Пол Андерсон. Нелимитированная орбита
страница №2
...я на это, он испытывалфинансовые затруднения. Но где еще можно спастись от суматохи,
создаваемой всякими уродами?
Его машина коснулась колесами главной палубы, дверь гаража
открылась и закрылась за ним, и он выбрался из кабины в свое
обособленное безмолвие. Послышался слабый шелест - это заработали
балансировочные установки, гидростабилизаторы, воздушные кондиционеры,
электростанция; громче, хотя тоже приглушенно, стало доноситься
завывание ветра, спорившего с океаном.
Ян почувствовал внезапное желание выйти и ощутить на лице влажный
воздух.
Эти идиоты сегодня в министерстве, неужели они не понимают, что
используемая сейчас система ионного обмена совершенно неэффективна при
горячем обогащении и что даже небольшое базовое исследование могло бы
привести к решению, которое...
Свобода стукнул узловатым кулаком по машине. Бесполезно. Он не
знал, с кем именно надо бороться. С таким же успехом можно было ловить
воду решетом.
Ян вздохнул и пошел на кухню.
Он был среднего роста, довольно стройный, темноволосый, с высокими
скулами, крючковатым носом и глубокой, преждевременной морщинкой между
бровей.
- Здравствуй, дорогой, - жена поцеловала его. Затем добавила: -
Ах, ощущение такое, как будто целуешь каменную стену. Что случилось?
- То же, что и обычно, - пробурчал Свобода.
Он прислушался к поразительной тишине.
- Где дети?
- Джоселина звонила с материка и сказала, что хочет провести этот
вечер с какой-то своей подругой. Я ей разрешила.
Свобода остановился и долго смотрел на жену. Джудит сделала шаг
назад.
- Да что случилось?
- Что случилось? - Ян заговорил, все повышая и повышая голос. - А
ты знаешь, что вчера мы с ней застряли на середине теоремы о
согласованном планировании? У меня сложилось такое впечатление, что она
совершенно не в состоянии понять, о чем там идет речь. И это
неудивительно, если в школе у нее целыми днями одно домоводство или еще
какая-нибудь ерунда вроде этого, как будто единственная цель в ее жизни
- стать игрушкой богача или женой нищего. И разве можно ожидать, что
она когда-нибудь научится правильно мыслить, если она даже не знает,
каковы функции языка?
Клянусь жабами рогатыми! К завтрашнему вечеру она забудет все, что
я вдолбил ей вчера!
Свобода почувствовал, что его голос сорвался на крик. Он замолчал,
сглотнул и попытался оценить ситуацию объективно.
- Извини, я не должен был так взрываться. Но ты не знаешь.
- Может, и знаю, - медленно произнесла Джудит.
- Что? - Свобода, собравшийся выйти из кухни, развернулся на
каблуках.
Джудит собралась с духом и сказала.
- В жизни существует не только одна дисциплина. Подумай сам:
здоровые юнцы проводят в школе на математике четыре дня в неделю по
шесть часов каждый день. Там они встречаются с местными детьми, которые
планируют различные игры, экскурсии и вечера во внеурочное время. Так
разве можно ожидать, что после этого наши дети вернутся сюда, где нет
ни одного их сверстника, ничего, кроме твоих лекций и книг?
- Но мы же катаемся на лодке, - возразил ошеломленный Ян. - Мы
ныряем, ловим рыбу... ездим в гости. У Локейберов мальчишка - ровесник
Дэвида, а у Де Сметов...
- Мы встречаемся с этими людьми от силы раз в месяц, - перебила
Джудит. - Все друзья Джози и Дэви живут на материке.
- Целая куча друзей, - огрызнулся Свобода. - У кого осталась
Джози?
Джудит заколебалась.
- Так у кого же?
- Она не сказала.
Ян кивнул, почувствовав, как шея вдруг стала негнущейся.
- Я так и думал. Конечно, мы ведь старомодные чудаки. Мы не
одобрили бы того, что четырнадцатилетняя девочка ходит на невинные
маленькие вечера, где курят марихуану. Если они еще запланировали
только это.
Он вновь перешел на крик.
- Ну, это в последний раз! На подобные просьбы впредь будет
следовать категорический отказ, и пусть их драгоценная общественная
жизнь катится к дьяволу!
Джудит закусила дрожащую нижнюю губу. Она отвела взгляд и тихо
сказала:
- Прошлый год все было несколько иначе...
- Разумеется. Тогда у нас была своя школа. Не было никакой
необходимости в дополнительных домашних занятиях, потому что во время
уроков дети занимались чем положено. С одноклассниками тоже все было в
порядке: это были дети нашего круга, с нормальным поведением и
разумными символами престижа. Но что же мы теперь можем сделать?
Свобода провел рукой по глазам. Голова трещала. Джудит подошла к
нему и потерлась щекой о его грудь.
- Не принимай это так близко к сердцу, дорогой, - прошептала она.
- Вспомни, о чем всегда говорил Лэад: "Добивайтесь взаимодействия с
неизбежным".
- Ты опускаешь то, что он подразумевал под словом
"взаимодействие", - мрачно отозвался Свобода. - Он имел в виду, что
неизбежное надо использовать наподобие того, как дзюдоист использует
атаку своего противника. Мы забываем его совет, все из нас забывают, а
его уже нет с нами.
Некоторое время они молчали, и Джудит прижималась к груди мужа.
Ян, казалось, вновь увидел ореол былой славы Лэада: он скользнул
взглядом куда-то за пределы комнаты и тихо сказал:
- Ты не знаешь, как все это было. Ты была еще слишком мала и
присоединилась к движению после смерти Лэада. Я сам был всего лишь
ребенком, но помню, как мой отец насмехался над ним. Однако, я видел,
как этот человек говорил, и по видео, и в натуре, и уже тогда я знал.
Не то, чтобы я действительно понимал. Но я знал, что существует высокий
человек с красивым голосом, вселяющий надежду в сердца людей, чьи
родные погибли под развалинами разбомбленных домов. Мне кажется, потом,
когда я начал изучать теорию конституционализма, я пытался вернуть то
прежнее чувство... А мой отец только насмехался над ним, но сделать
ничего не мог! - Ян умолк. - Извини, дорогая. Я тебе рассказывал об
этом сотню раз.
- А Лэад умер, - вздохнула Джудит.
