Возвращение Дон Кихота
страница №2
...ворите, что в шахтеров вселился бес; говорите, что онианархисты и предатели; говорите, что они богохульники и безумцы. Но не
говорите, что у них неспокойно. Это слово выдает то, что кроется в вашем
сердце. Вещь эта - очень старая, имя ей - рабство.
- Поразительно, - сказал Уистер.
- Правда? - сказала Розамунда. - Потрясающе!
- Нет, это очень просто, - сказал синдикалист. - Представьте, что не в
шахте, а в погребе работает человек. Представьте, что он целый день рубит
уголь, и вы его слышите. Представьте, что вы платите ему; и честно думаете,
что ему этого хватает. Вы тут курите или играете на рояле и слышите его,
пока не наступает тишина. Быть может, ей и следовало наступить... быть может,
не следовало... но неужели вы не видите, никак не видите, что значат ваши
слова: "Мир, мир, смятенный дух!"?
- Очень рад, что вы читали Шекспира, - любезно сказал Уистер.
Но Брейнтри этого не заметил.
- Непрерывный стук в подвале на минуту прекратился, - говорил он. -
Что же скажете вы человеку, который там, во тьме? Вы не скажете: "Спасибо,
ты работал хорошо". Вы не скажете: "Негодяй, ты работал плохо". Вы скажете:
"Успокойся. Продолжай делать то, что тебе положено. Не прерывай мерного
движения, ведь оно для тебя - как дыханье, как сон, твоя вторая природа.
"Продолжай", как выразился Бог у Беллока. Не надо беспокойства".
Пока он говорил - пылко, но не яростно, - он все яснее замечал, что
новые и новые лица обращаются к нему. Взгляды не были пристальными или
невежливыми, но казалось, что толпа медленно идет на него. Он видел, что
Мэррел с печальной улыбкой глядит на него поверх сигареты, а Джулиан Арчер
бросает настороженные взгляды, словно боится, как бы он не поджег замка. Он
видел оживленные и наполовину серьезные лица разных дам, всегда ожидающих
происшествия. У тех, кто стоял поближе, лица были смутными и странными; но
в углу, подальше, очень отчетливо выделялось бледное и возбужденное лицо
худенькой художницы, мисс Эшли. Она за ним наблюдала.
- Человек в подвале вам чужой, - говорил он. - Он вошел туда, чтобы
сразиться с черной глыбой, как сражаются с диким зверем или со стихией.
Рубить уголь в подвале - трудно. Рубить уголь в шахте - опасно. Дикий зверь
может убить того, кто войдет в его берлогу. Битва с этим зверем не дает ни
отдыха, ни покоя. Бьющийся с ним борется с хаосом, как путешественник,
прокладывающий путь в тропическом лесу.
- Мистер Хэнбери, - сказала, улыбаясь, Розамунда, - только что оттуда
вернулся.
- Прекрасно, - сказал Брейнтри. - Но если он больше туда не поедет, вы
не скажете, что среди путешественников неспокойно.
- Молодец! - весело сказал Хэнбери. - Здорово это вы.
- Разве вы не видите, - продолжал Брейнтри, - что мы для вас -
механизм, и вы замечаете нас лишь тогда, когда часы остановятся?
- Кажется, я вас понимаю, - сказала Розамунда, - и не забуду этого.
И впрямь, она не была особенно умной, но принадлежала к тем редким и
ценным людям, которые никогда не забывают того, что они усвоили.
Глава 5. ВТОРОЕ ИСПЫТАНИЕ ДЖОНА БРЕЙНТРИ
Дуглас Мэррел знал свет. Точнее, он знал свой круг, а тяга к дурному
обществу не давала ему подумать, что он знает мир. Тем самым он хорошо
понимал, что случилось. Брейнтри загнали сюда, чтобы он смутился и
замолчал; однако именно здесь он разговорился. Быть может, к нему отнеслись
как к чудищу или к дрессированному зверю, - пресыщенные люди тянутся ко
всему новому; но чудище имело успех. Брейнтри говорил много, но был не
наглым, а всего лишь убежденным. Мэррел знал свет; и знал, что те, кто
много говорит, редко бывают наглыми, ибо не думают о себе.
Сейчас Мэррел знал, что будет. Глупые уже сказали свое слово - те, кто
непременно спросит у исследователя полярных стран, понравился ли ему
Северный полюс, и рады бы спросить у негра, каково быть черным. Старый
делец неизбежно должен был заговорить о политической экономии со всяким,
кто покажется ему политиком. Старый осел, то есть Уистер, неизбежно должен
был прочесть лекцию о великих викторианцах. Самоучка легко показал им, что
он ученей их.
Теперь начиналась следующая фаза. Брейнтри заметили люди другого рода:
светские интеллектуалы, не говорящие о делах, беседующие с негром о погоде,
завели с синдикалистом спор о синдикализме. После его бурной речи
послышался мерный гул, и тихоголосые джентльмены стали задавать ему более
связные вопросы, нередко находя более серьезные возражения. Мэррел
встряхнулся от удивления, услышав низкий, гортанный голос лорда Идена,
надежно хранившего столько дипломатических и парламентских тайн. Он почти
никогда не говорил, но сейчас спросил Брейнтри:
- Вам не кажется, что древние кое в чем правы - Аристотель и прочие?
Быть может, должен существовать класс людей, работающих на нас в подвале?
Черные глаза его собеседника загорелись не гневом, а радостью - он
понял, что его поняли.
- Вот это дело! - сказал он. Многим показалось, что слова его столь же
наглы, как если бы он сказал премьеру: "Ну и чушь!" Но старый политик был
умен и понял, что его похвалили.
- Если вы примете эту точку зрения, - продолжал Брейнтри, - вы не
вправе сетовать на то, что люди, которых вы от себя отделяете, с вами не
считаются. Если действительно есть такой класс, стоит ли дивиться, что он
обладает классовым сознанием?
- Мне кажется, и другие имеют право на классовое сознание, - с улыбкой
сказал Иден.
- Вот именно, - заметил Уистер самым снисходительным тоном. -
Аристократ, благородный человек, как говорит Аристотель...
- Позвольте, - с некоторым раздражением прервал Брейнтри. - Я читал
Аристотеля в дешевых переводах, но я его читал. А вы все долго учите
греческий и не берете в руки греческой книги. Насколько я понимаю, у
Аристотеля благородный человек - довольно наглый тип. Но нигде не сказано,
что он - аристократ в вашем смысле слова.
- Совершенно верно, - сказал Иден. - Но самые демократические греки
признавали рабство. По-моему, можно привести гораздо больше доводов в
защиту рабства, чем в защиту аристократии.
