстве этой
высокой стены? Зачем же теперь ты снимаешь запоры?
Гильгамеш второй раз величественно, словно бог, поднял
руку и опустил ее ладонью внизз, приказывая всем сесть.
Лишь тогда люди сели, умолкли. Только с улицы, где жили
ремесленники, ветер приносил ослиные крики.
— Жители огражденного Урука! Вы правы. Не я ли приказал
ставить ворота и сделать семь крепких запоров? — он спросил и
не стал дожидаться ответа. — Не я ли защитил вас, ваших жен и
детей от воинов царя Агги? Почему же волнуетесь вы теперь,
когда я хочу, чтобы на земле не осталось последней опасности,
последней злой силы? Скажите мне, кого боится любой из
черноголовых? Чье жилище обходим мы за много поприщ вокруг?
Кого страшится с рождения даже ребенок?
— Хумбабу! — глухо, с ужасом ответили люди Урука, потому
что даже имя его они старались не произносить вслух. А ну, как
он услышит и явится громить город.
— Да, Хумбабу вы все боитесь. И я, Гильгамеш, ваш царь,
завтра иду сразиться с этим чудовищем. Вечное имя и вечную
славу принесу я нашему городу. А спутником моим будет Энкиду.
Но для этого нам нужны длинные мечи, не из тех, что сгибаются
после первого удара, нужны большие тяжелые топоры и множество
стрел с острыми наконечниками. Для того и сняты запоры. Но вы
не пугайтесь. Мастерам мы бездельничать не дадим. Скоро они
отольют новые запоры, крепче прежних. Я же, победив Хумбабу,
освобожу вас от страшного чудища, и вы сможете нарубить столько
кедра, сколько нужно для новых построек.
И тогда поднялся один из старейшин, тот, кто знал еще
Лугальбанду и участвовал в его боевых походах.
— Извини, Гильгамеш, но ты — слишком юн и потому
самонадеян. Ты и в самом деле решил победить Хумбабу? Не проще
ли тебе сразиться с горой? Или ты не знаешь, что этому чудовищу
помогают боги? Он поставлен богами охранять кедровые леса, и ни
один смертный, приблизившийся к его горам, не вернулся живым.
Нам нужен молодой и сильный царь, чтобы нас защищал, а не
статуя в честь погибшего героя. Ты подумал, что станет со всеми
нами, если Хумбаба тебя убьет? Забудь о своем желании,
Гильгамеш! Тебя просит народ Урука.
— Я прислушался бы к твоему совету, — ответил царь, --
если бы сам не боялся Хумбабы. Да, я согласен, нет на земле
человека, который его не боится. И я боюсь тоже. Потому и
отправляемся мы в его лес, чтобы убить его и победить свои
страхи!
— Хорошо же, если ты настаиваешь, Гильгамеш, обратись к
своему предку, к великому Шамашу. И поступи так, как он тебе
повелит.
Гильгамеш согласно кивнул.
Толпа стояла в ожидании, глядя, как Гильгамеш медленно
уходит наверх, к храму предка своего, солнечного бога.
Медленно прошел он мимо жертвенников и по узкой лестнице
поднялся на плоскую крышу белокаменного храма.
Лишь он, верховный жрец, да мать его, полубогиня Нинсун
могли ступить на эту площадку. Любой другой, осмелившийся
осквернить ногою своей священное место, куда спускается сам
великий солнечный бог, был бы мгновенно убит божественными
лучами.
Долго стоял Гильгамеш в жреческом своем одеянии,
протягивая руки к богу, в заклинаниях воздавая ему почести и
спрашивая совета. Наконец, получил он ответ от великого бога.
Ответ, выраженный человеческими словами, прозвучал так:
— Идущий найдет тяжкие испытания и горе, стоящего на
месте горе найдет само.
Получив такое предсказание от своего предка, Гильгамеш сел
и заплакал.
Жители города, все еще стоявшие на площади, лишь издали
видели своего царя и верховного жреца на священной площадке
храма. Они думали, что Гильгамеш продолжает беседу с великим
богом, и никто не догадывался, что царь их ответ уже получил и
полон печали.
— О, Шамаш! — решился обратиться снова Гильгамеш к
своему предку. — О, великий бог! Я пойду дорогой, по которой
никто не ходил. Помоги же мне, как помогал моему городу и своим
детям! Не моя — твоя это будет победа. Твои статуи я поставлю
на пьедесталы. Тебя будем славить мы, жители Урука.