Вновь охваченный внезапным гневом, Свобода выпалил то, что прежде
никогда не говорил жене:
- Убит! Я в этом уверен. Но не просто каким-нибудь братом,
случайно встреченным на темной улице - нет, я слышал слово там, намек
здесь, что мой отец имел с Лэадом конфеденциальную беседу: Лэад к тому
времени стал слишком большой величиной. Я бросил отцу обвинение в том,
что это он убрал Лэада. Он ухмыльнулся и не стал этого отрицать. Именно
тогда я порвал с ним. А теперь он пытается убить и дело Лэада!
Ян высвободился из объятий жены и ринулся вон из кухни, вихрем
пролетел через столовую и гостиную к выходу. Он надеялся, что дыхание
бури охладит кипевшую в нем кровь.
В гостиной сидел, скрестив ноги, сын Свободы Дэвид. Он слегка
покачивался, глаза его были полузакрыты.
Свобода резко остановился. Сын его не замечал.
- Что ты делаешь? - наконец спросил Ян.
Личность девяти лет от роду повернулась с внезапным изумлением,
словно пробудившись ото сна.
- О, хэлло, сэр...
- Я спрашиваю, что ты делаешь? - взорвался Свобода.
Веки Дэвида снова опустились. Выглядывая из-под них, он казался
ужасным хитрецом.
- Домашние задания, - пробормотал он наконец.
- Какое, к черту, домашнее задание? И с каких это пор этот
тупоголовый негодяй под названием учитель начал предъявлять требования
к твоему интеллекту?
- Мы должны тренироваться, сэр.
- Прекрати морочить мне голову! - Свобода подошел к мальчику,
встал над ним, уперев кулаки в бока, и посмотрел на него сверху вниз. -
В чем тренироваться?
На лице Дэвида появилось мятежное выражение, но потом он, видимо,
решил, что лучше не связываться.
- Эл... эл... элементарная настройка. Сначала надо освоить
технику, чтобы добиться фак... фактического навыка, нужны годы.
- Настройка? Навыки? - у Свободы снова появилось чувство, что он
ловит воду решетом. - Объясни, как ты это понимаешь. Настройка на что?
Дэвид покраснел:
- На Невыразимое Все.
Это был вызов.
- Но постой, - сказал Свобода, с трудом пытаясь сохранять
спокойствие. - Ты ходишь в светскую школу - по закону. Там ведь вас не
учат религии, не так ли? - он говорил и сам надеялся на это.
Если государство вдруг начало бы покровительствовать какому-то
одному из миллиона культов и вероучений в ущерб всем остальным, это
было бы гарантией беспорядков - что могло бы превратиться в клин для...
- О, нет, сэр. Это факт. Мистер Це объяснил.
Свобода сел рядом с сыном на пол.
- Что это за факт? Научный?
- Нет. Это не совсем так. Ты сам мне говорил, что наука не может
дать на все ответов.
- Не может дать ответ, - механически поправил Свобода. - Согласен.
Утверждать обратное все равно, что утверждать, будто открытие
структурных данных есть совокупный итог жизненного опыта людей, а это
самоочевидный абсурд.
Свобода почувствовал удовлетворение от четкости своей речи. Здесь
было какое-то детское недопонимание, которое можно было выяснить путем
разумной беседы. Глядя вниз на кудрявую каштановую голову, Свобода
вдруг почувствовал, как его вдруг окатила волна нежности. Ему хотелось
взъерошить сыну волосы и позвать его на веранду поиграть в догонялки.
Однако... - В обычном употреблении, - объяснил он, - слово "факт"
служит для обозначения эмпирических данных и тщательно проверенных
теорий. Это "невыразимое Все" - явная метафора. Как если бы ты сказал,
что наелся по уши. Это просто выражение, а не факт. Ты, должно быть,
имеешь в виду, что вы проходите что-то по эстетике: почему на картину
приятно смотреть и так далее.
- О, нет, сэр, - Дэвид энергично взмахнул рукой. - Это правда.
Правда, которая выше науки.
- Но тогда ты говоришь о религии!
- Нет, сэр. Мистер Це рассказывал нам об этом. Старшие ребята в
нашей школе уже в этой, ну, немного в настройке. Я хочу сказать, что
это упражнение еще не дает осо... осо... осознания Всего. Ты
становишься Всем. Не каждый день, я имею в виду...
Свобода снова встал. Дэвид уставился на него. Отец дрожащим
голосом сказал:
- Что это еще за чушь? Что означают слова "Все" и "Настройка"?
Какова структура этой идентификации, которая, по сути дела, все равно,
что идентификация чередующихся четвергов? Продолжай! Ты владеешь
основами семантики в достаточной мере, чтобы суметь все объяснить. По
крайней мере, ты можешь дать мне понять, где кончается ясность и
начинаются мнимые ощущения. Продолжай же!
Дэвид тоже вскочил. Кулаки его были сжаты, в глазах светилось
что-то, похожее на ненависть.
- Это не значит ничего, - закричал он. - Ты не знаешь! Мистер Це
говорит, что ты не знаешь! Он говорит, что это игра со словами и оп...
определениями, логика, все это просто чушь. Эта старая наука нереальна.
Ты тянешь меня назад со своей старой логикой и... и... и большие ребята
смеются надо мной! Я не хочу учить твою старую семантику! Я не хочу! Я
не буду!
Свобода с минуту смотрел на него. Потом опять прошел на кухню.
- Я уезжаю, - сказал он. - Не жди меня.
Дверь гаража с шумом закрылась за ним.
Через несколько минут Джудит услышала, как его машина вырвалась в
бурю.
5.
Терон Вульф покачал головой.
- Тч-тч-тч, - с укором поцокал он языком. - Вспыльчивость,
вспыльчивость.
- Только не говори мне, что сердиться - значит, проявлять
незрелость, - уныло сказал Ян Свобода. - Энкер никогда не писал ничего
такого. Это Лэад однажды сказал, что не сердиться "в скверных ситуациях
- ненормально".
- Согласен, - отозвался Вульф. - И нет сомнения, что ты дал
неплохой выход своим эмоциям, прилетев на материк, ворвавшись в
однокомнатную квартирку бедного маленького Це и избив его на глазах его
жены и детей. Однако я не понимаю, чего ты этим добился. Пошли, надо
отсюда выбираться.
Они вышли из тюрьмы. Почтительный полицейский с поклоном отрыл для
них дверцу машины Вульфа:
- Извините нас за ошибку, - сказал он.