Синдикалист почти радостно закивал. Элмерик Уистер растерялся.
- Вот я и говорю, - сказал Брейнтри. - Если вы признаете рабство, вы
не можете помешать рабам держаться друг за друга и думать иначе, чем вы.
Как воззовете вы к их гражданским чувствам, если они - не граждане? Я -
один из них. Я - из подвала. Я представляю здесь мрачных, неотесанных,
неприятных людей. Да, я из них, и сам Аристотель не отрицал бы, что я
вправе защищать их.
- И вы их защищаете прекрасно, - сказал Иден.
Мэррел мрачно улыбнулся. Мода разгулялась вовсю. Он узнавал все
признаки, сопровождающие перемену общественной погоды, обновившей атмосферу
вокруг синдикалиста. Он даже слышал знакомые звуки, наносящие последний
штрих - воркующий голос леди Бул: "... в любой четверг... будем так рады..."
По-прежнему улыбаясь, Мэррел повернулся и направился в угол, где
сидела Оливия. Он видел, что губы у нее сжаты, а темные глаза опасно
блестят; и сказал ей с участием:
- Боюсь, что наша шутка вышла боком. Мы думали, он медведь, а он
оказался львом.
Она подняла голову и вдруг улыбнулась сияющей улыбкой.
- Он перещелкал их как кегли! - воскликнула она. - Он даже Идена не
испугался.
Мэррел глядел на нее, вниз, и на его печальном лице отражалось
смущение.
- Удивительно, - сказал он. - Вы как будто гордитесь вашим протеже.
Поглядев еще на ее неисповедимую улыбку, он добавил:
- Да, женщин я не понимаю. Никто их не понимает. Видимо, опасно и
пытаться. Но если вы разрешите мне высказать догадку, дорогая Оливия, я
замечу, что вы не совсем честны.
И он удалился, как всегда - добродушно и невесело. Гости уже
расходились. Когда ушел последний, Дуглас Мэррел помедлил у выхода в сад и
пустил последнюю парфянскую стрелу.
- Я не понимаю женщин, - сказал он, - но мужчин я немного понимаю.
Теперь вашим ученым медведем займусь я.
Усадьба лорда Сивуда была прекрасна и казалась отрезанной от мира;
однако она отстояла всего миль на пять от одного из черных и дымных
провинциальных городов, внезапно выросших среди холмов и долин, когда карта
Англии покрылась заплатками угольных копей. Этот город, сохранивший имя
Милдайка, уже достаточно почернел, но еще не очень разросся. Связан он был
не столько с углем, сколько с побочными продуктами, вроде дегтя; в нем было
множество фабрик, обрабатывающих этот ценный продукт. Джон Брейнтри жил на
одной из самых бедных улиц и считал это неудобным, но единственно уместным,
ибо его политическая деятельность главным образом в том и состояла, чтобы
связать профессиональный союз шахтеров как таковых с маленькими
объединениями, возникшими в побочных отраслях. К этой улице и повернулся он
лицом, повернувшись спиной к большой усадьбе, в которой так странно и так
бесцельно побывал. Поскольку Иден и Уистер и прочие шишки (как он их назвал
бы) укатили в собственных машинах, он особенно гордился тем, что направился
сквозь толпу к смешному сельскому омнибусу, совершавшему рейс между
усадьбой и городом. Он влез на сиденье и с удивлением увидел, что Дуглас
Мэррел лезет вслед за ним.
- Не поделитесь ли омнибусом? - спросил Мэррел, опускаясь на скамью
прямо за единственным пассажиром, ибо никто больше этим транспортом не
ехал. Оба они оказались на передних сиденьях, и вечерний ветер подул им в
лицо, как только омнибус тронулся. По-видимому, это пробудило Брейнтри от
забытья, и он вежливо кивнул.
- Понимаете, - сказал Мэррел, - хочется мне посмотреть на ваш угольный
подвал.
- Вы не хотели бы, чтоб вас там заперли, - довольно хмуро отвечал
Брейнтри.
- Да, я предпочел бы винный погреб, - признал Мэррел. - Другой вариант
вашей притчи: пустые и праздные кутят наверху, а упорный звук выбиваемых
пробок напоминает им, что я неустанно тружусь во тьме... Нет, правда, вы
очень верно все сказали, и мне захотелось взглянуть на ваши мрачные
трущобы.
Элмерик Уистер и многие другие сочли бы бестактным напоминать о
трущобах тому, кто беднее их. Но Мэррел бестактным не был и не ошибался,
когда говорил, что немного понимает мужчин. Он знал, как болезненно
самолюбивы самые мужественные из них. Он знал, что синдикалист до безумия
боится снобизма, и не стал говорить об его успехе в гостиной. Причисляя его
к рабам в подвале, он поддерживал его достоинство.
- Тут все больше делают краски, да? - спросил Мэррел, глядя на лес
фабричных труб, медленно выраставший из-за горизонта.
- Тут обрабатывают угольные отбросы, - отвечал Брейнтри. - Из них
делают красители, краски, эмали и тому подобное. Мне кажется, при
капитализме побочные продукты важнее основных. Говорят, ваш Сивуд нажил
миллионы не столько на угле, сколько на дегте - вроде бы из него делают
красную краску, которой красят солдатские куртки.
- А не галстуки социалистов? - укоризненно спросил Мэррел. - Джек, я
не верю, что свой вы покрасили кровью знатных. Никак не представлю, что вы
только что резали нашу старую знать... Потом, меня учили, что у нее кровь
голубая. Вполне возможно, что именно вы - ходячая реклама красильных
фабрик. Покупайте наши красные галстуки. Все для синдикалиста. Джон
Брейнтри, маститый революционер, пишет: "С тех пор, как я ношу..."
- Никто не знает, Дуглас, откуда что берется, - спокойно сказал
Брейнтри. - Это и называется свободой печати. Может быть, мой галстук
сделали капиталисты; может быть, ваш соткали людоеды.
- Из миссионерских бакенбардов, - предположил Мэррел. - А вы
миссионерствуете у этих рабочих?
- Они трудятся в ужасных условиях, - сказал Брейнтри. - Особенно
бедняги с красильных, они просто гибнут. Мало-мальски стоящих союзов у них
нет, и рабочий день слишком велик.
- Да, много работать нелегко, - согласился Мэррел. - Трудно жить на
свете... Верно, Билл?
Быть может, Брейнтри немного льстило, что Мэррел зовет его Джеком; но
он никак не мог понять, почему он назвал его Биллом. Он чуть было об этом
не спросил, когда странные звуки из темноты напомнили ему, что он забыл еще
об одном человеке. По-видимому, Уильямом звался кучер, судя по ответному
ворчанию, согласный с тем, что рабочий день пролетариата слишком долог.