Но Шамаш медлил с ответом. Спокойно и безмолвно освещал он
верховного жреца, поднявшегосяч над городом.
Еще медленнее, чем поднимался, спустился Гильгамеш на
площадь, где по-прежнему стоял народ. Он не знал, что ответить
старейшинам и жителям города.
Помогли ему мастера. Вместе с рабами принесли они огромные
секиры, кинжалы, мечи, луки со стрелами. И в тот момент, когда
царь ступил на площадь, они вывалили ему под ноги этот тяжелый
воинский груз.
— Ты посоветовался с великим Шамашем? — спросили
старейшины.
Теперь уже отступать было нельзя.
— Да, я разговаривал с отцом моих предков, — произнес
Гильгамеш, — и завтра с утра мы выходим.
— Завтра с утра мы выходим, — так отвечал Гильгамеш, и
старейшины больше не спорили.
Бесполезно хватать за руку того, кто уже замахнулся для
удара.
— Слушай же, Гильгамеш, — сказал самый опытный из
купцов, чьи глаза видели множество разных земель, кто знал
много чужих обычаев, иногда красивых, иногда мерзких, --
Гильгамеш, — продорлжил он, — я нарисую для вас на табличках
путь, самый удобный и быстрый, хотя даже он многотруден. Энкиду
эти места знакомы. Пусть он идет впереди, охраняет своего
товарища и царя.
— Энкиду готов илти первым и охранять Гильгамеша! --
воскликнул богатырь.
— Я не малый ребенок и меня не надо оберегать, но от
помощи друга, равного силой, кто же откажется, — отозвался с
улыбкой Гильгамеш.
Я, Аннабидуг, любящий бога Ану и служитель его, впервые
сидел рядом со жрецами среди старейшин. Быть может кому-то из
царского рода место умастителя священного сосуда покажется
низким. Но человеку, рожденному на глиняном полу в убогой
хижине на краю города возможно ли было мечтать о большем.
Прежде люди жреческого сана казались мне великими
мудрецами, носителями тайных познаний. Теперь же, находясь
рядом с ними, я удивлялся сколь наивны и глупы были многие из
них.
Наперебой они стали давать советы Гильгамешу и советы их
тоже были глупы и наивны.
Один требовал, чтобы Энкиду переносил через овраги на
руках Гильгамеша.
Другой советовал на каждом ночлеге рыть новый колодец и
возливать воду Шамашу.
Третий говорил о том, чтобы при каждом шаге Гильгамеш
помнил про Лугальбанду.
Если бы они знали о пророчестве, которое получил
Гильгамеш! Разве такие они давали бы советы! :
Я же молчал. Что мог сказать полезного я, недостойный,
своему царю!
— Энкиду, ты знаешь лесные проходы и повадки чудовища,
иди же повсюду первым! — напутствовали они.
— А ты, Гильгамеш, на свою силу не надейся, зорко гляджи,
будь всегда осторожным, — говорили другие.
— Мы, старейшины города, поручаем тебе нашего царя.
Охраняй его днем и ночью, — так порешили все.
Народ Урука уже давно разошелся, площадь опустела,
оставались лишь мы.
Когда же, попрощавшись с Гильгамешем, расходились и жрецы
со старейшинами, такой услышал я нечаянно разговор двух
старцев.
— Как видно, Шамаш не одобрил решение Гильгамеша, иначе
царь поделился бы с нами словами пророчества.
— Я тоже догадался об этом, но что делать, его не
остановит уже ничто, а проводы героя на битву превращать в
похороны не стоит. Лучше выглядеть дураком, чем быть
предсказателем горя.
"Несчастный Аннабидуг! Вот кто на самом-то деле наивен и
глуп! — подумал я про себя, услышав этот разговор. — Старцы
же намного умнее тебя и опытней!"
А в это время Гильгамеш посреди пустой площади обернулся к
Энкиду.
— Быть может, великая царица, всезнающая Нинсун поможет
нам. Друг мой, пойдем в Эгальмах.
— Друг мойб пойдем в Эгальмах, — сказал Гильгамеш
Энкиду.
Слуги унесли оружие. Их было много. Еше прежде Гильгамеш
проверил остроту и мечей и топоров. Все это вооружение он
собирался нести лишь вдвоем с Энкиду.