- Все в порядке, - ответил Вульф. - Вы были обязаны арестовать
его, он ведь устроил кое-что похлеще, чем обычный скандал на нижнем
уровне; и кроме того вы же не знали, что он - сын Комиссара Психологии
(Свобода устало скривил губы). Но вы хорошо сделали, что позвонили мне
по его настоянию.
- Не желаете ли вы предъявить какие-нибудь обвинения против
субъекта Це? - спросил офицер. - Мы уж примем меры, сэр.
- Нет, - ответил Свобода.
- Ты даже мог бы послать ему цветов, Ян, - предложил Вульф. - Он
всего лишь наемник, выполняющий то, что ему прикажут.
- А кто заставил его стать наемником? - рявкнул Свобода. - Мне уже
надоело это хныканье: "Не вини меня, вини систему". Никакой системы
нет: есть люди, которые делают либо хорошее, либо плохое.
Великолепный, как Юпитер, Вульф первым занял место в машине. Затем
он включил контроль, аэрокар прошелестел по взлетной полосе и поднялся
в воздух. Ночь все еще не кончилась, и по-прежнему дул ветер. Огни
Верхнего уровня, похожие на драгоценную паутину, призрачно сияли над
кромешной тьмой Нижнего уровня.
Висевшая над восточным горизонтом горбушка Луны посылала мерцающие
лучи, которые отражались от черной поверхности бессонной Атлантики.
- Я распорядился, чтобы твою машину отогнали ко мне домой, я
послал Джудит записку, чтобы она не волновалась, - сказал Вульф. -
Может быть, не стоит тебе сейчас заваливаться домой и будить ее? Поедем
лучше ко мне и проведем завтрашний выходной вместе. Тебе нужно прийти в
себя.
- Хорошо, - бросил Свобода.
Вульф перевел автопилот на круиз, протянул Свободе сигарету и
достал еще одну для себя. Когда он сделал затяжку, красный огонек
сигареты обрисовал его профиль на фоне темноты - бородатый Будда с
легкой улыбкой Мефистофеля.
- Послушай, - сказал он, - ты всегда относился к вспыльчивым
натурам, но, по крайней мере, старался быть уравновешенным. Иначе ты не
стал бы конституционалистом. Давай подойдем к ситуации объективно.
Почему тебя волнует, кем станут твои дети? Я имею в виду, что ты,
естественно, хочешь, чтобы они были счастливы и так далее, но почему их
счастье должно быть похоже на твое?
- Давай не будем забираться в дебри гедонизма, - сказал Свобода с
усталым раздражением. - Я хочу, чтобы мои дети стали настоящими людьми.
- Другими словами, не только личностям, но и культурам личностей
присущ инстинкт самосохранения, - пробормотал Вульф. - Очень хорошо.
Согласен с тобой. Наша личная культура, твоя и моя, особое значение
придает умственным способностям - может быть, даже чересчур большое
значение, если это касается человека, обладающего безупречным
здоровьем. Тем не менее мы считаем, что потенциально выбрали самый
лучший образ жизни. Наша культура поглощается другой, новой, которая
возвеличивает неопределенные подсознательные и внутренние функции
организма. Так что мы становимся похожи на еврейских фанатиков,
английских пуритан, русских староверов - на любую секту, пытающуюся
восстановить определенные основы, которые, как чувствуют члены этой
секты, начали расшатываться. (А на самом деле, как и все другие, мы
создаем нечто совершенно новое, но давай не будем омрачать твою
прекрасную самонадеянную устремленность излишним анализом). Подобно им,
мы вступаем во все более острое противоречие с окружающим нас
обществом. В то же время наше учение становится популярным среди людей
какого-то определенного класса и распространяется по всему миру. Это в
свою очередь, настораживает приверженцев существующего порядка. Они
начинают действовать, чтобы ослабить наше влияние. Мы проявляем
ответную реакцию. Разногласия усиливаются...
- Ну и что? - нетерпеливо перебил его Свобода.
- А то, - ответил Вульф, - что я не представляю себе, каким
образом мы можем избежать все продолжающегося обострения конфликта, при
котором физическое насилие остается самым действенным методом. Но я
лично против того, чтобы бедные учителя, не имеющие никаких дурных
намерений, попадали в больницы.
Свобода порывисто выпрямился.
- Уж не имеешь ли ты в виду еще одно восстание? - воскликнул он.
- Во всяком случае, не такое, как последнее, потерпевшее полное
фиаско, - сказал Вульф. - Зачем нам разделять участь староверов? Мы
должны взять в качестве аналога Содружество Пуритан. Нам потребуется
терпение.. да, и осторожность, друг мой. Организация - вот, что нам
необходимо. Не обязательно соблюдать разные формальности, главное - мы
должны научиться действовать как единое целое, как группа. Достичь
этого будет несложно: ты не единственный, кого новая школьная система
приводит в негодование. Будучи объединены в одну организацию, мы сможем
приступить к тому, чтобы дать почувствовать, каков наш вес. Например,
можно устраивать бойкоты, давать взятки определенным должностным лицам,
и, пожалуйста, не падай в обморок, если я скажу, что Нижний уровень
может в изобилии предоставить убийц по очень сходным ценам.
- Понятно, - голос Свободы звучал уже несколько спокойнее. -
Давление. Да. Возможно, нам удастся хотя бы восстановить наши школы,
если не удастся нечто большее.
- Давление, однако, вызовет ответное давление. Это вынудит нас еще
больше усилить свой нажим. Возможно, и даже весьма вероятно, что в
итоге начнется война.
- Что? Нет!
- Или государственный переворот. Но все-таки гражданская война
наиболее вероятна. А поскольку некоторые офицеры армии и полиции уже
присоединились к конституционализму, и мы можем надеяться завербовать
еще, то у нас есть шанс выиграть. Если, конечно, мы будем действовать
осторожно. Такое дело нельзя искусственно подгонять. Но... мы могли бы
начать потихоньку запасать оружие.
Свобода вновь пришел в раздражение. Он видел на улицах мертвецов,
когда был еще ребенком. На сей раз дело могло бы дойти даже до
смертоносной силы ядерной бомбы или до искусственной чумы. И можно ли
будет потом что-нибудь восстановить на этом усовершенствованном шарике?
- Мы должны найти другой выход, - прошептал он. - Мы не должны
позволить, чтобы дело зашло так далеко.
- Возможно, нам просто придется избрать этот путь, - сказал Вульф.
- Так или иначе, нужно чем-нибудь пригрозить. В противном случае мы
вынуждены будем просто отправиться к праотцам.