- Вот именно, Билл, - сказал Мэррел. - Вам-то повезло, особенно
сегодня. А Джордж будет в "Драконе"?
- Уж конечно, - медленно выговорил кучер, услаждаясь пренебрежением. -
Быть-то он будет, да что с того... - И он замолк, словно посещение "Дракона"
под силу даже Джорджу, но утешения в этом мало.
- Он там будет, и мы там будем, - продолжал Мэррел. - Не поминайте
старого, Билл, выпейте с нами. Покажите, что не обиделись за чучело.
Честное слово, я только просил его подвезти.
- Ну что вы, сэр!.. - заворчал благодушный Билл в порыве милосердия. -
Выпить можно...
- То-то и оно, - сказал Мэррел. - Вот и "Дракон". Надо кому-нибудь
туда пойти и разыскать Чарли.
Подбодрив таким образом общественный транспорт, Мэррел скатился с
верхушки омнибуса. Упал он на ноги, извернувшись на лету и оттолкнувшись от
подножки. Потом он так решительно протиснулся сквозь толпу в ярко
освещенный кабак, названный "Зеленым драконом", что спутники его двинулись
за ним. Кучер, чье имя было Уильям Понд, собственно, и не упирался;
демократический же Брейнтри шел неохотно, всячески показывая, что ему все
равно. Он не был ни трезвенником, ни ханжой и с удовольствием выпил бы пива
в придорожном кабачке. Однако "Дракон" стоял в предместье промышленного
города и не был ни кабачком, ни таверной, ни даже одним из тех жалких
заведений, которые зовутся кафе. Это был именно кабак - место, где честно и
открыто пьют бедняки. Переступив через порог, Брейнтри понял, что такого он
не видел, не слышал, не трогал, не нюхал за все пятнадцать лет, отданные
агитации. Здесь было что понюхать и послушать, но далеко не все ему
хотелось бы тронуть или попробовать на вкус. В кабаке было жарко, тесно и
очень шумно, ибо говорили все сразу, причем никто не обращал внимания на
то, слушают его или нет. Говорили все с большим пылом, но понять он не мог
почти ни слова, как если бы посетители "Дракона" ругались по-голландски или
по-португальски. Время от времени одно из загадочных выражений вызывало
отповедь из-за стойки: "Ну, ты, полегче!.." - и провинившийся, видимо, брал
свои слова обратно. Мэррел пошел к стойке, кивая направо и налево, постучал
медяками по дереву и спросил чего-то на четверых.
Если в этом шуме и хаосе был центр, находился он там же, - люди более
или менее тянулись к человечку, стоявшему как раз у стойки, и не потому,
что он говорил, а потому что говорили о нем. Все над ним подшучивали,
словно он погода, или военное министерство, или другой признанный объект
сатиры. Чаще всего его спрашивали прямо: "Что, скоро женишься, Джордж?", но
отпускали замечания и в третьем лице, вроде "Джордж все с девчонками
гуляет" или "Джордж совсем в Лондоне пропадет". Брейнтри заметил, что все
острили безобидно и добродушно. Более того, сам Джордж ничуть не обижался и
не удивлялся тому, что по неведомой причине стал человеком-мишенью. Был он
толстенький, какой-то сонный, стоял полузакрыв глаза и блаженно улыбался,
словно нарадоваться не мог этой странной популярности. Фамилия его была
Картер, он держал неподалеку зеленную лавочку. Почему именно он, а не кто
иной, должен был жениться или пропасть в Лондоне, Брейнтри не понял за два
часа и не понял бы за десять лет. Просто он, словно магнит, притягивал все
шутки, которые без него болтались бы в воздухе. Говорили, что он тоскует,
когда им не занимаются. Брейнтри не разгадал его загадки, но нередко
вспоминал о нем много позже, когда при нем говорили о жестокой толпе,
потешающейся над чужаками и чудаками.
Тем временем Мэррел снова и снова подходил к стойке и болтал с
девицей, сделавшей все, чтобы ее волосы походили на парик. Потом он затеял
с кем-то бесконечный спор о том, выиграет ли какая-то лошадь, или какой-то
номер, или что-то еще. Спор двигался медленно, ибо собеседники повторяли
каждый свое с возрастающим упорством. При этом они были весьма учтивы, но
беседе их несколько мешал очень высокий, тощий человек с обвисшими усами,
пытавшийся передать дело на рассмотрение Брейнтри.
- Я джентльмена сразу вижу, - говорил он. - А как увижу, так спрошу...
так и спрошу, раз он джентльмен...
- Я не джентльмен, - наконец гордо ответил Брейнтри.
Длинный человек ласково склонился над ним, словно успокаивая ребенка.
- Что вы, что вы, сэр, - увещевал он. - Я его сразу вижу... вот вы нам и
скажите...
Брейнтри встал и сразу налетел на рослого землекопа, обсыпанного
чем-то белым, который вежливо извинился и сплюнул на посыпанный опилками
пол.
Ночь была как страшный сон. Джону Брейнтри она казалась бесконечной,
бессмысленной и до безумия однообразной. Мэррел угощал кучера в одном
кабаке за другим. Выпили они немного, гораздо меньше, чем выпивает в
одиночестве склонный к портвейну вельможа или ученый; зато они пили под шум
и шутки и спорили без конца в прямом смысле этих слов, ибо никакого конца у
таких споров не могло быть. Когда шестой кабак огласился криком: "Пора!" и
посетителей вытолкали, а ставни закрыли, неутомимый Мэррел пошел обходом по
кофейням, с похвальным намерением как следует протрезветь. Здесь он ел
толстые сандвичи и пил светло-бурый кофе, по-прежнему споря с ближними о
лошадях и спорте. Заря занималась над холмами и бахромой фабричных труб,
когда Джон Брейнтри вдруг обернулся к приятелю и властно сказал:
- Дуглас, не доигрывайте вашей притчи. Я всегда знал, что вы умны, а
теперь я начинаю понимать, как вашей породе удавалось так долго вертеть
целой нацией. Но я и сам не очень глуп, я знаю, что вы хотите сказать. Вы
не сказали этого сами, за вас сказали сотни других. "Да, Джон Брейнтри, -
сказали вы, - ты можешь поладить со знатью, а вот с чернью тебе не
поладить. Ты целый час болтал в гостиной о Шекспире и витражах. Потом
провел ночь в трущобах. Скажи мне, кто из нас лучше знает народ?"
Мэррел молчал, и Брейнтри заговорил снова:
- Лучшего ответа вы дать не могли, и я на него отвечать не стану. Я
мог бы рассказать вам, почему мы чуждаемся таких вещей больше, чем вы. Вам
с ними шутки шутить, а мы должны победить их. Но пока я скажу одно: я понял
и не обиделся на вас.