— Пойдем же к великой царице, Нинсун поможет нам, --
повторил он.
Взявшись за рукиб они вошли в храм, где уже много лет
стояли тишина, покой и печаль.
Сколько уж раз входил сюда Гильгамеш, но всегда чувствовал
он в сердце своем волнение и робость.
Царица поднялась им навстречу.
— Знаю, зачем вы пришли ко мне, но ответь, сын, хорошо ли
ты обдумал свой план? Тверд ли ты в своем решении?
— Если не я, кто же еще сразится с Хумбабой? Потому
решение мое твердо.
— Какой же помощи ты ждешь от меня, сын мой? Я всего лишь
слабая женщинаб которую боги задержали на земле, чтобы
закрепить в памяти людей дела твоего отца.
— Я просил помощи у великого Шамаша, но ответ его мне
показался странным. Быть может он был занят своими делами и не
услышал моей мольбы. Тебя же он выслушает всегда. Тот, который
помогал Лугальбанде, не отвернется от его вдовы. Прошу тебя, о
царица, облачись в одежды, достойные этого важного мгновения и
поставь кадильницы Шамашу. Одна надежда у нас: услышав тебя,
великий бог согласится нам помогать.
— Я исполню то, о чем ты говоришь, — печально ответила
Нинсун, — ждите здесь.
Она удалилась в свои покои. Там, увлажнив тело мыльным
корнем, смыла с себя все суетное, нечистое. Лишь чистый телом
человек мог обращаться к богам.
Новые одежды из тонкого хлопка, пахнущие ароматами степных
трав, набросила она на себя и перепоясала широкой лентой. Потом
надела лучшее свое ожерелье, золотую корону на голову и,
окропив перед собою пол чистой водой, поднчтой из царского
колодца, начала медленное восхождение по узким каменным
ступеням на плоскую крышу храма, мысленно повторяя слова
заклинаний, тех, что были известны одной лмшь ей, хранительнице
тайн царского рода.
Выйдя на площадку, она подожгла ароматные травы, угодные
богам, протянула руки к тому, кто заканчивал дневной путь и
собирался на отдых.
— Подожди же, великий Шамаш, не спеши покидать небо,
выслушай ту, что сохраняет в этом городе память о любезном тебе
герое. По твоей воле мне был дан в сыновья Гильгамеш! По твоей
воле было вложено ему в грудь беспокойное сердце. Ты зажег его
искрой отваги! И теперь сын мой не успокоится до тех пор, пока
не изгонит все злое, что, я знаю, ненавистно и тебе. Помоги же
ему, как ты помогал его отцу! А когда уйдешь ты на покой после
дневного пути, передай его стражам ночи, пусть и онм оберегают
моего сына! О, великий Шамаш! Как узнать мне, услышал ли ты мою
мольбу? Возможно ли мне быть спокойной за того, кому не дает
покоя могучее сердце! Не уходи, задержись, дай ответ! --
умоляла всеведающая Нинсун, опустившись на колени перед великим
богом.
Бог уже почти ушел с неба, освещая его лишь несколькими
лучами. И внизу, под нею темнел, исчезал в сумерках весь город
Урук.
Но в последнее мгновение великий бог ответил царице. Его
луч, единственный луч пересек поднебесное пространство,
отразился от медного круглого зеркала, стоявшего на крыше храма
и осветил во всем городе лишь вход в покои ее сына, Гильгамеша.
В то же мгновение Шамаш исчез окончательно и луч погас.
Боги еще и потому велики, что всегда найдут способ,
которым нужно ответить людям.
— Сын иой, и ты, Энкиду, отправляйтесь спокойно в путь,
— устало, но твердо объявила всеведущая царица Нинсун. — Отец
твоих предков, Шамаш, услышал мои молитвы. А тебя, Энкиду,
прошу хранить моего сына. А чтобы и ты вернулся живым и
здоровым, хочу надеть на тебя талисман, который не раз сохранял
жизнь нашим предкам. Я объявила перед великим богом, что ты
посвящен Гильгамешу. Да сохранит он вас обоих в этом походе.
Идите же, вам надо собраться. Я жду вас с победой.
— Я жду вас с победойб — сказала полубогиня.