Вульф посмотрел на профиль сидевшего рядом с ним человека, четко
вырисовывающийся на фоне звездного неба. Буквально у него на глазах он
становился все более твердым в решимости, которая могла впоследствии
превратиться в фанатизм. Вульф чуть было не прочел вслух мысли Яна
Свободы, но сумел вовремя сдержать себя.
6.
Комиссар Свобода посмотрел на часы.
- Убирайтесь, - сказал он. - Проваливайте все.
Удивленные охранники повиновались. Только Айязу остался, как
всегда, ему не нужно было ничего говорить. Некоторое время в большом
зале не было слышно ни слова.
- Ваш сын сейчас придет, да? - спросил японец.
- Через пять минут, - ответил Свобода, - он будет точен, насколько
я его знаю. Но вообще-то времена меняются, а мы не разговаривали с ним
уже целую сотню лет.
Он почувствовал, что уголок его рта нервно подергивается. Этот
проклятый тик никак не хотел успокаиваться, чтоб ему провалиться до
седьмого круга Дантова ада! Ну, перестать же, ну, пожалуйста! - похожий
на карлика человек выбрался из кресла и захромал через весь зал к
прозрачной стене.
Внизу мерцали нагретые купола башен и стальные магистрали, но в
бледном небе царила зима, и морозное солнце казалось ужасно далеким.
Затянулась в этом году зима. Свобода сомневался, кончится ли она вообще
когда-нибудь.
Правда, время года не имело большого значения, если жизнь
протекала в служебных помещениях. Но ему бы хотелось вновь увидеть, как
цветет вишневый сад на крыше этого дома. Сам он никогда не позволял
разводить на крыше зелень. Ему хотелось сохранить на земле хотя бы
жалкие остатки естественной природы.
- Интересно, неужели в этом причина увядания технологической
цивилизации? - вслух размышлял он. - Возможно, дело даже не в истощении
ресурсов, не в бесконтрольной одержимости воспроизводства, не в падении
грамотности и распространении мистицизма и тому подобном.
Возможно, это было всего лишь следствием, а настоящая причина
заключается в коллективном бессознательном мятеже против всего этого
металла и машин. Если мы возникли среди лесов, разве мы отважимся
вырубить на Земле все деревья?
Айязу не ответил. Он привык к таким монологам своего хозяина и с
сочувствием посмотрел на Свободу своими маленькими глазками.
- Если это так, - продолжал Свобода, - то тогда мои маневры,
возможно, не служат никакой конечной цели. Но что поделаешь, мы - люди
практические - не можем позволить себе тратить время на остановки и
размышления.
Собственный сарказм привел его в несколько приподнятое
расположение духа. Он вернулся, сел около своего стола и стал ждать,
зажав между пальцами сигарету.
Едва пробило девять, дверь отворилась, и вошел Ян. Первая мысль
потрясенного Свободы была о Бернис.
О, Господи, он совсем забыл, что у мальчика глаза точно такие же,
как у Бернис, а она уже шестнадцать лет, как лежит в земле. Несколько
секунд он сидел в полнейшей отрешенности.
- Итак? - холодно произнес Ян.
Свобода обхватил себя за худые плечи и сказал:
- Садись.
Ян пристроился на краешке стула и посмотрел на отца. Старый
Свобода отметил, что сын похудел и стал более нервным: юношеская
неуклюжесть его исчезла. Строгое непреклонное лицо возвышалось над
простым голубым мундиром.
- Куришь? - спросил Комиссар.
- Нет, - ответил Ян.
- Надеюсь, дома все в порядке? Твоя жена? Дети?
Про себя Комиссар подумал:
"У большинства людей есть право видеть своих внуков. Ах, перестань
пускать сопли, консервированный Макиавелли!"
- Физически все здоровы, - сказал Ян. Голос его был подобен
металлу. - Вы, Комиссар, человек занятой. Я не хочу отрывать у вас
время по пустякам.
- Нет, безусловно, нет, - Свобода сунул в рот сигарету, вспомнил,
что все еще держит в руке вторую сигарету и яростно смял ее.
Самообладание, наконец, вернулось к нему, и тон его стал сухим:
- Когда впервые возник вопрос о необходимости совещания между мной
и представителем новой Конституционалистической Ассоциации, мне
казалось наиболее естественным встретиться с вашим президентом,
мистером Вульфом.
Возможно, кажется странным, что вместо его я выбрал тебя, ведь ты
всего лишь мечтатель, состоящий членом вашего политического комитета.
Ян поджал губы:
- Я надеюсь, ты пригласил меня не для того, чтобы взывать к моим
эмоциям.
- О, нет. Дело в том, что мы с Вульфом уже провели несколько
бесед, - Свобода-старший хихикнул. - Ах-ах. Это удивило тебя, не так
ли? Если б только я пришел к решению уничтожить твою организацию, я бы
предоставил тебе возможность попсиховать по поводу этого факта. Но я
скажу тебе правду: Вульф просто несколько раз говорил со мной по
визору, осторожно зондируя почву по некоторым вопросам. Естественно,
это побудило меня, в свою очередь, прозондировать нужную мне почву, но
в итоге мы пришли к молчаливому соглашению.
Свобода оперся на локти, выпустил облако дыма и продолжал:
- Твоя организация была основана несколько месяцев тому назад.
Конституционалисты всего мира тысячами вступали в нее. Однако при этом
они преследовали разные цели. Одним нужна была трибуна, чтобы с нее
изливать свои печали, другим, вне всякого сомнения, - революционное
подполье, большинство же, вероятно, просто таило слабые надежды на
взаимопомощь. Поскольку вы еще не приняли никакой четкой программы,
никто из них пока не разочарован. Но сейчас настало время, когда ваш
комитет либо должен выступить с определенным планом действий, либо
стать свидетелем того, как ваши последователи возвращаются в
изначальное студнеобразное состояние, - он сделал преднамеренную паузу.
- План у нас есть, - резко возразил Ян. - Раз уж ты так много
знаешь, я скажу тебе, каков будет наш первый шаг. Мы собираемся подать
официальное прошение об отмене твоего так называемого Декрета об
образовании. Не скрою, что мы имеем определенное влияние на некоторых
твоих коллег - Комиссаров. Если прошение не будет удовлетворено, мы
примем более решительные меры.
