Ричард Фейнман. "Вы, конечно же, шутите, мистер Фейнман!"
страница №3
..., чтобы определить, какая дорога покажется им наиболее привычнойи простой.
Отец рассказал мне эту историю и добавил, что думает, потребуется много
времени, чтобы научиться применять это на практике. Он никогда не пробовал
так делать.
Позже, когда я писал выпускную работу в Принстоне, я решил попробовать
провернуть это с парнем по имени Бил Вудворд. Я внезапно заявил ему, что
умею читать мысли и могу прочесть, что он думает. Я предложил ему пойти в
"лабораторию" (это была большая комната с рядами столов, заставленными
оборудованием различных видов: электрическими цепями, инструментами и
множеством разнообразного хлама), выбрать среди всего этого определенный
предмет и выйти обратно. Я пояснил: "А потом я прочту твои мысли и подведу
тебя прямо к предмету, который ты выбрал".
Он зашел в лабораторию, наметил определенный предмет и вышел. Я взял
его за руку и начал покачиваться. Мы прошли по одному проходу, потом по
другому и подошли прямо к этому предмету. Мы пробовали так три раза. В
первый раз я обнаружил предмет сразу - он находился в середине целой кучи
какого-то хлама. В другой раз я пошел в правильном направлении, но ошибся на
несколько дюймов - выбрал другой предмет. В третий раз ничего не вышло. Но
это сработало лучше, чем я думал. Это оказалось очень просто.
Спустя какое-то время после этой истории, когда мне было около двадцати
шести, мы с отцом поехали в Атлантик Сити, где как раз проходили различные
карнавалы и представления на открытом воздухе. Пока отец делал свои дела, я
отправился посмотреть на чтеца мыслей. Он сидел на сцене, спиной к зрителям.
На нем была надета мантия и огромный тюрбан. У него был ассистент- маленький
мальчик, который бегал среди публики и говорил что-то вроде: "О, Великий
Магистр! Какого цвета эта записная книжка?"
"Голубого", - отвечал магистр.
"А как зовут эту женщину, о, достопочтенный Сир?"
"Мария!"
Поднялся какой-то мальчик: "А как зовут меня?"
"Генри!"
Я поднялся и спросил: "А как меня зовут?"
Он не ответил. Другой мальчик, по-видимому, был его сообщником, но я не
мог понять, как он угадывал цвета. Может быть, у него под тюрбаном были
наушники?
Когда я встретился с отцом, я рассказал ему об этом. Он сказал: "У них
есть своя система кодов, но я ее не знаю. Давай вернемся и все разузнаем".
Мы вернулись обратно на площадь, отец сказал мне: "Вот пятьдесят
центов. Иди, попытай удачу вон в том балагане. Увидимся через полчаса".
Я знал, что он делает. Он хотел рассказать этому факиру какую-то
историю, но это было бы весьма затруднительно, если бы его сын путался под
ногами. Он хотел избавиться от меня на время.
Когда он вернулся ко мне, он рассказал мне все их коды: "О, Великий
Магистр!"- это голубой; "О, Обладающий Всеми Знаниями!"- это зеленый". И так
далее. Он пояснил: "Я подошел к нему и сказал, что участвовал в шоу в
Патчоге, и у нас была своя система кодов, но мы не делали такого количества
вещей, да и ряд цветов был не таким большим. Я спросил его: каким образом вы
передаете такое количество информации?"
Чтец мыслей настолько гордился своей системой кодов, что сел и
рассказал моему отцу всю свою работу. Мой отец был коммивояжер. Он мог
разговорить людей в подобных ситуациях, чего я, напротив, никогда не умел
делать.
УЧЕНЫЙ-ДИЛЕТАНТ
Когда я был ребенком, у меня была своя лаборатория. Не такая
лаборатория, где бы я проводил эксперименты и делал различные вычисления,
нет.
Вместо всего этого я играл: я соорудил мотор, сделал
приспособление-сенсор для фотокамеры, которое срабатывало, когда что-то
появлялось перед объективом, я играл с селеном, - в общем, все время
занимался какими-нибудь пустяками. Я разработал "ламповое устройство":
несколько выключателей и электрических лампочек я использовал в качестве
резисторов, чтобы контролировать напряжение. Но все это делалось лишь из
интереса к игре, я никогда не делал в своей лаборатории никаких
экспериментов.
У меня также был микроскоп, и я любил разглядывать в него различные
вещи. Это требовало терпения. Можно было положить что-нибудь под микроскоп и
разглядывать это бесконечно. Я видел много интересных вещей, которые видел
каждый, - диатомею, медленно двигавшуюся по стеклу микроскопа и тому
подобное.
Однажды я разглядывал Инфузорию Туфельку (Парамеция = =paramecium,
paramecia), и я увидел нечто, что не было описано в книгах, которые я читал
в школе и даже в колледже. В этих книгах всегда все упрощают, чтобы мир
более походил на то, каким его хотят представить. Когда описывают поведение
животных, обычно начинают так: "Инфузории чрезвычайно просты и ведут себя
крайне просто. Они вращаются в воде, поскольку имеют обтекаемую форму, пока
не натыкаются и не отскакивают от чего-либо, после чего продолжают также
вращаться уже под другим углом".
На самом деле, это не правильно. Прежде всего, и это знает каждый,
Инфузории время от времени соединяются друг с другом. Они встречаются и
меняются ядрами. Как они могут определить, в какое время это делать? (не
беспокойтесь, это не мое наблюдение.)
Я наблюдал, как Инфузория ударяется обо что-либо, отскакивает, меняет
угол направления и снова продолжает двигаться. Не похоже, чтобы это
происходило механически, словно компьютерная программа. Они проходят разные
расстояния, столкнувшись, отлетают на разные расстояния и, в каждом случае,
под разными углами. Они не всегда вращаются вправо, они очень непостоянны.
Это выглядит случайным, потому что неизвестно, с чем они сталкиваются,
неизвестно, какими химикалиями они "дышат" или еще что-нибудь.
Одно я хотел узнать: что происходит с Инфузориями, когда вода, в
которой они находятся, высыхает. Это, возможно бы, означало, что они также
высохнут, и превратится во что-то, напоминающее затвердевшее зерно (споры).
На стекле под моим микроскопом была капля воды, в которой находились
Инфузории и какая-то "трава" вокруг них. Все это выглядело как ничтожная
паутинка. По мере того, как капля воды испарялась (в течение пятнадцати или
двадцати минут), Инфузории попадали во все более затруднительное положение.