И едва Шамаш собрался в дневной свой путь, как в свою
дорогу вышли и два богатыря.
Быстрее любого из скороходов двигались они по степи. И с
каждым шагом веселее становился Энкиду.
— Друг мой, о чем поешь ты свои песни без слов? --
спросил, наконец, Гильгамешю
— Я пою их о травах и ветрах, обо всем, что вижу кругом.
Мой дом — моя степь и здесь я снова чувствую свои силы. Теперь
я стал смелым, как ты, и не буду бояться Хумбабу.
В полдень рядом с небольшой низиной, где вокруг
солоноватого озера росли колючие кривые деревья, они сделали
привал, съели по лепешке с сыром, запили водой, нагревшейся в
мехах.
Вечером в другой низине они остановились на ночлег. Но
перед тем, как Шамаш отправился на покой, Гильгамеш успел
выкопать небольшой колодец длинным своим мечом. Энкиду тоже
помогал ему, но удивлялся: неужели великому богу недостаточно
воды из высыхающего озерца, зачем ему обязательно из глубины
земли.
— Мы и живем лишь для того, чтобы радовать богов, --
объяснил Гильгамеш. — Иначе бы они не создали людей. И в
благодарность за то, что боги подарили нам жизнь, мы должны
отдавать все лучшее, что есть на земле. Зачем же я буду,
обращаясь к своему предку, кропить землю тухлой водой, если
могу достать для него прохладную, свежую?
Добыв сладкую воду из-под земли, окропив вокруг себя ею
землю, Гильгамеш обратился к Шамашу с тайной молитвой. Он
благодарил бога и просил помогать и дальше. Лишь немногие
посвященные в Уруке — главные жрецы да царь знали слова,
приятные богам.
Энкиду в это время бродил поблизости, собирал траву для
ночлега. И когда стемнело, они заснули на постели из трав,
укрывшись плащами. Но чуток был сон героев.
Но чуток был сон героев.
Среди ночи вскочил Гильгамеш, и Энкиду тоже быстро
поднялся.
— Друг мой, ты не звал меня? Отчего я проснулся? --
спросил Гильгамеш.
— А разве не ты меня звал? — удивился Энкиду.
— Да, это я вздрогнул во сне. Ко мне приходило странное
видение. И так смутно теперь мне, так тяжело! Мне приснилось,
будто я окружен степными быками, огромными турами. Я боюсь их и
не могу с ними схватиться, потому что лежу, словно младенец без
сил. Туры же смотрят на меня издалека и словно хотят что-то
сказать. А потом неизвестно чья рука протянула мне воду в мехе,
я стал пить ее и вздрогнул. Вот отчего я проснулся. Быть может
сон этот мой — пустое видение, но если он послан богами, как
мне его понять? Была бы здесь мать, всеведущая Нинсун, она бы
нам объяснила.
— Скажи, а не было ли там огромного тура, который бы
выделялся из всех. И такого, что слушались бы его все
остальные? — спросил Энкиду.
— Как ты догадался? — удивился Гильгамеш. — Именно
такой и был, теперь я ясно его вспоминаю. На него оглядывались
все, а он, большой, как гора, смотрел на меня издалека и словно
хотел что-то сказать.
— Люди напрасно думают, что зверям не снятся сны. Когда я
жил со стадом антилоп, я часто толковал сны и львам, и тиграм,
и диким ослам — онаграм. Антилопы же только и спрашивали меня
о своих снах. Эта простая мудрость, скрытая от людей, мне
подвластна. Слушай же, друг мой, я объясню тебе твой сон, --
проговорил Энкиду и спокойно сел на постель из травы. — Садись
рядом и радуйся. Я не зря спросил тебя о громадном туре. Этот
степной бык — сам твой великий предок, Шамаш, которого ты
молил о помощи. Он и ночью охранает тебя, потому — напрасно
твое беспокой ство. А водой из меха тебя напоил другой твой
предок и бог, твой отец Лугальбанда. Поэтому успокойся и спи
без тревог. Я же посижу рядом, буду сторожить твой сон. А с
утра мы продолжим свой путь.
— С утра мы продолжим свой путь, — сказал Энкиду,
выросший в степи.
И Гильгамеш сразу крепко заснул. Сон его был глубок и
спокоен, а Энкиду зорко смотрел в ночь и наслаждался прохладой,
которую приносил ветер издалека, и теплом земли, которое
накапливалось за день, а теперь поднималось к небу.