- Я знаю, что вы не сердитесь, - отвечал Мэррел. - Наш приятель был
неосторожен в выражениях, но он ведь прав, вы - джентльмен. Что ж, будем
надеяться, что это моя последняя шутка.
Однако надежды его не оправдались. Когда он возвращался в дом через
сад, он увидел у стены библиотечную лестницу. Он остановился, и его
добродушное лицо стало почти суровым.
Глава 6. МЭРРЕЛ ИДЕТ ЗА КРАСКАМИ
Мэррел глядел на лестницу, и в его сознании, медленно освобождавшемся
от пиршественных паров, возникла догадка об еще одном результате ночной или
научной экспедиции. Он вспоминал, что в такой же самый час, когда на траве
лежали длинные тени и слабо розовела заря, он бросил живопись, чтобы
охотиться на библиотекаря. Библиотекаря он загнал на самый верх полки; а
лестница стояла в саду, словно старая утварь, вся в каплях утренней росы, и
пауки уже оплетали ее серебряной пряжей. Что случилось, почему лестница
здесь? Он вспомнил шутки Джулиана Арчера, лицо его передернулось, и он
вбежал в библиотеку.
Сперва ему показалось, что длинная, высокая комната, уставленная
книгами, совершенно пуста. Но вскоре он увидел высоко, в том уголке, куда
полез библиотекарь за французскими книгами, голубое светящееся облачко. Он
всмотрелся и разглядел, что лампочка еще горит, а туман, ее окружающий,
состоит из клубов дыма, ибо тот, кто сидит там, курит очень давно, наверное
- целые сутки. Тогда Мэррел разглядел длинные ноги, свисающие с насеста, и
понял, что Майкл Херн просидел наверху от зари до зари. К счастью, у него
были сигареты; но еды у него не было. "Господи, - пробормотал Мэррел, - он
с голоду умирает! А как же он спал? Если бы он заснул, он бы свалился".
И Мэррел тихонько окликнул библиотекаря, как окликают ребенка,
играющего у обрыва.
- Все в порядке, - сказал он. - Я принес лестницу.
Библиотекарь кротко взглянул на него поверх книги и спросил:
- Вы хотите, чтобы я спустился?
Тогда и увидел Мэррел последнее чудо этих суток. Не дожидаясь
лестницы, Майкл Херн проворно спустился по полкам, как по ступенькам, и
спрыгнул на пол. Правда, на полу он пошатнулся.
- Вы спрашивали Гэртона Роджерса? - сказал он. - Какой интересный
период!
Мэррел редко пугался, но тут ему стало страшновато. Он поглядел
бессмысленно на библиотекаря и повторил: "Период? Какой период?"
- Ну, - отвечал Херн, полузакрыв глаза, - можно считать, что
интереснее всего - от тысяча восьмидесятого года до тысяча двести
шестидесятого. А вы как думаете?
- Я думаю, что нелегко столько голодать, - сказал Мэррел. - Господи,
вы же совсем извелись! Неужели вы вправду просидели там... два столетия?
- Я чувствовал себя как-то смешно, - признался библиотекарь.
- У меня другое чувство юмора, - сказал Мэррел. - Вот что, пойду
принесу вам поесть. Слуги еще спят, но мой приятель, точильщик, показал
мне, как лазать в кладовую.
Он выбежал из комнаты и вернулся очень скоро с полным подносом, на
котором главное место занимали бутылки.
- Древний британский сыр, - говорил он, расставляя еду на книжной
этажерке, - холодная курица, зажаренная не раньше тысяча триста девяностого
года. Любимое пиво Ричарда I. Ветчина по-трубадурски. Ешьте скорей! Честное
слово, люди ели и пили в любую эпоху.
- Мне столько пива не выпить, - сказал Херн. - Еще очень рано.
- Нет, очень поздно, - сказал Мэррел. - Я тоже с вами выпью, я только
что с пира. Лишний стаканчик не повредит, как поется в старой
провансальской песне.
- Право, - сказал Херн, - я не совсем понимаю...
- И я не понимаю, - отвечал Мэррел, - но я тоже сегодня не ложился.
Занимался научными исследованиями. Не ваш период, другой, да он и без меня
описан, социология, знаете, то да се. Вы уж простите, что немного осовел. Я
все думаю, неужели один период так отличается от другого?
- Ах ты Господи, - возрадовался Херн, - именно это я и чувствую!
Средние века удивительно похожи на мою эпоху. Как интересно это превращение
царских или королевских слуг в наследственную знать! Вам не кажется, что вы
читаете об изменениях, происшедших после нашествия Замула?
- Еще бы не казалось!.. - ответил Мэррел. - Ну, теперь вы нам все
объясните про этих трубадуров.
- Да, но вы и ваши друзья сами их изучили, - сказал библиотекарь. - Вы
давно ими занимаетесь, только я не совсем пойму, почему вас увлекли
трубадуры. На мой взгляд, труверы подошли бы здесь больше.
- Привычка, понимаете ли, - ответил Мэррел. - Все привыкли, что
серенаду поет трубадур. А если в саду заметят трувера, полицию позовут, кто
его там знает...
Библиотекарь несколько удивился.
- Сперва мне казалось, что трувер - вроде зеля, игрока на лютне, -
признался он. - Но теперь я пришел к выводу, что он ближе к пани.
- Так я и думал, - печально признался Мэррел. - Но этого не решишь без
Джулиана Арчера.
- Да, - смиренно согласился Херн. - Мистер Арчер глубоко изучил эти
проблемы.
- Он все проблемы изучил, - сдержанно сказал Мэррел. - А я ни одной...
кроме разве пива, я его, кстати, один и пью. Ну, мистер Херн, пейте
веселей!.. Может, вы споете застольную хеттскую песню?
- Нет, право, - серьезно отвечал Херн. - Я не сумею, я плохо пою.
- Зато лазаете вы хорошо, - заметил Мэррел. - Я часто скатываюсь с
омнибуса, но такого я бы и сам не сделал. Загадочный вы человек. Теперь вы
подкрепились, главное - выпили, и я вас спрошу: если вы все время могли
слезть, почему вы не пошли спать и не поели?
- Признаюсь, я предпочел бы лестницу, - смущенно сказал Херн. - У меня
немножко кружилась голова, и я все же боялся упасть, пока вы меня не
подтолкнули. Обычно я так не лазаю.
- И все-таки, - настаивал Мэррел, - как же вы там просидели всю ночь?
Спустись, любовь ждет в долине... следовательно, на полку она не полезет.