- Экономическая блокада, - большая лысая голова Свободы закивала в
такт его словам. - Бойкоты и замедление темпов работ. Если это не
поможет, то забастовки, замаскированные под массовые прошения об
отставке. Следующее средство, без сомнения, - гражданское
неповиновение. Ну, а потом - о, да. Классический пример.
- Классический, потому что действенный, - сказал Ян.
Щеки его горели, и он вновь стал похожим на мальчишку, вызвав в
сердце Свободы щемящую боль, которая всегда не давала ему покоя при
мысли о жене.
- Не всегда, - вслух сказал он.
- Ты мог бы избавить нас от множества бед, отменив свой Декрет об
образовании без промедления. В этом случае мы, возможно, согласились бы
пойти на компромисс относительно некоторых других вопросов.
- О, но я не собираюсь.
Свобода молитвенно сложил руки, поднял глаза к небу и, держа
сигарету в зубах, благочестиво забубнил, словно запел псалом:
- Общественные интересы требуют государственных школ.
Ян вскочил, ощетинившись:
- Тебе прекрасно известно, что это всего лишь ширма, чтобы легче
было уничтожить нас!
- Вообще-то, - сказал Свобода, - я запланировал некоторые
изменения в программе на следующий год. Время, которое отдано сейчас
критическому анализу литературных произведений, будет использовано
более целесообразно: мы заменим анализ механическим заучиванием. Ну, а
потом, поскольку галюциногены начинают выполнять более социально важную
роль, практический курс с их надлежащим использованием...
- Ах, ты сморчок из канализационной трубы! - взвизгнул Ян.
Он сделал стремительный выпад через стол. Айязу тут же оказался
рядом с ним, хотя, казалось, не сделал ни одного шага, чтобы преодолеть
разделяющее их расстояние. Ребром ладони он ударил Яна по запястью.
Другой рукой с негнущимися пальцами ткнул его в солнечное сплетение. Ян
резко выдохнул и качнулся назад.
- Осторожнее, - предупредил Свобода.
Суставы его пальцев побелели, так сильно он сжал край стола.
- Я не причинил ему вреда, сэр, - заверил хозяина Айязу.
Он толкнул Яна в кресло и начал массировать его плечи и основание
черепа.
- Через минуту он снова начнет дышать, - и добавил с плохо скрытой
яростью: - Не следует так разговаривать с отцом.
- Насколько я понимаю, - заметил Свобода, - он, возможно, был
прав.
Наконец, остекленевшие глаза Яна стали нормальными. Однако, еще
некоторое время все молчали.
Свобода зажег другую сигарету и уставился в пространство. Он хотел
посмотреть на сына, ведь другого случая могло уже не представиться, но
это нарушило бы его тактику.
Ян осел под нажимом огромного Айязу. Наконец он мрачно сказал:
- Я не буду извиняться. Я надеюсь, ты не ждал ничего другого.
- Возможно, и вообще ничего не ждал, - Свобода сцепил пальцы и,
положив на них подбородок, посмотрел на сына. - Безусловно, всем вашим
действиям будет оказано сопротивление. И все же я лишь хочу
подчеркнуть, что даже если бы оно не было оказано, конфликт все равно
бы усугублялся, правда, чуть медленнее, но с тем же самым конечным
результатом.
Ты так и не дал мне объяснить, почему ты, а не Вульф был выбран
мною в качестве настоящего представителя вашей организации. Дело в том,
что ты молод и горяч, поэтому как выразитель интересов грядущего
поколения конституционалистов ты гораздо лучше, чем более старший,
более осторожный и менее внушаемый человек.
Экстремисты в вашей партии могли бы отвергнуть любое компромиссное
соглашение, сделанное Вульфом, просто потому, что он - Вульф, это
очевидно. Но если план будет одобрен тобой, они прислушаются.
- Какое соглашение мы можем заключить? - огрызнулся Ян. - До тех
пор, пока ты не вернешь нам детей..
- Пожалуйста, давай без сентиментальных оборотов. Позволь, я
объясню тебе, в чем главная трудность. Ты и правительство -
представители противоположных способов жизни, которые просто невозможно
примирить. Когда-то, может быть, и была возможность сосуществования.
Не исключено, что она вновь появится в будущем, когда разногласия
перестанут казаться такими бесконечными. Но не теперь. Только представь
себе, что мы действительно сдались, отменили Декрет об образовании и
восстановили вашу систему частных школ.
Для вас это будет победа, а для нас - поражение. Вашим завоеванием
будет не только ближайшая цель, но также вера, поддержка, сила. Мы же,
соответственно, все это потеряем.
Вы незамедлительно выдвинете новые требования, поскольку, кроме
школьной реформы, у вас есть и другие недовольства. Получив назад свои
школы, вы, чего доброго, захотите вернуть право на критику
правительства и политических основ государства. Если вы добьетесь
этого, вам понадобится право на публичную агитацию. Получив его, вы
потребуете представительство в Комиссии Стражей. Затем, - но, впрочем,
нет нужды описывать все это в деталях.
Мне кажется, лучше всего было бы решить вопрос сейчас, раз и
навсегда, прежде чем вы станете слишком сильны. И поэтому вы зря
надеетесь на поддержку со стороны моих коллег.
Ян рассвирепел:
- Если ты полагаешь, что последнее слово за тобой...
- О, нет. Мы уже обсудили средства, с помощью которых вы
собираетесь осуществить свой нажим. Мне также прекрасно известны ваши
возможности для накопления оружия, нейтрализации воинских частей и даже
для применения силы.
Некоторые Стражи предлагают немедля арестовать ваш костяк. Но,
увы, слишком уж важны ваши персоны. Представь, какая возникнет
суматоха, если каждый четвертый из технического персонала в
Министерстве Полезных Ископаемых или же в Министерстве Морских Культур
внезапно исчезнет, не оставив взамен себя как следует обученных
преемников. Или если Вульфа вдруг уберут из его хитрой системы
снабжения - где тогда половина дам Верхнего уровня будет доставать
новые туалеты, чтобы затмевать другую половину? Кроме того,
утверждение, будто мученики являются стимулом для любого дела - не что
иное, как трюизм. Непременно появится огромное количество юнцов,
которые внезапно загорятся, завидев нечто большее, чем их собственные
персоны, хотя раньше им было наплевать на вашу философию...
Да, действуя так круто, мы могли бы спровоцировать ту самую войну,
которую хотели предупредить.
Свобода откинулся назад, смотря прямо на сына.