Они все больше приближались друг к другу, пока двигаться стало слишком
трудно, и, наконец, эти "палочки", прижатые друг к другу, совсем слиплись.
Затем я увидел то, что никогда не видел и о чем никогда не слышал:
Инфузории потеряли свою форму. Они могли сгибаться, как амеба. Они стали
наталкиваться на одну из палочек и пытались разделиться на две заостренные
части. Когда деление доходило до половины, они понимали, что это не самая
лучшая идея и возвращались назад.
У меня осталось впечатление, что поведение этих простейших животных
слишком упрощенно описывается в книгах. Они не являются абсолютно
механическими и одномерными (one-dimentional), как о них говорят. Должно
правильно и более полно описать поведение этих простейших форм жизни. Пока
мы не увидим, сколько существует возможностей в поведении даже
одноклеточного животного, мы не сможем полностью осознать и понять поведение
более сложных животных.
Я также получал удовольствие, наблюдая за жуками. Когда мне было
тринадцать, у меня была книга о насекомых. В ней я вычитал, что стрекозы
безвредны и не способны жалить. В нашем окружении, напротив, было каждому
известно, что укусы стрекоз (мы их называли "штопальные иглы") очень опасны.
И если мы играли на улице в бейсбол или еще во что-нибудь, а рядом пролетала
стрекоза, все, как один, бежали в укрытие, размахивая руками и вопя:
"Штопальные иглы! Штопальные иглы!"
Один раз на пляже (а я только что прочитал эту книгу, в которой
говорилось, что стрекозы не жалят) появилась одинокая стрекоза, и все
забегали вокруг с воплями. Я один остался сидеть на месте. "Не беспокойтесь,
- сказал я, - стрекозы не жалят".
Стрекоза опустилась на мою ступню. Все кричали, и поднялся большой
переполох из-за того, что у меня на ноге сидела стрекоза. И я сам испытывал
"научное удивление", заявляя, что стрекоза вовсе не собирается ужалить меня.
Вы думаете, что эта история должна завершиться тем, что стрекоза все же
ужалила меня? Нет. В книге все было верно. Но тогда я немного боялся.
У меня был еще маленький ручной микроскоп. Это был игрушечный микроскоп
и увеличивал он лишь в сорок или пятьдесят крат, но, несмотря на это, я
вытащил из него увеличивающее устройство и держал его в руках, словно
увеличительное стекло. С большим трудом можно было с его помощью поймать
что-либо в фокус. Я носил его с собой и разглядывал разные вещи прямо на
улице.
Во время учебы в колледже в Принстоне, однажды, я вытащил из кармана
свой микроскоп, чтобы разглядеть муравья, ползущего по плющу. Я громко
вскрикнул (так я был взволнован увиденным): я увидел муравья и тлю, о
которой муравей заботился. Муравьи переносили тлю с листка на листок, если
предыдущий листок погибал. А потом муравьи жадно всасывали сок, оставшийся
от тли, зовущийся "медвяной росой". Я знал об этом. Мне рассказывал отец. Но
сам я этого никогда раньше не видел.
И вот, здесь была эта тля, к ней подполз муравей и обхватил ее своими
лапками. Это было ужасно волнующе! Затем из спинки тли стал выделяться сок.
И поскольку все это было в увеличении, это выглядело, словно большой
красивый блестящий шар, словно воздушный шарик, благодаря его линии
поверхностного натяжения. Из-за того, что микроскоп был не очень хорошим,
через линзу цвет капли просматривался с искажениями, она выглядела яркой и
разноцветной!
Муравей взял этот шар двумя передними лапками, отделил его от тли и
удерживал в воздухе. Мир так различен в своих проявлениях, что можно вот так
собрать воду и удерживать ее на весу! Возможно, у муравьев на лапках имеется
жир или слизь, которая не дает разрушить линию поверхностного натяжения
воды, когда они держат ее. Затем муравей приблизил к поверхности шара свой
хоботок, и поверхностное натяжение лопнуло, а капля пролилась прямо в него.
Было очень интересно увидеть, как происходит весь этот процесс, от начала и
до конца.
Моя комната в Принстоне находилась в Эркере, и подоконник имел
U-образную форму. Однажды там появились муравьи. Я был заинтересован тем,
как они умеют находить различные вещи. Знают ли они, куда им следует
направляться? Могут ли они сообщать друг другу, как пчелы, где находится
пища? Ориентируются ли они в пространстве?
Это было лишь любопытство любителя. Все знают ответы на эти вопросы,
только я не знал. Первое, что я сделал- натянул нитку через U-образную форму
своего окна и повесил на нее кусочек согнутого картона с сахаром с
внутренней стороны. Моей задачей было изолировать сахар от муравьев, чтобы
они не наткнулись на него случайно. Я хотел держать под контролем весь
эксперимент.
Затем я нарвал несколько клочков бумаги и тоже их согнул, чтобы можно
было подбирать муравьев и переносить их с места на место. Я разложил
согнутые клочки бумаги в двух местах: одни - под сахаром, свисающим с нитки,
а другие - в определенном месте, неподалеку от муравьев. Я просидел там весь
вечер с книгой, периодически поглядывая на окно, пока, наконец, кто-то из
муравьев не набрел на один из моих бумажных обрывков. Я перенес его поближе
к сахару. После того, как несколько муравьев уже оказались возле сахара,
один из них случайно забрался на бумажку, лежащую в этой стороне, и я
перенес его обратно, на прежнее место.
Я хотел увидеть, сколько времени понадобится другим муравьям, чтобы
получить информацию о моем "транспортном средстве". До них сначала доходило
очень медленно, но затем они очень скоро приспособились, так что я чуть не
сошел с ума, таская их взад-вперед.
Внезапно, когда эксперимент уже набрал силу, я стал переносить муравьев
от сахара в разные незнакомые места. Вопрос теперь состоял в том, может ли
муравей научиться возвращаться туда, откуда прибыл, или туда, где он
находился еще раньше?
Спустя какое-то время ни один муравей не вернулся на прежнее место (то,
где находился сахар), зато многие муравьи смогли вернуться на второе (где
они находились изначально). При этом они беспрестанно ползали кругами,
пытаясь найти сахар. Я понял, что они могли зайти не дальше того места,
откуда они пришли.