Днем они снова шли быстрей любого из скороходов. Вечером
вырыли новый колодец. И Гильгамеш обратился к Шамащу с тайной
мольбой о помощи.
Они крепко заснули на постели из трав, которую приготовил
умелый Энкиду. Но среди ночи снова внезапно вскочил Гильгамеш,
и рядом с ним быстро поднялся Энкиду.
— Друг мой, отчего я проснулся? Или ты позвал меня? --
спросил Гильгамеш.
— А разве это не ты окликнул меня? — удивился Энкиду.
— Да, я вспомнил, ты прав. Я вздрогнул среди сна и
проснулся. И на этот раз видение мое было странным. Мы стояли с
тобою вдвоем в ущелье рядом с утесом. Внезапно этот утес
повалился и придавил мне ногу. Я лежал беспомощный, словно
мошка. И ты тоже не мог помочь мне. Но вдруг вспыхнул свет и
окруженный этим светом явился прекраснейшиц из мужей, он
освободил нас и напоил водою из меха.
— Друг мой, — обрадовался Энкиду, — снова боги извещают
нас о том, что помогают нам. Гора — это сам Хумбаба, но можно
его не бояться, если с нами свет самого великого Шамаша и
чудесная вода, которую дает тебе из божественного источника
твой отец, Лугальбанда.
День третий проходил так же, как и день второй.
Герои шли по раскаленной земле. Днем в самую жаркую пору
останавливались на привал. Ночью Гильгамеш сам решил охранять
сон своего друга.
Но перед закатом он успел вырыть колодец и принес Шамашу
мучную жертву. Щепотку муки бросил он в подземные воды и
произнес тайное заклинание, чтобы боги просветили его, дав ему
третье сновидение.
Ночные ветры обдували его со всех сторон. С черного
высокого неба мерцая глядели яркие звезды, бог Луны совершал
свой обычный путь, в эту ночь он был узким, острым. Рядом,
вытянувшись на ложе, богатырским сном спал Энкиду. Гильгамеш
сидел, подперев голову руками и неожиданно стал склоняться, как
горный ячмень. Это великий Шамаш даровал ему третье видение.
И снова вскочил Гильгамеш и рядом с ним мгновенно поднялся
Энкиду.
Снова они спросили друг друга:
— Ты не звал меня?
А Гильгамеш пересказал третий сон.
— Друг мой, тело мое горит после этого сна, а сердце
наполнено ужасом. Небо кричало, громыхала земля, и гора снова
рушилась на нас обоих. Когда же она упала на нас, наступила
ночь, но в этой ночи сверкали молнии, смерть хозяйничала на
земле, и я видел, как гора превращалась в пепел. Но это не
принесло мне облегчения, и тогда я крикнул страшно и дико.
Пожалуй, мы слишком близко подошли к владениям Хумбабы. Зря мы
на этот раз решили спать на вершине холма. Спустимся, отойдем
подальше и подумаем, как быть.
— Гильгамеш, что я вижу? Уж не птица ли страха задела
тебя своим крылом? — удивился Энкиду. — Ты, Гильгамеш, царь и
верховный жрец Урука, потомок великих богов, тебе ли бояться
горы, которая и во сне превращается в пепел! Вспомни, что ты
говорил перед народом своего города! Или ты думал тогда, что
битва будет легка, словно схватка с младенцем. Или ты не знал,
что Хумбаба — могуч и опасен? Но ты, сын богов и народа Урука,
ты — еще сильнее! И мы не отступим в степь, — едва рассветет,
мы пойдем дальше. Сам Шамаш в твоем сне послал молнии, чтобы
гора превратилась в пепел. А гора эта — наш враг, Хумбаба.
— Прости, друг мой, Энкиду. И в самом деле, я на
мгновение поддался страхам из своего сна. Ты прав. Едва
рассветет, мы пойдем через горы к жилищу Хумбабы.
К жилищу Хумбабы, едва рассвело, пошли герои через
лесистые горы.
Древние могучие кедры стояли над ними, соединяясь
вершинами в небе. Колючий терновник, росший внизу, иногда
загораживал путь, словно стена. И друзья прорубали дорогу
боевыми топорами.