Он увидел, что поймал наконец-то сына на удочку: в глазах
замешательство, рот полураскрыт, поднятая как бы в нерешительности рука
- то ли для защиты, то ли для молитвы, то ли для выражения
благодарности.
- Возможен один компромисс, - сказал Комиссар.
- Какой? - вопрос Яна был едва слышен.
- Растум. "Е" Эридана 2.
- Новая планета? - Ян резко вскинул голову. - Но...
- Если бы наиболее недовольные конституционалисты покинули Землю
добровольно, сделав необходимые приготовления относительно замены
персонала и т.д., исчезла бы необходимость давления.
После этого, в свое время мы бы снова вернулись к школьному
вопросу и решили бы его в пользу ваших единомышленников, оставшихся на
Земле, но и без ущерба для себя. И даже если б мы не сделали этого, вы
бы все равно отделались от нас. А мы отделались бы от наиболее упрямых
элементов вашей оппозиции.
Успешные ваши действия принесли бы славу все Комиссии, подтолкнули
бы нас в задницу к исследованию космоса и, таким образом, вполне
заслужили бы нашу поддержку и поощрение. Что же касается необходимых
для этого немалых расходов, - вы располагаете ценным имуществом,
которое невозможно будет взять с собой, так что, продав его, вы сможете
достать финансы для осуществления этого проекта.
В истории много таких примеров. Массачусетс, Мэриленд,
Пенсильвания - пользовались поддержкой правительства, хотя оно было
враждебным к провозглашенным в этих штатах идеалам и стремилось
избавиться от идеалистов. Почему бы нам не повторить этот спектакль?
- Но двадцать световых лет, - прошептал Ян. - Мы больше никогда не
увидим Землю.
- Да, вам придется пожертвовать многим, - согласился Свобода. - Но
взамен вы избежите риска быть физически уничтоженными или поглощенными
моими дьявольскими планами.
Он пожал плечами:
- Конечно, если твой морской дом, обогреваемый лучистой энергией,
более важен, чем твоя философия, тогда непременно оставайся дома.
Ян тряхнул головой, словно его опять ударили.
- Мне надо об этом подумать, - пробормотал он.
- Посоветуйся с Вульфом, - сказал Свобода. - Он знает о моем
предложении, тем более, что эту идею он же сам мне и подсунул.
- Что?! - глаза, точно такие же, как у Бернис, выразили
неподдельное удивление.
- Я же тебе уже говорил, что Вульф - это не какой-нибудь
пожиратель огня, - рассмеялся Свобода. - Я предполагаю, что он взвесил
возможность ниспровержения правительства и сделал для этого кое-какие
предварительные приготовления. Но мне кажется, это никогда не было его
самоцелью. Он просто хотел показать товар лицом, делая это для тех, чей
энтузиазм было необходимо подхлестнуть. Он стремился занять позицию,
выгодную для торга... чтобы заставить нас послать вас на Растум.
Он увидел, что его слова произвели нужный ему эффект. Узнав о том,
что сам Вульф, руководитель, позволял себе закулисные действия, Ян
будет меньше опасаться подвоха в любом достигнутом конечном соглашении.
- Мне придется поговорить с ним, - Ян встал. Его охватила
внезапная дрожь. - Со всеми поговорить. Нам нужно будет подумать... До
свидания.
Он повернулся и, спотыкаясь, пошел к двери.
- До свидания, мой мальчик, - сказал Свобода.
Он сомневался, что Ян его услышал. Дверь закрылась.
Свобода долго сидел, не двигаясь. Сигарета, зажатая между
кончиками пальцев, сгорела до самого конца и обожгла его. Он выругался,
бросил ее в пепельницу-аннигилятор и с трудом поднялся. Разбитая нога
снова начала дьявольски болеть.
Айязу скользнул вокруг стола. Свобода оперся о его руку, словно о
ствол дерева, и зашагал к прозрачной стене, чтобы увидеть сверкание
океана.
- Ваш сын вернется, да? - спросил Айязу.
- Не думаю.
- Вы хотите, чтобы они улетели на ту планету?
- Да, так оно и будет. За годы работы я хорошо изучил свой
аппарат.
Солнце снаружи было бледным, но его свет ослепил Свободу, и он
потер глаза кулаком. Потом сказал вслух ясным, но раздражающе нетвердым
голосом:
- Старик Чернильный был человеком в определенном смысле
образованным. Он, бывало, заявлял, что главная аксиома в человеческой
геометрии, - это то, что прямая не является кратчайшим расстоянием
между двумя точками. Фактически прямых линий вообще не существует. Я
понял, что он был прав.
- Это вы про свой план, сэр? - в голосе Айязу слышалось больше
участия, чем разумного интереса.
- Угу. Книги Энкера, а также мой собственный здравый смысл
подсказали мне, что в обозримом будущем у Земли нет никаких надежд.
Может быть, через тысячу лет, когда разрушение остановит упадок,
что-то и начнет здесь развиваться, но моему сыну от этого будет мало
пользы. Мне бы хотелось, чтобы он унес отсюда ноги, пока еще есть
время. В новый мир, чтобы начать все сначала. Но нельзя же было
отправлять его одного. Нужно было сделать так, чтобы там образовалась
колония. А колонисты должны быть людьми здоровыми, независимыми,
талантливыми, и изъявить собственную волю для полета туда: люди другого
типа там просто не выжили бы.
Я готов был бы держать пари, что планета, пригодная к заселению,
будет обнаружена, но я не мог поручиться, что она будет очень
гостеприимной...
Мог возникнуть вопрос: почему эти люди должны были покинуть Землю?
Ведь цивилизация загнила еще не настолько, чтобы не оставить им шанса с
успехом позаботиться о себе и здесь, на Земле.
Поэтому необходимо было создать на Земле препятствие, которое не
смогли бы преодолеть ни сила, ни разум.
Каким должно было быть это препятствие? Так вот, в самой природе
конфликтов между различными культурами заложена их неразрешимость.
Когда сталкиваются две аксиомы, логика бессильна. Поэтому я основал
внутри федерации конкурентное общество. Это было несложно. Здесь, в
Северной Америке, умирающая культура совсем недавно пыталась отстоять
свои права с помощью восстания, но потерпела поражение, и все-таки она
еще была жива. Необходимо было придать ей новый дух и указать новое
направление. За основу я взял философию Энкера. А в качестве
исполнителя привлек Лэада, блестящего актера, у которого были хорошие
мозги, но не было совести. Он обходился мне недешево, но был человеком
преданным, поскольку я дал ему ясно понять, что с ним случилось бы,
если бы он попробовал таковым не быть.