Зачем вы оставались наверху?
- Мне стыдно за себя самого, - печально отвечал ученый. - Вы говорите
"любовь", а я совершил измену. Я словно бы влюбился в чужую жену. Человек
должен держаться того, с чем он связан.
- Боитесь, что царевна Паль-Уль - как ее там, приревнует вас к
Беренгарии Наваррской? - предположил Мэррел. - Прекрасный рассказ... за вами
гоняется мумия, подстерегает вас и пугает по ночам в коридорах. Теперь я
понимаю, почему вы боялись спуститься. Нет, правда, ведь вас там книги
держали.
- Я оторваться не мог, - чуть ли не простонал Херн. - Я никак не
думал, что восстановление цивилизации после варваров так интересно и
сложно. Возьмите хотя бы вопрос о крепостных. Страшно подумать, что было
бы, займись я этим в молодости.
- Наверно, вы пустились бы во все тяжкие, - сказал Мэррел. -
Помешались бы на готике, или на старой меди, или на витражах. Впрочем, еще
не поздно.
Ответа он ждал минуты две. Библиотекарь как-то странно оборвал беседу;
еще более странно смотрел он в открытую дверь на уступы сада, все сильнее
пригреваемые утренним солнцем. Он смотрел на длинную аллею, окаймленную
яркими клумбами, напоминающими миниатюры на полях старых книг, и на старый
камень, стоявший в глубине, над уступами.
- Что таится в этих словах, - сказал он наконец, - которые мы так
часто слышим? "Слишком поздно". Иногда мне кажется, что это правда, иногда
- что это ложь. Быть может, все уже поздно делать, быть может, - никогда не
поздно. Да, слова эти разделяют мечту и действительность. Всякий ошибается;
говорят, не ошибается лишь тот, кто ничего не делает. А может быть, мы и
ошиблись потому, что не делали ничего?
- Я же сказал вам, - ответил Мэррел, - по-моему, все едино. Эти
проблемы интересны для таких, как вы, и пусты для таких, как я.
- Да, - с неожиданной твердостью сказал Херн. - Но предположите, что
одна из проблем касается и вас, и меня. Предположите, что мы забыли родного
отца, откапывая кости чужого прапрадеда. Предположите, что меня преследует
не мумия или что мумия еще не мертва.
Мэррел смотрел на Херна, а Херн упорно смотрел на памятник в глубине
аллеи.
Оливия Эшли была странной девушкой. Друзья, каждый на своем диалекте,
называли ее занятной старушкой, романтической барышней, удивительным
человеком, а самым удивительным в ней было то, с чего мы начали нашу
повесть, - она по-прежнему писала миниатюру, когда все занимались пьесой.
Она сидела склонившись, если не сгорбившись, над своей микроскопической
средневековой работой в самом сердце нелепого театрального вихря. Выглядело
это так, словно кто-то рвал цветы, повернувшись спиной к скачкам. Однако
пьесу написала она, и она, а не кто иной, любила средневековье.
- Ну что же это! - говорила Розамунда, в отчаянии разводя руками. -
Она получила, что хотела, и ничего не делает. Вот ей, пожалуйста, ее
средние века, а ей ничего не нужно! Возится со своими красками, золотит там
что-то, а мы трудись...
- Ну, ну, - отвечал Мэррел, всеобщий миротворец. - Это хорошо, что
работаете вы. Вы же такая деловитая. Настоящий мужчина.
Розамунда смягчилась и сказала, что ей часто хочется стать мужчиной.
Никто не знал, чего хочет ее подруга, но можно не сомневаться в том, что
мужчиной ей стать не хотелось. Розамунда была не совсем права - Оливия
ничего никому не навязывала. Скорее, пьесу у нее чуть не вырвали. Правда,
они много к ней прибавили и знали это, да и кому же было знать, как не им.
Они приспосабливали пьесу к сцене. В таком, новом виде она давала Джулиану
Арчеру возможность эффектно появляться перед публикой и эффектно исчезать.
Но Оливия, как ни жаль, все сильнее чувствовала, что его исчезновения
радуют ее больше, чем появления. Она никому в том не признавалась, особенно
- ему, ибо могла ссориться с теми, кого любила, но не с теми, кого
презирала; и уходила в скорлупу, похожую на те чашечки, в которых держат
золотую краску.
Если она хотела нарисовать серебряное дерево, она не слышала над собой
громкого голоса, сообщающего ей, что золото куда шикарней. Если она
рисовала алую рыбку, она не видела укоризненного взгляда, говорившего: "Я
не выношу красного". Дуглас не смеялся над ее башенками и часовнями, даже
если они были нелепыми, как в пантомиме. Быть может, они были смешны, но
она сама и шутила, то есть радовалась, а не издевалась. Дивный кукольный
домик, в котором она играла с крохотными святыми и крохотными ангелами, был
слишком мал для ее больших и шумных братьев и сестер. Потому, к их великому
удивлению, она и занялась своим прежним, любимым делом. Но сейчас,
поработав минут десять, она встала и выглянула в сад. Потом вышла, как
заведенная кукла, с кисточкой в руке. Она немного постояла около
готического обломка, где они с Мартышкой обсуждали Джона Брейнтри. Наконец
сквозь стеклянные двери и окна старого крыла она увидела библиотекаря и
того же Мартышку.
По-видимому, именно они пробудили ее. Она приняла решение или поняла
то, что решила раньше. Свернув к библиотеке, она поспешила туда и, не
замечая, как удивленно здоровается с ней Мэррел, серьезно сказала
библиотекарю:
- Мистер Херн, разрешите мне взглянуть на одну книгу.
Херн очнулся и сказал:
- Простите...
- Я хотела с вами о ней поговорить, - продолжала Оливия. - Я видела ее
на днях... Кажется, она о святом Людовике. Там есть рисунки на полях, а в них
- удивительный алый цвет: яркий, как будто раскаленный, и нежный, как небо
на закате. Я нигде не могу найти такой краски.
- Ну что вы! - легкомысленно сказал Мэррел. - Наверняка ее можно
найти, если искать умеючи.
- Вы имеете в виду, - не без горечи заметила Оливия, - что теперь
можно купить все, если есть деньги.
- Хотел бы я знать, - напевно проговорил библиотекарь, - можно ли
приобрести за деньги древнехеттский палумон.
- Не уверен, что он висит на витрине, - сказал Мэррел, - но где-нибудь
да найдется миллионер, который хочет на нем заработать.
- Вот что, Дуглас, - воскликнула Оливия. - Вы любите всякие пари. Я
покажу вам этот алый цвет, вы сравните его с моими красками, а потом
пойдите и попробуйте купить такую краску, как в книге.