— Сколько кедра кругом, — радовался Гильгамеш. — Теперь
мы выстроим новые храмы, и для тебя, Энкиду, тоже будет большое
жилище.
Горы становились все выше, и едва богатыри спускались с
одной, как сразу начинался подъем на другую.
И вдруг содрогнулась земля и покачнулось небо. И заломило
в ушах от страшного, невозможного крика. Это где-то вдали, за
тучами, на невидимой пока горе крикнул Хумбаба. И крикнул
снова, всею глоткой. И снова заломило в ушах от этого ужасного
вопля, и снова содрогнулась земля.
— Друг мой, — сказал оробевший Энкиду слабым голосом. --
Ты слышишь, это кричит весь мир! У меня ослабела рука, у меня
трясутся колени, я не могу сделать и шага. Друг мой, мне
стыдно, но я боюсь, я не могу идти с тобой дальше. И ты не ходи
тоже. Ты слышишь, как кричит Хумбаба! А ведь он еще далеко, он
даже не видит нас. Что же будет, когда мы подойдем ближе!
— Брат мой, Энкиду, ты так бледен, словно сражен тяжелой
болезнью. А это всего только крик земного чудовища. Человек
подвластен богам и не смеет спорить с их волей, но земным
чудовищам он не подвластен. Ты, предсказатель будущего по снам,
ты, которому послушны львы, я знаю: даже бешеные быки-туры
уважают твою силу и слушаются тебя. Тебе ли бояться крика этого
чудища! Победи же свои страхи. И пусть вернется сила твоей
руке, шагай смелее! Мы вместе войдем в этот лес. А уж если мы
оба погибнем в битве с чудовищем, наши имена — твое и мое --
останутся навсегда.
— Гильгамеш, прости мне эту слабость. Я и сам не знаю,
как поддался своему страху. Теперь я уже не боюсь. Только будь
смел, но осторожен. Видишь зеленую гору, что показалась из-за
последней вершины. Там — жилище Хумбабы. Позволь, я пойду
впереди.
— Позволь, я пойду впереди, — проговорил Энкиду, к
которому снова вернулись сила и храбрость.
И скоро герои вошли в богатырский лес из кедров, которых
никогда не видели прежде — так они были могучи, столь огромны,
высоки были их стволы.
В лесу этом были широкие тропы, словно прямые дороги — их
протоптало чудовище.
— Но где же сам сторож? — удивился Гильгамеш. — Мы идем
по его лесу, а он и не показывается.
— Друг мой, страшен не только вопль Хумбабы, страшно и
его молчание. При Хумбабе всегда семь опасных духов, семь
убивающих лучей. Чтобы поразить врага, кричать ему не
обязательно. Достаточно молча, издалека направить лучи, и враг
станет мертвым.
— Тогда мы поступим иначе, — подумав, проговорил
Гильгамеш. — Ты, Энкиду, доставай топор и руби кедр, который
стоит отдельно. Я же встану здесь за деревьями со всем оружием
наизготовку. Мы заставим чудище нам показаться. Он захочет
увидеть, кто осмелился встревожить покой его леса. А едва он
покажется нам, тут уж и мы медлить не будем: сразу его поразим
со всеми его лучами.
Энкиду вынул топор и подошел к кедру, который рос в
стороне. После удара его топора застонали деревья. И вновь
пошатнулась земля.
В рокоте, который на них обрушился, богатыри с трудом
различили слова. Но и в реве урагана можно понять смысл, если
ураган говорит человеческим языком.
— Кто явился в мой лес? Кто бесчестит мои деревья, кто
осмелился ударить по кедру бронзовым топором? — так проревел
ураган, который обрушился на героев после первого же удара.
Но в то же мгновение полыхнуло солнце и послышался другой
голос — божественный, неземной:
— Подходите к Хумбабе, не бойтесь приблизиться, я вам
помогу!
Это сам великий Шамаш, не выдержав, заговорил с небес.
— Вперед же, Энкиду! — прокричал Гильгамеш во всю мощь.
Но голос его в урагане показался тихим, как писк мошки.
А Энкиду, отважный Энкиду уже стоял на коленях, трясущийся
от ужаса, и прикрывал голову руками.
— Хумбаба! Выходи на смертельную битву! — крикнул
мужественно Гильгамеш.
И снова голос его растворился в реве урагана.
Ураган же рассмеялся страшным яростным хохотом.