Когда он сделал то, что от него требовалось, я отправил его на
пенсию - с другим лицом, с другим именем и с щедрым содержанием. Четыре
года тому назад он умер от пьянства.
Конечно, всегда существовали подозрения, что именно я убил Лэада.
Это была первая раздражающая рана, за ней последовали и другие.
Свобода помнил, как его сын в ярости ушел из дома и не вернулся.
Он вздохнул. Невозможно было предвидеть все до мелочей. Может быть,
хоть внуки Бернис вырастут свободными, если их не поглотит Растум.
- В конце концов, - продолжал он, - мои конституционалисты
оказались благодаря моим стараниям в таком положении, что их же
собственный хитрец Вульф вынужден был попытаться заставить меня помочь
им эмигрировать. Я думаю, теперь главное позади. Мы с тобой перевалили
через гору и теперь можем спокойно смотреть, как наш вагон катится вниз
по склону. А у подножия этой горы - звезды.
- Поедемте на юг, - неловко предложил Айязу. - Там вы сможете
смотреть на его новое солнце.
- Я думаю, что меня уже не будет в живых, когда он доберется туда,
- сказал Свобода.
Он пожевал губу, затем выпрямился и заковылял прочь от окна.
- Пойдем. Нанесем визит какому-нибудь коллеге Комиссару и нахамим
ему.
ЧАСТЬ 2. ГОРЯЩИЙ МОСТ
1.
Послание было электронным голосом, самой мощной сжато-излучаемой
коротковолновой трансмиссией, которая была в распоряжении людей.
Математики и инженеры сделали как можно более точные расчеты, чтобы она
пошла в нужном направлении. Несмотря на это, можно было лишь надеяться,
что карандаш, блуждающий по карте звездного неба, наконец, укажет
точную цель. Ведь расстояния на этой карте измерялись световыми
неделями, и малейшая ошибка могла привести к чудовищным отклонениям.
Однако, случилось так, что попытка оказалась удачной. Офицер связи
Анастас Мардикян смонтировал свой приемник после того, как прекратилось
ускорение, - нечто огромное, окружившее флагмансий корабль "Скиталец"
наподобие паутины, в которую попала муха. Затем он настроил его на
широкий диапазон и, словно надеясь на что-то, оставил его включенным.
Радиоволна прошла сквозь него, слабая и призрачная, в результате
дисперсии, дважды увеличенная в длину, согласно эффекту Доплера,
разбитая космическими шумами. Хитроумная система фильтров и усилителей
смогла добиться лишь того, что эта волна стала едва различимой.
Но этого было достаточно.
Мардикян помчался на капитанский мостик. Он был молод, и за
несколько месяцев триумф первого космического путешествия для него еще
не утратил своего блеска.
- Сэр, - крикнул он. - Сигнал... Только я повернул ручку... сигнал
с Земли!
Капитан флотилии Джошуа Коффин вздрогнул. Поскольку они находились
в невесомости, это движение сбросило его с палубы. Он мастерски
вернулся в прежнее положение, овладел собой и строго сказал:
- Если вы до сих пор не запомнили правила внутреннего распорядка,
то неделя, проведенная в одиночной камере, возможно, даст вам шанс
заучить их наизусть.
- Я... но, сэр, - Мардикян замолчал.
Его униформа отбрасывала на металл и пластик причудливые радужные
тени. Коффин был единственным из членов экипажа, кто остался верен
черному мундиру звездолетчика, давно вышедшему из моды.
- Но, сэр, - опять начал Мардикян, - весточка с Земли!
- Только дежурный офицер имеет право заходить на мостик без
разрешения, - напомнил ему Коффин. - Если вам требуется что-то срочно
сообщить, в вашем распоряжении имеется интерком.
- Я думал... - придушенно начал Мардикян. Он замолчал, затем,
наконец, с трудом овладев собой, сказал: - Извините, сэр, - и в глазах
у него сверкал гнев.
Коффин некоторое время спокойно висел, разглядывая смуглого юношу
в сверкающем костюме.
Забудь про это, сказал он сам себе. Времена меняются. Как
звездолетчик, он вполне хорош для своего времени - такой же
легкомысленный, суеверный и болтливый, как и все остальные. К тому же
болтают они между собой на языках, которых я не понимаю. Однако, хорошо
еще, что хоть какие-то рекруты есть, и, дай бог, будут, пока я жив.
Холимайер, дежурный офицер, был высокий белобрысый уроженец
Ланкашира, но глаза у него были чисто азиатские. Все трое молчали,
слышалось только тяжелое дыхание Мардикяна. Звезды заполнили
находившуюся на носу корабля обзорную рубку, теснясь в тяжелой ночной
тьме.
Коффин вздохнул.
- Так и быть, - сказал он. - На этот раз я вас прощаю.
В конце концов, думал он, послание с Земли действительно было
событием. Радио еще работало, когда они были между Солнцем и Альфой
Центавра, но этого удалось достичь только с помощью очень сложного
специального оборудования. Указать местонахождение горстки кораблей,
движущихся с полусветовой скоростью, и сделать это настолько точно, что
даже сравнительно маленький приемник Мардикяна смог поймать волну, -
да, у парня была довольно уважительная причина для телячьей радости.
- Что это был за сигнал? - осведомился Коффин.
Он полагал, что это всего лишь текущая служебная трансляция,
контрольный сигнал, посланный для того, чтобы через много лет инженеры
совсем другого поколения могли поинтересоваться у возвратившегося
флота, принимали ли они эту передачу. Если, конечно, к тому времени на
Земле еще останутся инженеры. Но вместо того, чтобы подтвердить его
мысль, Мардикян выпалил:
- Старый Свобода умер. Новым Комиссаром Психологии назначен
Томас... Томсон... было плохо слышно... но, короче, он вроде бы
симпатизирует конституционалистам. Он аннулировал Декрет об
образовании, обещал с большим уважением относиться к провинциальным
нравам... Идите, послушайте сами, сэр!
Сам того не желая, Коффин присвистнул. - Но ведь именно поэтому и
должна была быть основана колония на Эридане, - сказал он.
В тишине рубки его слова прозвучали уныло и глупо.
Холимайер сказал, произнося слова с каким-то не свойственным
англичанину присвистом, который Коффин ненавидел, потому что он
напоминал ему шипение змея в некогда благородном саду:
- По-видимому, теперь необходимость в основании этой колонии
отпала. Но каким образом мы сможем посоветоваться с тремя тысячами
будущих колонистов, погруженных в глубокий сон?