Глава 7. ТРУБАДУР БЛОНДЕЛЬ
- А... - растерянно промолвил Мэррел. - Да, да... Рад служить.
Нетерпеливая Оливия влетела в библиотеку, не дожидаясь помощи
библиотекаря, все еще глядевшего вдаль светлым, сияющим взором. Она
вытащила тяжелый том с одной из нижних полок и раскрыла его на изукрашенной
странице. Буквы словно ожили и поползли золотыми драконами. В углу было
многоголовое чудище из Апокалипсиса, и даже легкомысленный Мэррел
почувствовал, что оно сияет сквозь века алым светом чистого пламени.
- Вы хотите, - сказал он, - чтобы я изловил вам в Лондоне этого зверя?
- Я хочу, чтобы вы изловили эту краску, - сказала дама. - Вы говорите,
что в Лондоне можно достать все, так что вам не придется далеко ходить. На
Хеймаркет некий Хэндри продавал как раз такую, когда я была маленькой. А
теперь я нигде не найду нежного оттенка, который знали в четырнадцатом
веке.
- Я сам не так давно писал красной краской, - скромно сказал Мэррел, -
но нежной она не была. Красный - цвет двадцатого века, как галстук у
Брейнтри. Я, кстати, говорил с ним о галстуке...
- Брейнтри! - гневно воскликнула Оливия. - Он что, вместе с вами кутил
всю ночь?
- Не могу сказать, чтобы он был веселым собутыльником, - виновато
ответил Мэррел. - Эти красные революционеры плохо разбираются в красном
вине. Да, а может, мне лучше найти для вас вино? Принесу вам дюжину
портвейна, дюжины две бургундского, кларету, кьянти, испанских вин - и
получим этот самый цвет. Смешивая вина, как смешивают краски, мы...
- Что делал мистер Брейнтри? - не без строгости спросила Оливия.
- Учился, - добродетельно ответил Мэррел. - Проходил дополнительный
курс, непредусмотренный вами. Вы говорили, его надо ввести в свет, чтобы он
послушал споры о неведомых ему вещах. Того, что мы слышали в "Свинье и
Свистке", он и точно не ведал.
- Вы прекрасно знаете, - довольно сердито возразила она, - что я не
имела в виду этих ужасных мест. Я хотела, чтобы он поспорил с умными
людьми...
- Дорогая Оливия, - мирно сказал Мэррел, - неужели вы не поняли? В
таких спорах Брейнтри общелкает кого угодно. Он в десять раз яснее видит
то, что видит, чем ваши культурные люди. Читал он столько же, и помнит все,
что читал. Кроме того, он способен сразу проверить, верно что-нибудь или
нет. Быть может, его критерий ложен, но он применяет его и получает
результаты. А мы... неужели вы не чувствуете, как у нас все туманно?
- Да, - сказала она уже не так колко. - Он знает, чего хочет.
- Правда, он не всегда знает, чего хотят другие, - продолжал Мэррел, -
но в нас-то он разбирается. Неужели вы действительно ждали, что он
стушуется перед Уистером? Нет, Оливия, нет, если вам надо, чтобы он
стушевался, вы бы лучше пошли с нами в "Свинью и Свисток"...
- Я никого не хотела унижать, - сказала она. - Вам не следовало водить
его в такое место.
- А как же я? - жалобно спросил Мэррел. - Как же моя нравственность?
Разве меня не стоит воспитывать? Разве мою бессмертную душу не нужно
спасать? Почему вам безразлично, не испорчусь ли я в "Свинье и Свистке"?
- Всем известно, - сказала она, - что на вас такие вещи не действуют.
- У них красный галстук, - размечтался Мэррел, - а у нас, демократов,
красный нос. От Марсельезы - к балагану! Пойду-ка я поищу в Лондоне истинно
алый нос, не розовый, не малиновый, не какой-нибудь лиловый и не вишневый,
заметьте, а такой самый, четырнадцатого века...
- Найдите краску, - сказала Оливия, - и красьте нос кому хотите. Лучше
всего - Арчеру.
Пришло время познакомить долготерпеливого читателя с пьесой о
трубадуре Блонделе, без которой не было бы и романа о возвращении Дон
Кихота. В пьесе этой трубадур покидает даму сердца, почему-то - без
объяснений, и она ревнует, полагая, что он отправился в Европу, чтобы
служить другим дамам. На самом же деле он из чисто политических соображений
собрался служить высокому и бравому мужчине. Мужчину этого, то есть короля
Ричарда I, играл достаточно высокий и бравый майор Трилони, дальний
родственник мисс Эшли, один из тех людей, встречающихся в высшем свете,
которые умеют играть, хотя едва умеют читать и совсем не умеют думать. Он
был покладист, но очень занят, и к репетициям относился небрежно.
Политические же соображения, побудившие трубадура служить ему, отличались
неправдоподобным и даже раздражающим бескорыстием. Чистота их граничила с
извращенностью. Мэррел не мог слышать спокойно, как
самоубийственно-бескорыстные фразы слетают с уст Арчера. Словом, Блондель,
исполненный преданности королю и любви к Англии, страстно желал вернуть
Англии короля. Он спал и видел, как король наведет в королевстве порядок и
разоблачит козни Иоанна - присяжного, полезного и перетрудившегося злодея
исторических повестей.
Главная сцена была неплоха для любительской драмы. Когда Блондель
наконец находил замок, где томился его властелин, и неизвестно как собирал
в австрийскому лесу придворных дам, рыцарей, герольдов и прочих, чтобы они
должным образом почтили короля, Ричард выходил под звуки труб, становился в
середине сцены и прямо перед своим бродячим двором величественно отрекался
от трона. Он сообщал, что отныне будет не королем, но лишь странствующим
рыцарем. Постранствовал он вроде бы достаточно; однако это не излечило его.
Странствия по европейским лесам привели к австрийскому плену, но король
считал их лучшей порой своей жизни, обличая коварство других властелинов
века и общее положение дел. Оливия Эшли совсем неплохо подражала
напыщенному елизаветинскому стиху, которым король и выразил, что он
предпочитает змей Филиппу Августу, а вепря - политическим деятелям тех
времен, и сердечно взывает к волкам и зимним ветрам, умоляя их его
приютить, ибо он не собирается возвращаться к родным и советникам.
Шекспировским слогом отказавшись от короны, он отбрасывает меч и
направляется к правой кулисе, что, естественно, огорчает Блонделя,
пожертвовавшего личным счастьем ради общественного долга и видящего, как
этот общественный долг уходит в частную жизнь. Своевременное и не совсем
вероятное появление Беренгарии Наваррской в том же самом лесу
восстанавливает хотя бы личные дела; если читатель знает законы
романтической драмы, ему не надо говорить о том, что примирение Блонделя с
дамой очень быстро, но успешно содействует примирению короля с королевой.