В следующем эксперименте я разложил множество стекол от микроскопа и
позволил муравьям разгуливать по ним туда обратно, а сахар положил на
подоконник. Потом, заменяя старое стекло новым или передвигая стекла, я мог
демонстрировать, что у муравьев отсутствует чувство пространственной
ориентации. Они не могли определить, где находится что-либо. Если они вдруг
все же набредали на сахар, и существовала короткая дорога обратно, они никак
не могли найти этот короткий путь.
При перемещении стекол становилось совершенно ясно, что муравьи теряют
некий след. Затем последовало множество простых экспериментов, чтобы
выяснить, за какое время может высохнуть след, можно ли его просто-напросто
вытереть или сделать что-то еще. Я также выяснил, что след не являлся
направляющим. Если я подхватывал муравья на кусочек бумаги, крутил его в
разные стороны какое-то время, а потом возвращал на тот же след, он мог
совсем не понимать, что пошел неправильным путем, до тех пор, пока не
встречал другого муравья. (Позже, в Бразилии, я обнаружил
муравьев-листорезов (Leaf-cutting ants) и проделал над ними тот же
эксперимент. Они могли с нескольких шагов определить, в каком направлении
нужно двигаться к еде. По-видимому, они руководствовались следом и рядом
определенных запахов: А, В, воздух, А, В, Воздух, и т. д.)
Я как-то пытался заставить муравьев двигаться по кругу, но у меня не
хватило терпения довести это до конца. Я не видел ни одной причины, по
которой это не могло бы не получиться, кроме отсутствия терпения.
Правда, одна вещь делала эксперименты затруднительными: дыхание,
попадающее на муравьев, делало их неуправляемыми, они начинали убегать.
Возможно, это была инстинктивная реакция на животных, которые ими питаются
или беспокоят их. Не знаю, что именно им докучало - тепло, влажность или
запах моего дыхания, но я всегда старался задерживать дыхание или дышать в
сторону, чтобы не испортить эксперимент, пока переправлял муравьев.
Вопрос, который меня удивлял: почему муравьиный след всегда выглядел
таким прямым и даже красивым. Муравьи ведут себя так, как будто они всегда
знают, что делают и куда направляются, как будто умеют ориентироваться в
пространстве. Но пока эксперименты, которые я проводил, и которые могли бы
продемонстрировать это, не работали.
Много лет спустя, когда я проживал в Калтеке на улице Аламеда в
маленьком доме, вокруг моей ванны стали появляться муравьи. Я подумал тогда:
"Это большая удача!" Я положил на другой конец ванны кусочек сахара
(подальше от муравьев) и просидел в ванной комнате целый вечер, пока один из
муравьев, наконец, не обнаружил сахар. Дело было лишь в умении терпеливо
ждать.
В момент, когда муравей нашел сахар, я взял цветной карандаш, который
приготовил заранее (Я предварительно экспериментировал и обнаружил, что
муравьи никак не реагируют на отметки, сделанные карандашом, они ползают
прямо по ним, не смущаясь. Я знал, что это не может помешать дальнейшему
ходу эксперимента), и провел линию вслед за муравьем, прямо по его следу.
Муравей немного поплутал, прежде чем вернуться обратно в свою норку, так что
линия получилась немного странной- нетипичной для муравьиного следа.
Когда следующий муравей нашел сахар и начал свой путь назад, я отметил
его след другим цветом. (Кстати, он последовал по следу первого муравья,
предпочитая ему свой собственный, которым он пришел. Моя теория состояла в
следующем: когда муравей находит пищу, он оставляет след намного сильнее и
значительнее, чем тогда, когда просто бродит вокруг.)
Второй муравей очень торопился и бежал по проложенному следу. Но
поскольку он двигался очень быстро, он прошел свой путь прямо. Хотя он мог
бы также поплутать, потому что, проделанный след немного петлял. Часто, если
даже муравьи "заблудились", он снова выходил на след. Было очевидно, что
второй муравей возвращался более прямой дорогой. Подобное
"совершенствование" следа бывает у удачливых муравьев, благодаря их
поспешному и беззаботному "следованию".
Я прочертил своими карандашами восемь или десять муравьиных следов,
пока они не слились в одну тонкую линию, проходящую вдоль ванны. Это
напомнило мне рисование эскизов: сначала ты проводишь линию, и она
получается отвратительной; но после того, как ты проведешь поверх нее еще
несколько раз, она, в конце концов, становится гораздо лучше.
Помню, когда я был ребенком, отец говорил мне, какие удивительные
существа муравьи и как они умеют сотрудничать. Я видел, как бережно три или
четыре муравья несли в свой муравейник маленький кусочек шоколада. На первый
взгляд это был эффектный, изумительный, заслуживающий множества похвал
пример сотрудничества. Но если приглядеться внимательнее, можно увидеть, что
это совсем не так. Они ведут себя так, как будто шоколад поддерживает что-то
еще, со стороны. Они тянут его то в одну, то в другую сторону. Какой-нибудь
муравей может заползти на шоколад сверху, в то время, пока другие продолжают
его нести. Они шатаются, разбегаются в стороны, сталкиваются, все время
путают направление. Шоколад доставляется в муравейник не наилучшим образом.
Бразильский муравей-листорез удивляет другим. С этими муравьями
ассоциируется интересная глупость, по которой, к моему удивлению, нельзя
судить об их высоком эволюционном положении. Я был весьма удивлен этим
фактом: муравью требуется проделать огромную работу, чтобы добыть кусочек
листа, отрезая его кругу. После того, как процесс отрезания завершен, есть
лишь пятьдесят шансов из ста, что муравей станет тащить только что
отрезанную часть листа в верном направлении. Он также может уронить ее на
землю. В другой половине случаев муравей может тащить кусочек своего листа в
ненужном направлении, пока не сдастся и не примется отрезать новый. Он не
делает больше попыток собрать эти кусочки или другие кусочки, нарезанные
другими муравьями. Вполне очевидно, если быть внимательными, что это не
самый лучший способ нарезать листья и уносить их с собой. Они приползают на
лист, прорезают на нем дугу и в половине случаев тянут за другую часть
листа, позволяя отрезанной части преспокойно падать на землю.