- А разве мы должны это делать? - Коффин не знал, почему - еще не
знал - но он чувствовал, что мозг цепенеет от страха. - Мы взялись
доставить их на Растум. Не получив с Земли никаких точных приказаний,
имеем ли мы право даже на то, чтобы допустить хотя бы мысль об
изменении планов... тем более, что провести общее голосование
невозможно? Лучше всего, во избежание возможных неприятностей, даже не
упоминать...
Он внезапно замолчал. Лицо Мардикяна превратилось в маску страха.
- Но, сэр!... - проблеял связист.
Коффина забил озноб.
- Вы уже проболтались? - спросил он.
- Да, - прошептал Мардикян. - Я встретил Конрада Де Смета, он
перешел на наш корабль, чтобы взять какие-то запчасти, и - я никогда не
думал...
- Уж это точно! - прорычал Коффин.
2.
Во флотилии было пятнадцать кораблей - более половины всех
звездолетов, которыми располагало человечество. Пересечь часть парсеков
до "Е" Эридана и вернуться обратно они могли не раньше, чем через 82
земных года. Но правительство не обращало на это внимания. Оно даже
обеспечило речи и музыку при отправке колонистов. После чего, думал
Коффин, оно, без сомнения, ухмыльнулось и возблагодарило своих
многочисленных языческих богов за то, что с этим делом было,
наконец-то, покончено.
- Но теперь, - пробормотал он, - это не так.
Он праздно сидел в общем зале "Скитальца, ожидая начала
конференции. Строгость окружавших его стен нарушалась несколькими
картинами. Коффин прежде настаивал, чтобы на стены ничего не вешали
(кому было интересно разглядывать, например, фотографию лодки, в
которой маленький Джошуа катался по массачусетскому заливу сияющим
летом?), но даже теоретически практически абсолютная власть капитана
флотилии имела границы. По крайней мере, они хоть не догадались
навешать здесь непристойные изображения девиц с голыми задницами. Хотя,
если признаться честно, он не был уверен, что не предпочел бы подобные
плакаты тем, что были перед ним: мазки кистью по рисовой бумаге,
какое-то подобие дерева, классическая идеограмма... Он решительно не
понимал новое поколение.
Шкипер "Скитальца", Нильс Киви, олицетворял для Коффина дыхание
Земли: маленький, энергичный финн вместе с Коффином побывал на "Е"
Эридана во время первого полета туда. Их нельзя было назвать друзьями,
поскольку у адмирала вообще не было близких людей, но молодость их
прошла в одно и то же десятилетие.
"Фактически, - подумал Коффин, - большинство из нас,
звездолетчиков, - анахронизмы. Только Голдберг, Ямато или Перейра, ну,
может быть, еще несколько человек из тех, что летят сейчас с нами, не
стали бы делать удивленные глаза, упомяни я об умершем артисте или спой
я старую песню. Но они сейчас в глубоком сне. Мы отстоим сейчас нашу
годовую вахту, а потом нас поместят в саркофаги, и возможность
поговорить с этими людьми у меня появится только после окончания
полета."
- Возможно, это было бы забавно, - задумчиво произнес Киви.
- Что? - спросил Коффин.
- Снова побродить по высокогорьям Америки, половить рыбу в речке
Эмперор и разыскать наш старый лагерь, - сказал Киви. - Несмотря на то,
что нам пришлось вкалывать и иногда даже с риском для жизни на этом
Растуме, все-таки бывали у нас и там приятные минуты.
Коффина поразило, что Киви думал почти о том же, что и он.
- Да, - согласился адмирал, вспоминая странные дикие рассветы на
краю расселины. - Это были прекрасные пять лет.
Киви вздохнул:
- На этот раз все иначе, - сказал он. - Возможно, мне не захочется
туда возвращаться. Тогда мы были первооткрывателями, мы ходили там, где
до нас не ступала человеческая нога. Колонисты полны надежд. Мы для них
- лишь транспортники.
Коффин пожал плечами. Он и раньше слышал подобные жалобы, еще до
отправки, и потом, во время полета, они тоже были нередки. Люди,
которым, как здесь, приходится подолгу находиться вместе, должны
научиться терпеливо выносить однообразие друг друга.
- Мы должны принимать то, что нам дали, и быть благодарны, -
заметил он.
- На этот раз, - сказал Киви, - меня мучает беспокойство: а вдруг
я вернусь домой и обнаружу, что моей профессии более не существует?
Никаких космических полетов. Если это случится, то я отказываюсь
выражать благодарность.
- Прости его, Господи, - попросил Коффин своего бога, который
редко прощал. - Тяжело видеть, как основа твоей жизни разъедается
коррозией.
Глаза Киви внезапно загорелись, но это была лишь короткая вспышка.
- Конечно, - сказал он, - если мы действительно откажемся от этого
полета и отправимся немедленно домой, мы еще можем успеть. Может быть,
тогда еще будет организовано несколько экспедиций к новым звездам, и
нам удастся попасть в их списки.
Коффин весь напрягся. Он вновь не мог понять, почему на него опять
нашло: на сей раз - злость.
- Я не позволю никакого предательства по отношению к задаче,
которую мы обязались выполнить, - отрезал он.
- Ой, да бросьте вы, - сказал Киви. - Подойдем к этому вопросу с
рациональной точки зрения. - Я не знаю, что за причина заставила вас
взяться за этот противный круиз. У вас достаточно высокое звание, чтобы
аннулировать соглашение, кроме вас, никто не имеет на это права. Но вы,
так же, как и я, помешаны на исследованиях. Если б Земле не было до нас
дела, она не побеспокоилась бы, чтобы пригласить нас обратно. Так
пользуйтесь случаем, пока есть возможность, - ответ адмирала Киви
предупредил, взглянув на настенные часы: - пора начинать конференцию.
Он включил межкорабельный коммутатор.
Телевизионная панель ожила, разделенная на четырнадцать секций, по
одной на каждый сопровождающий корабль. Из каждой секции смотрели одно
или два лица. Команды, которые состояли только из спящих сменных групп
или снабженцев, были представлены капитанами своих кораблей. Те же, на
борту которых находились колонисты, выдвинули от своего лица, наряду со
шкипером, по одному гражданскому представителю.
Коффин по очереди вгляделся в каждое изображение.
Звездолетчиков он знал. Все они прин...