— Уж не ты ли передо мной, Гильгамеш? Жалкий, трусливый
человечишко, возомнивший себя героем. Я не убью тебя, нет. Я
сделаю тебя своим прислужником, своим рабом. А того полускота,
выросшего в степи, что пришел с тобой, я превращу в прах!
— Только сначала тебе придется с нами сразиться! --
выкрикнул Гильгамеш.
И зотя ураган забивал его слова обратно в горло, Энкиду
расслышал боевой крик товарища и привстав с колен, неуверенно
стал поводить топором в разные стороны.
И тут же страшная сила обрушилась на героев, сбила их с
ног. Гильгамеш попытался подняться, но словно гора навалилась
на его тело. Все же он пересилил эту тяжесть, встал, но
страшная сила снова сбила его с ног и ударила о землю.
Вокруг потемнело, могучие кедры раскачивались как
травинки, весь мир стонал, ревел, и в этом реве Гильгамеш
расслышал издевательские слова:
— Где же ты, трусливый царек? Ползи же ко мне скорее!
Гильгамеш снова превозмог сминающую его силу, поднялся, по
лицу его текли слезы отчаяния, когда он обратил лицо к тому
месту, где на небе в это время должен был проплывать солнечный
Шамаш.
— Где же ты, великий бог? Помоги мне! Я всегда исполнял
твои советы! Я всегда ходил по дорогам, которые ты указывал!
Помоги победить это чудище!
И в тот же миг на кедровый лес обрушился новый рев. И
встали ветры: великий северный ветер, ветер смерча, ветер
песчаной бури, ветер горячий обжигающий все живое, ветер ливня.
Великий Шамаш, услышав молитву Гильгамеша, направил их на
Хумбабу. И сразу успокоилась земля, смолк страшный гул урагана.
Лишь дули ветры, со всех сторон света направленные на лесное
чудовище.
— Эй, Гильгамеш, где ты!? — неожиданно слабым,
испуганным голосом прокричал Хумбаба. — ветры задули мне
глаза. Я не могу ступить ни вперед, ни назад! Эй, Гильгамеш,
что за шутки!
Гильгамеш уже стоял во весь рост и крепко сжимал боевое
оружие. Теперь он, наконец, разглядел этого стража ливанских
кедров, созданного когда-то богами, чтобы запугивать все живое.
Обыкновенное чудовище со звериной головой и огромной пастью,
каких было немало в давние времена, стояло перед ним и
беспомощно озиралось.
Энкиду, подобрав топор, который он выронил во время
ужасного рева, приближался к Хумбабе сзади.
— Гильгамеш, пощади меня, я хочу жить! — прокричал
Хумбаба. — Слышишь меня, Гильгамеш? Я буду твоим послушным
рабом. Со мной ты станешь самым могущественным царем на земле.
Я выберу сам для тебя лучшие кедры и срублю их для твоих
храмов. Я выстрою тебе такие дома, каких еще люди не знают.
Гильгамеш, отзовись!
Ветры, направленные великим Шамашем, по-прежнему слепили
глаза Хумбабы и лишали его дикой силы. Он стоял беспомощно
озираясь и не видел ничего кругом себя.
Гильгамеш убрал было свой топор. Зачем убивать врага,
когда он готов подчиниться, даже если это лесное чудовище.
— Не слушай его, Гильгамеш! — прокричал Энкиду. — Он
обманет, он обязательно обманет, едва только стихнут ветры. Он
погубит не только тебя, он погубит весь твой народ! Только
умерев, Хумбаба перестанет быть страшным врагом! Убьем же
Хумбабу!
Услышав слова друга, Гильгамеш снова взялся за боевой
топор и приблизился к чудищу.
— Эй, Гильгамеш, ты где? Я не вижу тебя, хотя слышу твой
шаг! — выкрикивало чудовище, закрыв глаза руками и поворачивая
голову во все стороны.
Удар Гильгамеша был точен. Прямо в затылок поразил он
дикое чудище своим боевым топором.
Тут и Энкиду, выхватив длинный меч, ударил врага в грудь.
Через мгновение враг зашатался.
И снова стонали кедры. В мелкой дрожи билась под ногами
земля. Так же мелко затряслось и небо. Это уходила жизнь из
того, кто многие годы охранял горные леса, чьим именем пугали с
детства в любой семье, кто одним своим р...