В Принстоне муравьи забрались ко мне в кладовку, где хранились хлеб,
повидло и всякая еда. Кладовка находилась на внушительном расстоянии от
окна. Муравьиная тропа проходила по полу через всю гостиную. Это случилось
как раз в то время, когда я проводил эксперименты с муравьями. Я подумал
тогда: "Что я могу сделать, чтобы отвадить муравьев посещать мою кладовку,
не убивая их? И не используя яда, ведь я должен относиться к муравьям
гуманно!"
И вот что я сделал. Сначала я положил кусок сахара в шести или восьми
дюймах от их входа в комнату, о котором они еще не знали; затем я вновь
наладил свой транспорт для переброски муравьев; и как только муравей,
возвращавшийся с едой, попадал на мой маленький "транспорт", я переносил его
и сажал на кусочек сахара. Тех муравьев, которые еще только направлялись к
кладовке, но также попадали на мои бумажки, я тоже переносил к сахару. В
итоге, муравьи нашли дорогу от сахара к своей норке, и их новый след
приобретал все большую силу, в то время как старый все меньше и меньше
пользовался популярностью. Я знал, что по прошествии примерно получаса
старый след высыхает, а через час их уже не было в моей кладовке. Я не мыл
пол, я не делал ничего, только переносил муравьев.
ЧАСТЬ III
ФЕЙНМАН, БОМБА И ВОЕННОЕ ДЕЛО
"ВЗЫВАТЕЛЬ, КОТОРЫЙ ШИПИТ, НО НЕ ВЗРЫВАЕТСЯ"
(Глава в переводе М. Шифмана)
ТЕСТИРОВАНИЕ ИЩЕЙКИ
Во время моего пребывания в Лос-Аламосе, если у меня появлялось
свободное время, я часто навещал свою жену, которая лежала в госпитале в
Альбукерке. Это было в нескольких часах езды оттуда. Один раз я приехал к
ней, но попал не вовремя, и чтобы скоротать время, направился в больничную
библиотеку.
Я читал статью в "Науке" об ищейках и о том, как хорошо у них развито
обоняние. Авторы описывали различные эксперименты, которые проводили над
собаками - собака всегда опознавала того, кто до нее дотрагивался и тому
подобное - и я стал думать: это так замечательно, что ищейки обладают
превосходным нюхом и могут нападать на след людей, но чем же тогда хуже или
лучше люди?
Когда же подошло время посещения моей жены, я вошел к ней и сказал:
"Давай проведем эксперимент! Вот те бутылки из-под кока-колы, (там стояли
шесть упаковок пустых бутылок из-под кока-колы, которые она собиралась
выбросить) ведь ты не дотрагивалась до них несколько дней, так?"
"Так".
Я принес эти упаковки к ней поближе и сказал: "Хорошо. Сейчас я выйду,
ты возьмешь одну из бутылок, подержишь ее в руках пару минут, а потом
поставишь обратно. А я попробую угадать, какую из бутылок ты брала".
Итак, я вышел, а она взяла одну из бутылок, подержала ее в руках
какое-то время - значительное время, потому что я не ищейка! Согласно
статье, они могут вычислить тебя, если ты даже только дотронулся до нее.
Затем я вернулся, и это было абсолютно ясно! Мне не пришлось даже
нюхать их, потому что эта бутылка, конечно же, отличалась от других по
температуре. Ее можно было также просто определить по запаху. Как только я
поднес его к своему лицу, я сразу почувствовал отличие ее запаха: он был
влажнее и теплее. Эксперимент не сработал, потому что это было слишком уж
очевидно.
Тогда я посмотрел на книжную полку и сказал: "Ты ведь не заглядывала в
эти книги долгое время, да? Сейчас, когда я выйду, возьми какую-нибудь книгу
с полки, только открой ее и закрой, и снова поставь на место. И все".
Я снова вышел из комнаты. Она взяла книгу с полки, открыла ее, закрыла
и поставила обратно. Я зашел, и что же? Это было просто! Я лишь понюхал
книги. Это трудно объяснить, потому что мы обычно не используем слов для
объяснения подобных вещей. Я поднес каждую книгу к носу, понюхал какое-то
время, и уже мог сказать, какую из них она трогала. Она здорово отличалась
от других. Та книга, что стояла на полке давно, была сухой и пахла не
особенно интересно. Но книга, к которой недавно прикоснулась рука, издавала
особый запах и была чуточку влажной.
Мы провели еще ряд экспериментов, и я сделал открытие: если ищейки, в
действительности, обладают такими способностями, то люди не так уж
безнадежно неспособны, как они о себе думают. У людей лишь нос расположен не
так низко от земли!
(Я заметил, что моя собака может правильно указать, какой дорогой я
возвращался домой, особенно, если я был босой, и она обнюхивала подошвы моих
ног. Я пробовал делать следующее: я ползал на четвереньках по ковру, пытаясь
определить разницу в запахах там, где ходил, и где нет. И я понял, что это
невозможно. Собака умеет это делать гораздо лучше меня.)
Много лет спустя, когда я впервые приехал в Калтек, в доме профессора
Бахера проходила вечеринка, на которой собралось много гостей из Калтека. Не
знаю уж, как это случилось, но я рассказал им историю с обнюхиванием бутылок
и книг. Они не поверили не единому слову, поскольку все считали меня
выдумщиком. Тогда я продемонстрировал им это.
Мы осторожно сняли с полки восемь или девять книг, не дотрагиваясь до
них руками, и я вышел из комнаты. Трое разных людей выбрали себе по книге,
открыли их, закрыли и поставили обратно.
Я вошел, понюхал руки у каждого из присутствующих, понюхал книги (не
помню, что я делал сначала) и правильно определил все три книги, но ошибся в
их принадлежности одному из гостей.
Но они все еще не верили мне. Они думали, что это один из фокусов. Они
пытались вычислить, как же я это сделал. Существуют известные фокусы такого
рода, в которых у фокусника есть сообщник среди присутствующих, который дает
ему сигналы о том, что делать. Они пытались определить, кто из них является
моим сообщником. С тех пор я часто думаю, что так мог бы получиться хороший
карточный фокус: нужно вытащить колоду карт, попросить кого-нибудь выбрать
любую карту из колоды и положить ее обратно, в то время как фокусник
находится в другой комнате. Он говорит: "Сейчас я скажу тебе, какая это была
карта, потому что я ищейка: я обнюхаю все карты и скажу, какую из них ты
выбрал". Естественно, если нести всю эту ахинею, люди ни на минуту не
поверят, что именно так ты и собираешься поступить!