Австрийский лес наполняется надлежащим настроением, тихой музыкой и
вечерним светом, действующие лица собираются группами у рампы, публика
спешит за шляпами и зонтиками.
Такой была пьеса "Трубадур Блондель", недурной образец
сентиментального и старомодного стиля, популярного до войны; и мы
пересказываем ее лишь потому, что она сильно повлияла потом на жизнь. Все
были этой пьесой заняты, лишь два участника жизненной драмы занимались не
ею, что сказалось на их будущей судьбе. Оливия Эшли без зазрения совести
корпела над красками и старыми требниками, Майкл Херн поглощал книгу за
книгой по истории, философии, теологии, этике и экономике четырех веков,
называемых средними, чтобы должным образом произнести пятнадцать
нерифмованных строк, отведенных мисс Эшли второму трубадуру.
Честности ради сообщим, что Арчер трудился не меньше Херна. Как два
трубадура, они часто работали, сидя рядом.
- Вот что, - сказал однажды Арчер, бросая рукопись, которую он все
зубрил. - Этот Блондель что-то крутит. Разве это любовь? Я бы поддал тут
жару...
- Действительно, - отвечал второй трубадур, - в провансальском
любовном культе была какая-то отрешенность, которая на первый взгляд может
показаться искусственной. Суды любви отличались педантичностью, даже
крючкотворством. Иногда не было важно, видел рыцарь даму или нет. Таков
случай Рюделя и принцессы Триполитанской. Подчас поклонение означало как бы
учтивый поклон жене сюзерена, оно совершалось открыто, и муж ему не
противился. Однако мне кажется, в те времена бывала и настоящая любовь.
- В этом трубадуре ее маловато, - сказал разочарованный актер. - Все
духовность какая-то, сплошная чушь. Я не верю, что он хотел жениться.
- Вы думаете, он был под влиянием альбигойских учений? - серьезно,
даже пылко спросил библиотекарь. - Действительно, гнездо этой ереси
находилось на юге, и многие трубадуры увлекались такими философскими
движениями.
- Да уж, движения у него философские, - сказал Арчер. - Так за
женщиной не ухаживают. Кому понравится, что он все топчется? Тянет и тянет.
- По-видимому, уклонение от брака было очень важным для этой ереси, -
сказал Херн. - Я заметил, что в хрониках о крестовом походе Монфора и
Доминика про обращенных к правоверию говорится: "iit in matrimonium"
{вступил в брак (лат.)}. Было бы очень интересно сыграть Блонделя как
полувосточного пессимиста, как человека, для которого плоть - бесчестие
духа в самых своих прекрасных и законных проявлениях. Правда, в тех
строках, которые отведены мне, это выражено недостаточно ясно. Быть может,
в вашей роли это яснее.
- Какая уж тут ясность... - отвечал Арчер. - Романтическому актеру
совершенно нечего играть.
- Я не разбираюсь в школах игры, - печально сказал библиотекарь. -
Хорошо, что мне дали несколько строк.
Он помолчал, а Джулиан Арчер поглядел на него с рассеянной жалостью и
пробормотал, что на спектакле все сойдет хорошо. При всей своей хватке
Арчер не замечал тонких изменений социальной атмосферы и все еще видел в
библиотекаре не то лакея, не то конюха, которому положено сказать "кушать
подано" или "карета у ворот". Поглощенный своими обидами, он и не слышал,
что библиотекарь продолжает тихо и задумчиво:
- Но мне все кажется, именно романтическому актеру было бы очень
интересно передать эту высокую, хотя и бесплодную романтику. Есть пляска,
выражающая гнушение плотью, она угадывается во многих азиатских узорах. Ее
и плясали провансальские трубадуры - пляску смерти. Ведь дух презирает
плоть двумя путями: умерщвляя ее, как факир, или пресыщая, как султан,
только бы ее не чтить. Да, вам будет интересно воплотить на сцене этот
горький гедонизм, этот дикий, трубный вопль языческого пира, под которым
кроется отчаяние.
- Отчаяния хоть отбавляй, - сказал Арчер. - Трилони не ходит на
репетиции, Оливия Эшли возится со своими красочками.
Внезапно он понизил голос, обнаружив, что упомянутая им дама сидит в
другом углу библиотеки, спиной к нему, и действительно возится с красками.
По-видимому, она его не слышала; во всяком случае, она не обернулась, и
Джулиан Арчер продолжал оживленно ворчать.
- Вряд ли вы представляете, чем взять публику, - говорил он. -
Конечно, освистать нас не освищут, но успеха не будет, если не подбавить
перцу в диалог.
Майкл Херн раздваивался: одной половиной сознания он слушал, другая
же, как нередко бывало, устремилась в сад, который сейчас походил на
карнавал или на видение. Из глубины аллеи, поросшей сверкающей травой, под
тонкими деревьями, мерцавшими на солнце, шла принцесса в дивном голубом
платье и причудливом рогатом уборе. Дойдя до лужайки, она воздела руки, то
ли потягиваясь, то ли взывая к небесам. Широкие рукава забились на ветру,
как крылья райской птицы, о которой недавно говорил Арчер.
Когда голубая фигура передвинулась еще на зеленом поле, даже
отрешенный библиотекарь понял, что с ней что-то творится. На лице Розамунды
отражались то ли досада, то ли смятение. Но сама она сияла здоровьем и
доверчивостью, а голос у нее был такой звонкий и твердый, что даже дурные
вести в ее устах казались добрыми.
- Хорошенькое дело! - гневно сказала она, взмахивая распечатанной
телеграммой. - Хью Трилони не может играть короля.
В некоторых случаях Джулиан Арчер соображал быстро. Он сам сердился;
но сейчас сразу прикинул, что возьмет эту роль и успеет ее выучить.
Конечно, придется поработать, но он работы не боялся. Трудно было другое:
кто же сыграет тогда Первого трубадура?
Другие еще не глядели в будущее, и Розамунда еще качалась от удара,
нанесенного коварным Трилони.
- Ах, надо все бросить! - сказала она.
- Ну, ну, - сказал стойкий Арчер. - Я бы на вашем месте не бросал.
Глупо, честное слово, когда мы столько трудились.
Взгляд его сам собой переметнулся в тот угол, где темная головка и
прямая спина мисс Эшли упорно склонялись над заставками. Оливия давно ничем
другим не занималась; правда, она подолгу гуляла, никто не знал - где
именно.
- Да я не раз вставал в шесть утра! - сказал Арчер в доказательство
своих слов.