Руки у каждого человека пахнут совсем по-разному, вот почему собака так
легко определяет, кто до нее дотронулся. Сами можете попробовать! Все руки
имеют влажный запах; руки курильщиков пахнут совсем иначе, чем руки тех
людей, которые не курят; дамы часто пользуются различными духами и т. д. и
т. п. Если у кого-то в кармане лежат монеты, и он трогает их, этот запах
тоже сразу можно определить.
ЛОС-АЛАМОС СНИЗУ
Запись речи с Первых Ежегодных Чтений в Санта-Барбаре по Науке и
Обществознанию в Калифорнийском Университете Санта-Барбары в 1975 году.
"Лос-Аламос снизу" была одной из девяти лекций, опубликованных в сборнике
"Воспоминания о Лос-Аламосе: 1943-1945гг." // под редакцией Л. Бадаша и др..
сс. 105-132. 2-е изд.: Дордрехт, Голландия- "Паблишинг Компани", 1980.
( предшествующий отрывок в переводе М. Шифмана здесь отсутствует)
(...)
Случались и другие истории. И как в случае с дырой в заборе, я всегда
пытался обратить внимание на вещи не совсем впрямую. На одну вещь я хотел
обратить внимание. В самом начале у нас были невероятно важные секреты. Мы
обрабатывали множество материалов, относящихся к бомбе и к урану; мы
вычисляли, как все это будет работать и так далее. Вся эта информация
хранилась в деревянных бюро, которые запирались на обычные маленькие
серийные висячие замки. Конечно, были свои меры предосторожности: например,
прут, проходящий по всем ящикам вниз и скрепляющий замки, но от этого они не
переставали быть обыкновенными висячими замками. Дальше - больше! Можно было
достать содержимое из ящиков, даже не открывая их. Достаточно было только
заглянуть в ящик с обратной стороны. На дне каждого ящика находился
небольшой стержень, предназначенный для скрепления бумаг, а под ним -
длинный широкий зазор. Можно было вытягивать бумаги снизу, прямо через него.
Я все время пытался вскрывать замки, и я обратил внимание, что это
очень просто делается. С тех пор каждый раз на собрании я поднимался и
говорил: у нас такая важная и секретная информация и мы не должны хранить
ее, таким образом, нам нужны лучшие запоры. Однажды на собрании поднялся
Теллер и обратился ко мне: "Я не храню свои наиважнейшие секреты в моем
бюро, они хранятся в моей конторке с выдвижными ящиками. Разве это не
лучше?"
Я сказал: "Не знаю. Я не видел Вашей конторки".
Он сидел близко к кафедре, а я гораздо дальше, в самом конце зала. Пока
продолжалось собрание, я тихонько вышел, чтобы спуститься и посмотреть на
его конторку с выдвижными ящиками.
Мне даже не пришлось взламывать замок. Вместо этого я стал вытаскивать
бумаги из щели с обратной стороны ящика. Один лист тянулся за другим, как
будто я разматывал рулон туалетной бумаги. Так я опустошил весь ящик,
отложил бумаги в сторону и вернулся наверх.
Собрание только что закончилось, все выходили из зала. Я собрал
компанию свидетелей, догнал Теллера и сказал: "Кстати, можно посмотреть на
вашу конторку?"
"Конечно", - ответил он и показал мне свое бюро.
Я посмотрел и сказал: "Выглядит довольно мило. А можно посмотреть, что
вы в нем храните?"
"Буду очень рад показать вам, - сказал он, вкладывая ключ в замочную
скважину и открывая ящик, - если вы этого еще не видели".
Единственная неприятность в розыгрыше такого интеллектуала, как мистер
Теллер, была в том, что ему потребовалось слишком мало времени с момента,
когда он увидел, что что-то не так до момента, когда понял, что именно не
так. Я не успел даже толком получить удовольствие.
Некоторые проблемы, с которыми я сталкивался в Лос-Аламосе, были весьма
интересными. Одна из них была связана с тем, как обеспечить безопасность на
заводе в Окридже (Теннеси). Лос-Аламос собирался сделать атомную бомбу, но в
Окридже пытались отделить изотопы урана, - уран 238 и уран 235- которые были
взрывоспособными. Они только начинали получать бесконечно малые величины из
экспериментального 235, и в то же время проводили химические опыты. Там
намеревались создать большое предприятие, там же находились контейнеры с
веществом, которое очищали и снова очищали, чтобы подготовить к следующей
стадии обработки. (Нужно было пройти несколько стадий очистки) Вместе с тем
они пытались получить уран 235 экспериментальным путем с помощью
специального оборудования, Они пытались узнать, как испытывать его,
определить, сколько урана 235 содержится в веществе. Они никогда не
выполняли правильно инструкции, которые мы им посылали.
Наконец, Эмиль Зегре сказал, что единственная возможность поправить
дела - это поехать туда и посмотреть, что и как они на самом деле делают.
Армия ответила ему: "Нет, наша политика - хранить всю информацию в одном
месте, здесь, в Лос-Аламосе".
Специалисты из Окриджа не знали, для чего все это было предназначено,
они знали лишь, что они пытаются получить. Даже стоящие выше, и имеющие
представление о том, как вырабатывается уран, не представляли, насколько
могущественна бомба, и как она работает. Люди внизу вообще не знали, что они
делают. Армия хотела сохранить это в секрете. Никакая информация не должна
была туда просочиться. Но Зегре настаивал на том, что никакие испытания не
проводятся ими правильно и поэтому вся работа вылетает в трубу. Наконец, он
сам отправился посмотреть, что они делают. И как только он зашел внутрь, он
увидел, что они закручивают контейнер с водой - зеленой водой- раствором
соли (нитрата, кислоты) урана (uranium nitrate solution).
Он сказал: "Вы собираетесь держать его в таком виде до тех пор, пока он
в достаточной мере не очистится? Это вы собираетесь с ним делать?"
Они ответили: "Конечно! А разве что-то не так?"
"А он не взорвется?!", - заметил он.
Ха! Взорвется!
Потом армия заявила: "Видите ли, мы не должны были допустить утечку
какой-либо информации. Как же был нарушен этот запрет?"
Исключено, что армия догадывалась, сколько вещества нам понадобится,
чтобы изготовить бомбу - двадцать килограмм или сколько бы то ни было - но
они догадывались, что это большой материал и в очищенном виде он никогда не
мог бы находится на заводе, поэтому не было никакой опасности. Но они не
знали, что нейтроны оказывались во много раз эффективнее, когда были
помещены в воду. Если они находились в воде (они замедлялись и), достаточно
было десятой, нет, сотой доли от того исходного материала, чтобы дать ход
реакции, которая создала бы радиоактивность (reaction that makes
radioactivity). Это убивает людей вокруг, это очень опасно, но они не
уделяли никакого внимания тому, чтобы обезопасить себя.
Зегре получил телеграмму от Оппенгеймера: "Обойдите все предприятие.
Отметьте, где предполагается сосредоточить все материалы, и как они намерены
работать с ними. Мы тем временем вычислим, сколько материала необходимо
собрать вместе, чтобы получить взрыв".
Две группы начали работу. Группа Кристи работала над водным раствором,
а моя над сухим порошком в ящиках. Мы вычисляли, сколько материала можно
безопасно собирать (аккумулировать) вместе. Кристи собирался
проинформировать Окридж о наших делах, и мы должны были сделать то же самое.
Я с радостью передал Кристи все свои результаты, и хотел, было отправить его
одного. Но Кристи заболел пневмонией, и пришлось ехать мне.
Никогда прежде я не летал на самолете. Все секреты были закреплены на
моей спине в маленькой вещице. Самолеты в те дни были словно автобусы,
только остановки были значительно дальше. Я останавливал каждого, пока ждал
самолет.
За мной стоял парень, покручивая цепочкой. Он говорил что-то вроде:
"Должно быть, ужасно трудно в наши дни летать самолетами, не имея особых
преимуществ".
Я не мог противоречить и ответил: "Ну, не знаю. У меня есть
преимущества".
Он подождал немного и снова заявил: "Когда генералам куда-нибудь нужно,
они могут лететь вместо каждого третьего из нас".
"Все в порядке, - парировал я, - тогда я второй".
Возможно, он написал своему конгрессмену, если сам не был
конгрессменом, что-нибудь вроде: "Что они делают, посылая всюду этих зеленых
парней с преимуществами номера два во время войны?"
Все же я добрался до Окриджа и первое, что я сделал, - пошел на завод.
Я ничего не говорил, лишь осматривал все вокруг. Я понял, что ситуация была
даже хуже, чем докладывал Зегре, потому что он обнаружил контейнеры в
большом количестве в одной комнате, но не заметил множество таких же
контейнеров в другой, по ту сторону одной и той же стены. Если собрать
слишком много вещества вместе, оно начнет работать, понимаете?
Так я обошел все предприятие. У меня очень плохая память, но когда я
работаю интенсивно, моя оперативная память работает очень хорошо. Тогда я
могу запомнить такие безумные подробности, как: корпус номер 90-207,
контейнер номер такой-то и тому подобное.
Вечером я вернулся в свою комнату и все бродил по ней, объясняя себе,
где кроются все опасности и что нужно сделать, чтобы устранить их. Это
казалось просто. Нужно положить в раствор кадмий, чтобы он поглощал
нейтроны, находящиеся в воде и отделить контейнеры, чтобы они не были
расположены так близко друг от друга. Это безусловные правила.
На следующий день должно было состояться большое собрание. Я забыл
сказать, что прежде, чем я покинул Лос-Аламос, Оппенгеймер сказал мне: "На
собрании будут присутствовать люди, которые отвечают за техническую сторону
проекта в Окридже. Эти люди: мистер Джулиан Вебб, мистеры такой-то и
такой-то. Вы можете рассказать им все по обеспечению безопасности и, Будьте
уверены, они, действительно вас поймут".
Я спросил: "А что я буду делать, если их все-таки не будет на
собрании?"
Он ответил: "Тогда вы должны сообщить: Лос-Аламос не может нести
никакой ответственности за безопасность на заводе в Окридже, если...!"
Я испугался: "Вы полагаете, что я, Маленький Ричард, должен идти туда и
сообщить им ТАКОЕ?"
"Да, Маленький Ричард, вы пойдете туда и сделаете именно так!"
Я, действительно, быстро взрослел!
Мне достаточно было приехать, основное ядро компании уже было в сборе:
техники, которых я хотел увидеть, генералы и все, кто серьезно интересовался
этой проблемой. Это было хорошо, потому что завод мог взлететь на воздух,
если бы никто не уделил внимание этой проблеме.
Там был лейтенант Цумвальт, который взял меня под опеку. Он сообщил
мне, что полковник просил не говорить ничего о работе нейтронов во всех
подробностях, потому что такие вещи нужно сохранить от всех в секрете. Нужно
было сказать им только, что делать, чтобы сохранить безопасность.
Я ответил: "Я считаю невозможным потребовать от них исполнения ряда
правил, если они не поймут, как это действует. По моему мнению, это возможно
лишь в том случае, если я скажу им, ... и далее: Лос-Аламос не несет никакой
ответственности за безопасность на предприятии в Окридже, если они не будут
полностью информированы о том, как все это работает!"
Это было великолепно. Лейтенант привел меня к полковнику и повторил мое
замечание. Полковник сказал: "Дайте мне пять минут". Отошел к окну и стал
думать. В чем они хороши, так это в принятии решений. Я подумал: как
замечательно, что такая проблема - должна или не должна поступить на завод в
Окридже информация о том, как работает бомба - может быть решена и будет
решена в течение пяти минут. Я находился в предвосхищенном ожидании ответа
от этих военных, потому что сам никогда не сумел бы принять столь важного
решения в такой короткий срок.
Через пять минут он сказал: "Хорошо, мистер Фейнман, дерзайте!"
Я сел и рассказал им все о нейтронах и о том, как они работают,
ля-ля-ля, тра-та-та, о том, что слишком много нейтронов собрано вместе, о
том, что нужно хранить материал отдельно, о поглощающем кадмии, и что
медленные нейтроны более эффективны, чем быстрые нейтроны... Это все
казалось элементарным в Лос-Аламосе, а здесь они слышали об этом впервые,
так что я явился пред ними словно грандиозный гений.
В результате они решили собрать небольшую команду, чтобы провести свои
собственные вычисления того, как все это устроить. Они начали проектировать
завод заново. Там собрались все проектировщики: конструкторы, инженеры,
инженеры-химики; - все, кто мог сформировать новое предприятие, где материал
мог храниться отдельно и в безопасности.