- Как же нам играть? - горестно вскричала Розамунда. - Кто еще сыграет
короля? Сколько мы мучились со Вторым трубадуром, пока не согласился мистер
Херн!
- Если короля возьму я, - сказал Арчер, - некому играть Блонделя.
- Ну вот, - резко сказала Розамунда. - Надо все бросать.
Все молча глядели друг на друга, пока одновременно не повернули голову
туда, откуда раздался голос. Оливия Эшли встала и заговорила. Они
удивились, ибо не думали, что она слушает.
- Да, придется все бросить, - сказала она, - если мистер Херн не
согласится сыграть короля. Только он понимает, о чем пьеса, и только ему
это важно.
- Господи!.. - беспомощно откликнулся Херн.
- Не знаю, что вам всем кажется, - горько говорила Оливия. - Вы
превратили все в оперу... нет, в оперетту. Я сама разбираюсь в этом куда
хуже, чем мистер Херн, но я хоть что-то имею в виду. Нет, не думаю, что
могу это выразить... старые песни выражают это гораздо лучше... "Когда-то он
вернется" или "Вернулся наш король"...
- Это песни якобитские, - мягко поправил Арчер. - Немного перепутали
периоды, а?
- Я не знаю, какой король должен был вернуться, - упрямо сказала
Оливия. - Король Артур, король Ричард, король Карл или кто еще. Но мистер
Херн понимает, чем был для тех людей король. Я бы хотела, чтобы он стал
королем Англии.
Джулиан Арчер закинул голову и захохотал. Хохотал он слишком громко,
почти неестественно, как те, кто встречал смехом пророчества.
- Нет, правда! - возразила практичная Розамунда. - Если мистер Херн
будет играть короля, кто-то должен играть его теперешнюю роль, из-за
которой мы столько намучились.
Оливия Эшли снова отвернулась и занялась красками.
- Ну, это я улажу, - отрывисто сказала она. - Один мой друг возьмется,
если вы не против.
Все удивленно воззрились на нее, и Розамунда сказала:
- Может, спросим лучше Мартышку? Он знает столько народу...
- Ты прости, - сказала Оливия, не отрываясь от красок. - Я его послала
с поручением. Он согласился купить мне краску.
И впрямь, пока свет, к удивлению Арчера, обсуждал коронацию Херна,
общий друг Дуглас Мэррел отправлялся в экспедицию, которая оказала немалое
влияние на жизнь его друзей. Оливия попросила узнать, продается ли одна
краска; но он по-холостяцки весело любил приключения, особенно же -
приготовления к ним. В ночной обход с Джоном Брейнтри он вышел так, словно
ночь продлится вечно; а сейчас выходил так, словно поиски приведут его на
край света. Собственно, они и привели его туда, где кончался свет или
начинался новый. Он взял из банка много денег, набил карманы табаком,
фляжками вина и перочинными ножами, как будто бы собрался на Северный
полюс. Самые умные люди играют в эти игры, но он играл с особенной
серьезностью и вел себя так, словно думал встретить на улицах чудищ и
драконов.
Чудище он встретил, едва миновал готические ворота. Когда он выходил
из аббатства, в него входил кто-то очень знакомый и совсем незнакомый.
Мучительно, как в кошмаре, Мэррел тщился понять, кто же это, пока не понял,
что это Джон Брейнтри, сбривший бороду.
Глава 8. ЗЛОКЛЮЧЕНИЯ МАРТЫШКИ
Мэррел остановился, вглядываясь в силуэт, темневший на зеленом фоне; и
в воображении его, обычно - неосознанном, закопошились почти зловещие
образы. Ни черная кошка, ни белая ворона, ни пегая лошадь не так опасны,
как бритый синдикалист. Тем временем Брейнтри, несмотря на их взаимную
приязнь, глядел на него строго, если не сердито; он больше не мог
выставлять вперед бороду, но выставлял подбородок, и тот казался таким же
воинственным, как она.
Однако Мэррел приветливо сказал: "Идете нас выручать?" Он был тактичен
и не стал говорить: "Ага, идете выручать нас!"; но сразу словно в озарении,
понял, что случилось. Он понял, куда ходила Оливия Эшли, и почему она стала
рассеянной и к чему привел ее социальный эксперимент. Бедного Брейнтри,
павшего духом после эксперимента трактирного, взяли врасплох. Пока он
чувствовал, что ворвался в замок во главе мятежников, ему было нетрудно
бросать вызов ей, как и прочим аристократам. Когда же Мэррел заронил в нем
сомнения в том, демократ ли он сам, Брейнтри превратился в одинокого,
ранимого, копающегося в себе человека, которого нетрудно пленить
приветливостью и деликатным сочувствием. Мэррел понял все, кроме разве
конца; но ничем этого не выдал.
- Да, - неловко ответил Брейнтри. - Мисс Эшли попросила меня помочь.
Почему вы сами не помогли ей?
- Какой из меня помощник! - откликнулся Мэррел. - Я им сразу сказал,
декорации писать буду, но ниже не опущусь. К тому же мисс Эшли дала мне
другое поручение.
- В самом деле, - сказал Брейнтри, - вид у вас такой, будто вы идете
попытать счастья на золотых россыпях.
- Да, - сказал Мэррел. - Вооружен я до зубов. А иду я на подвиг... или в
бой. Собственно, я иду в магазин.
- А... - сказал удивленный Брейнтри.
- Попрощайтесь за меня с друзьями, - не без волнения продолжал Мэррел.
- Если я паду в первой битве, у кассы, передайте им, что я неотступно думал
об Арчере. Положите камешек там, где я упал, и вспоминайте меня, когда
запоют весенние птички. Прощайте и будьте счастливы.
И, взмахнув палкой в знак благословения, он зашагал по дороге, оставив
темный силуэт в несколько растерянном виде.
Весенние птички, которых он так трогательно вспомнил, действительно
пели на тонких деревьях, чьи легкие зеленые листья казались взъерошенными
перьями. Было то недолгое время года, когда мир обретает крылья. Деревья
поднимались на цыпочки, словно собирались взлететь к бело-розовому облаку,
плывшему перед ним геральдическим херувимом. Детские воспоминания
пробудились в нем, и он представлял себя принцем, а свою неуклюжую палку -
мечом. Потом он вспомнил, что путь его лежит не в леса и долины, а в
лабиринт обыденных, людных улиц; и его простое, приятное, умное лицо
исказила насмешливая улыбка.
Сперва он направился в город, где проводил свой опыт с Брейнтри.
Сейчас его не влек ночной мир; и строгий его дух был достоин холодного
утреннего света. "Дело есть дело, - сказал он сурово. - Теперь, когда я
человек делов...