Они попросили меня вернуться через несколько месяцев. И я вернулся как
раз тогда, когда инженеры завершили новый проект завода. Я должен был
осмотреть его.
Как осмотреть предприятие, которое еще не построено? Я не знал.
Лейтенант Цумвальт, который все время вертелся вокруг меня, потому что
должен был сопровождать меня всюду, привел меня в комнату, где находились
двое инженеров и длииииииннный стол, покрытый стопкой чертежей,
скопированных на голубую кальку, представляющих различные этажи
предполагаемого завода.
Я изучал черчение в школе, но не так уж хорошо читал чертежи со
светописных синих копий. Они развернули голубоватые чертежи и стали
объяснять мне все, полагая, что я гений. Теперь они избегали одной вещи -
накопления (аккумуляции) вещества на заводе. Раньше у них была проблема:
если во время работы испарителя (evaporator), который накапливает
(аккумулирует) вещество, захлопывается клапан, то там может скопиться
слишком много вещества, что приведет к взрыву. Они объяснили мне, что это
предприятие спроектировано так, что если захлопнется один клапан, ничего не
произойдет. Для угрозы взрыва их должно быть, по меньшей мере, два.
Затем они объяснили, как это все работает. Контейнер с тетрохлоридом
поступает сюда, uranium nitrate отсюда поступает туда, он циркулирует вниз и
вверх, проходит сквозь этаж, поднимается по трубам, поднимается дальше от
второго этажа, - блууууурп - проходит сквозь стопку чертежей на голубой
кальке, вниз - вверх, вниз - вверх, говорят слишком быстро, объясняют
очень-очень сложные технологии химического производства.
Я абсолютно ошеломлен. Хуже всего, что я совершенно не знаю, что
означают символы на чертежах. Там были обозначены какие-то вещи, которые
поначалу казались мне окнами - квадраты с крестиками посередине. Ими были
усеяны все эти проклятые чертежи. Я думал, что это окна. Но нет, они не
могли быть окнами, потому что не всегда оказывались по краям. Я захотел
спросить, что это такое.
Вы, возможно, оказывались в подобной ситуации, когда не могли спросить
о чем-то сразу. Если бы вопрос был задан в самом начале, все было бы в
порядке. Но потом, когда они уже столько всего сказали... Вы так долго
колебались. И если вы спросите об этом теперь, они скажут: "Зачем же мы
потратили столько времени впустую? О чем же вы раньше думали?"
Как-то надо было выбираться из этого положения, и у меня появилась
идея. А что, если это и были клапаны. Я ткнул пальцем в один из таинственных
маленьких крестиков в середине одного из чертежей на странице номер три и
сказал: "А что произойдет, если этот клапан захлопнется? (valve gets stuck)"
Я рассчитывал, что они ответят: "Это не клапан, сэр, это окно".
Один посмотрел на другого и сказал: "Ну, если этот клапан захлопнется
... ..." И он опять отправился бродить по чертежу вверх и вниз, вверх и
вниз, и другой следом за ним, вверх и вниз, вперед и назад, назад и вперед.
И они все время смотрели друг на друга. Они повернулись ко мне, открыли рты,
точно изумленные рыбы и сказали: "Вы абсолютно правы, сэр!"
Они свернули свои чертежи и ушли, а мы вышли вслед за ними. Мистер
Цумвальт, который непрестанно следовал за мной, сказал: "Вы гениальны! Я
понял, что вы гений еще в тот раз, когда вы впервые пришли на завод, а на
следующее утро сказали им об испарителе С-21 в корпусе 90-207. Но то, что вы
сделали только что - фантастика! Я хочу знать, как вам это удалось".
Я рассказал ему, что пытался узнать, так ли обозначаются клапаны на
чертеже.
Была еще одна проблема, с которой мне пришлось столкнуться. Мы должны
были делать множество вычислений и делали мы их на вычислительных машинах
Марчанта. Кстати, это поможет вам представить, на что был похож Лос-Аламос:
Компьютеры Марчант - это ручные калькуляторы с числами. Вы нажимаете на них,
и они умножают, делят, считают, но не так просто, как это можно сделать
сегодня. В них все время ломалась механика, и приходилось отправлять машины
обратно на завод, чтобы их починили. Очень быстро можно было сойти с ума от
этих машин. Некоторые из нас стали разбирать их сами (этого делать не
рекомендовалось. В правилах было сказано: "В случае самостоятельного снятия
корпуса не гарантируется..."). Но мы все же их разбирали и получили
несколько уроков о том, как можно исправлять эти машины. Мы совершенствовали
наше мастерство все больше и все лучше и качественней исправляли неполадки.
Когда мы наталкивались на что-то слишком сложное, мы отсылали машины на
завод, но простые неисправности устраняли самостоятельно. Обычно этой
работой со всеми компьютерами занимался я и еще один парень из механического
цеха, который разбирался в пишущих машинках.
Как-то мы решили большую проблему. Нужно было точно вычислить, что
происходит во время имплозии бомбы (сколько именно выделяется при этом
энергии и все такое прочее), но для этого требовалось гораздо больше
вычислительных мощностей, чем те, какими располагали мы. Умный парень по
имени Стэнли Франкель догадался, что это возможно сделать на Ай-Би-Эм.
Компания Ай-Би-Эм производила машины для деловых надобностей. Это были
арифмометры, называемые табуляторами - для распечатки итоговых сумм,
мультиплексоры (multipliers), куда можно было вставить перфокарту, с которой
они считывали и перемножали два числа, а также сортировочные машины,
коллаторы? (collators) и т. д.
Франкель выработал прекрасную программу. Если у нас в комнате будет
достаточное количество таких машин, мы можем брать перфокарты и пускать их
по кругу (проводить через цикл = put them through a cycle). Каждый, кто
занимался цифровыми вычислениями, точно знает, о чем я говорю, но тогда это
было что-то новенькое - поточное производство с помощью машин. Мы делали это
на арифмометрах. Обычно можно было перешагнуть какую-то ступень, делая все
самостоятельно, но этот процесс был другим. Сначала вы идете к арифмометру,
затем к мультиплексору, затем снова к арифмометру и так далее. Итак,
Франкель спроектировал эту систему и заказал машины у Ай-Би-Эм Компании,
поскольку, мы считали, что это будет наилучшей помощью в решении наших
проблем.
Мы нуждались в человеке, который бы чинил наши машины и следил бы за их
работой. Армия была всегда готова направить к нам такого человека, но он
почему-то медлил появляться, в то время как мы всегда спешили и ничего не
успевали. Что бы мы ни делали, мы старались сделать настолько быстро,
насколько это было возможно. Для нашего особого случая мы выработали
последовательность всех вычислительных операций, которые предполагалось
выполнять с помощью машин: перемножить одно, затем сделать другое, вычесть
третье. Затем мы сделали программу, но у нас не было машины, чтобы
опробовать и проверить ее. Так мы начали работу, задействовав девушек. У
каждой было по Марчанту: у одной - мультиплексор, у другой - арифмометр.
Все, что делала первая- это возводила в куб числа на перфокарте и передавала
ее следующей.
Таким образом, мы проходили весь цикл до тех пор, пока не начинали
сходить с ума. Выяснилось, что скорость, с которой можно было это делать,
намного превышала ту скорость, с которой мог бы работать один человек, если
бы взялся в одиночку пройти все стадии вычисления. Мы достигли такой
скорости в вычислениях с помощью нашей системы, что она приближалась к
скорости вычисления машин Ай-Би-Эм. Различие было лишь в том, что Ай-Би-Эм
могли работать без устали в три смены, а девушки уставали через определенное
время.
В конце концов, мы совсем съехали с катушек от этого процесса, но тогда
привезли Ай-Би-Эм, а механика, который бы следил за ними, так и не прислали.
Это были самые сложные машины самых современных технологий тех дней. Большие
корпуса поступали по частям с множеством проводов и инструкций на чертежах,
указывающих на порядок их сбора. Стен Франкель, я и еще один парень стали их
собирать и тут начались наши неприятности. Самой большой бедой было
постоянное осознание того, что мы можем что-нибудь сломать!
Некоторые из них нам удалось составить правильно, и они работали, а
некоторые не работали, потому что были составлены неверно. Когда я все-таки
начал работу на одном из мультиплексоров, я увидел погнутую деталь внутри,
но побоялся ее выпрямлять, потому что она могла сломаться. Нам все время
говорили: как бы ваши старания не привели к необратимым последствиям. Когда
же, наконец, появился механик, он наладил машины, до которых мы не успели
еще добраться, и все заработало. Но он никак не мог справиться с той
машиной, которую собрал я. Она была последней. Спустя три дня он все еще
возился с ней.
Я подошел и сказа: "Я видел там погнутую деталь".
Он ответил: "Естественно. Она и должна там быть". Хорошо, что я не
взялся ее выпрямлять!
Мистер Франкель, тот самый, кто начал разрабатывать эту программу, стал
страдать компьютерной болезнью. Те, кто теперь работает с компьютерами,
знают, что это такое. Это очень серьезный недуг и он довольно сильно мешает
работе. Беда заключается в том, что вы начинаете играть с компьютером. Это
так увлекательно. Перед вами эти кнопки! С четными числами вы можете делать
одно, с нечетными - другое, и очень скоро вы можете делать с машиной
множество занятных вещей, если вы достаточно сообразительны.
Через какое-то время вся система полетела к чертям. Франкель не обращал
ни на что внимания и не следил за чьей-либо работой. Система вдруг стала
работать очень медленно, в то время как он сидел в той же комнате и пытался
заставить табулятор автоматически распечатывать котангенс от X. Машина
начала печатать, вывела колонку вычислений, а потом - битс битс битс - весь
стол оказался завален бесконечно вылезающими распечатками автоматических
расчетов одной и той же операции.
Абсолютно бесполезное действие. Все наши столы были сплошь покрыты
котангенсами. Но если вы когда-либо работали за компьютером, вы понимаете
эту болезнь- наслаждение тем, как много вы можете сделать. Но он подхватил
эту болезнь с самого начала - бедный парень, который придумал что-то
новенькое. Я всеми силами старался избежать этой болезни
Меня попросили остановить работу, которую я делал со своей группой и
взять группу, работающую на Ай-Би-Эм. Это была хорошая группа, несмотря на
то, что мы решили лишь три проблемы за девять месяцев.
Проблема была в том, что этим ребятам никто ничего не рассказывал.
Армия собирала их по всей стране для проекта, названного Особый Инженерный
Отдел. Это были умные ребята с высшим образованием и инженерными
способностями. Их распределяли в Лос-Аламос, селили в казармах и ничего им
не говорили.
Потом они приходили на работу и все, что должны были делать - это
работать за машинами Ай-Би-Эм, набивая цифры, в которых ничего не понимали.
Никто не говорил им, что они означают. Процесс продвигался очень медленно. Я
сказал, что нужны, по крайней мере, три техника, которые знали бы, что
происходит. Оппенгеймер поговорил со службой безопасности и получил для меня
специальное разрешение на проведение лекции о том, чем же мы тут занимаемся.
Все были крайне возбуждены: "Мы видим, что здесь происходит! Мы тоже
участвуем в войне!" Они знали, что значили эти цифры. Если давление
поднимается, то, соответственно, будет выделяться больше энергии и т. д. и
т. п. Они знали, что они делают.
Все полностью изменилось! Они сами стали изобретать пути и возможности,
чтобы делать работу лучше. Они совершенствовали программы. Они работали по
ночам. В ночные смены они не нуждались в контроле и помощи, они вообще ни в
чем не нуждались. Они все понимали, и сами сделали несколько программ, по
которым мы потом работали.
Мои ребята прекрасно влились в работу. Все, что нужно было для этого
сделать - это сказать им, чем они тут занимались. Раньше им требовалось
девять месяцев, чтобы решить три задачи, теперь они решали девять задач за
три месяца. Они работали почти в десять раз быстрее.
Был один секрет, с помощью которого мы решали все наши задачи. Задачи
состояли из груды перфокарт, которые должны были пройти определенный цикл:
сначала сложение, потом умножение - и так они проходили через ряд машин в
комнате. Это было медленно, поскольку их передавали и передавали по кругу.
Но мы придумали способ закладывать серию разноцветных карточек в один и тот
же цикл, но в разные его фазы. Так мы могли решать две или три задачи
одновременно.
Но мы столкнулись с другой проблемой. Незадолго до конца войны, перед
тем, как мы должны были проводить испытания в Альбукерке, у нас возник
вопрос: сколько энергии может быть выделено? Мы высчитывали это выд...
