Возвращение Дон Кихота
страница №3
...ой, надо смотреть на вещи трезво. Насколько я знаю, вседеловые люди произносят перед завтраком: "Дело есть дело". Что тут еще
скажешь! Хотя, собственно, это простой повтор..."
Начал он с длинного ряда вавилонских зданий, называвшихся
"Универсальным магазином", о чем сообщали золотые буквы величиной с окна.
Шел он туда намеренно, хотя сделать что-либо иное было бы нелегко, ибо
здания эти занимали всю сторону улицы и половину другой ее стороны. Толпы
пытались выйти оттуда, толпы пытались войти, а самая густая толпа стояла
тихо и глядела на витрины, не помышляя о покупках.
Внутри, через равные промежутки времени, Мэррел натыкался на упитанных
мужчин, отсылавших его дальше мягким мановением руки, и ему все сильнее
хотелось ударить один из любезных межевых столбов своей тяжелой палкой;
однако он чувствовал, что это оборвет его подвиг в самом начале. Сдерживая
бешенство, он сообщал название нужного отдела, вежливый мужчина название
повторял, взмахивал рукой, и Мэррел шел дальше, скрежеща зубами.
По-видимому, все здесь думали, что где-то в золоченых чертогах и переходах
кроется посвященный художникам отдел; но никто не знал, где он и как туда
добраться при нынешнем состоянии цивилизации. Время от времени возникал
колоссальный колодец лифта, и становилось просторнее, ибо одни взмывали
вверх, другие исчезали в чреве земли. Мэррелу, как Энею, пришлось
спуститься в подземный мир. Здесь началось такое же нескончаемое
странствие, несколько скрашиваемое приятным сознанием, что ты глубоко под
улицей, как бы в огромном угольном погребе.
"Однако это удобно, - весело думал Мэррел. - Чем бегать по улице, иди
себе и иди из магазина в магазин".
Человек, прозванный Мартышкой, был вооружен не только дубинкой или
ножом. В сущности, все это было ему не так уж чуждо - он ходил и раньше по
таким же коридорам, отыскивая для кого-нибудь ленты или галстуки нужного
цвета. Оливия не первой послала его в поход; он был из тех, кому дают
небольшие и важные поручения. Именно его просили присмотреть за чужой
собакой, именно у него стояли чемоданы, которые Билл и Чарли должны были
забрать по пути из Месопотамии в Нью-Йорк; именно ему доверяли багаж и,
должно быть, доверили бы ребенка. При этом он не терял достоинства, которое
было в нем очень глубоким и прочным; более того - он не терял свободы. Вид
у него бывал такой, словно все это ему нравится, и те, кто потоньше,
подозревали, что так оно и есть. Он умел обратить поручения в смешные
приключения и сейчас серьезно извлек из бумажника кусок старой бумаги,
твердой и потемневшей, как пергамент, на которой тонкой, но четкой линией
был очерчен контур птичьего крыла. Быть может, это был эскиз крыла
ангельского, ибо несколько перьев пламенели удивительным алым цветом,
который не угас на поблекшем рисунке и запыленной бумаге.
Надо было знать, что значил этот клочок для Оливии, чтобы понять,
какое важное дело она доверила Мэррелу. Рисунок был сделан давно, в ее
детстве, а рисовал ее отец, человек замечательный во многих отношениях, но
главным образом - как отец. Благодаря ему она с самого начала мыслила в
красках. Все, что для многих зовется культурой и приходит исподволь, она
получила сразу. Готические очертания и сияющие краски пришли к ней первыми,
и по ним она судила падший мир. Именно это она пыталась выразить, восставая
против прогресса и перемен. Самые близкие ее друзья удивились бы, узнав о
том, что у нее захватывает дух при мысли о волнистых серебряных линиях или
сине-зеленых зубцах узора, как у других захватывает дух при воспоминании о
былой любви.
Вместе с этим обрывком бумаги Мэррел вынул другой, поновее, на котором
было написано: "Краски Хэндри для книжных миниатюр. 15 лет назад продавал
на Хеймаркет. Не "Хэнри и Уотсон"! Эти были в стеклянных баночках. Дж. А.
думает, теперь он скорей в провинции, чем в Лондоне".
Воодушевившись этими сведениями, Мэррел, зажатый между незлобивым
мужчиной и очень злобной дамой, поплыл по течению к прилавку. Мужчина
соображал медленно, дама быстро, а молодая продавщица разрывалась между
ними. Она бросала на даму дикие взгляды, паковала что-то для мужчины и
раздраженно отвечала кому-то еще, скрывавшемуся за ее спиной.
"Никогда ничего не бывает вовремя, - покорно размышлял Мэррел. - Ну
можно ли сейчас рассказывать о раннем детстве Оливии, о том, как она
мечтала у огня об огненном херувиме, или хотя бы о том, как сильно влиял на
нее отец? Однако я не знаю, чем другим объяснить им наше рвение. А все моя
широта взглядов, каждого я понимаю!.. Когда я говорю с Оливией, я вижу, что
для нее верная и неверная краска так же реальны, как правда и ложь, тусклый
оттенок красного - как тень на добром имени или намеренный обман. Когда я
смотрю на эту девицу, я понимаю, что она вправе благодарить небо, если не
продала шести мольбертов вместо шести альбомов, и не всучила тушь тому, кто
спрашивал скипидар".
Мэррел решил свести объяснения к минимуму и дополнить их позже, если
он останется живым. Твердо сжимая свои бумажки, он посмотрел на продавщицу
взором укротителя и сказал:
- Есть у вас краски Хэндри для книжных миниатюр?
Девица несколько секунд глядела на него так, словно он обратился к ней
по-русски. Она даже забыла на время механическую, безжалостную вежливость,
которая сопровождает обычно наши быстрые торговые операции. Она не
переспросила и не извинилась, она просто вымолвила: "А?.." тем резким,
режущим, жалобным и сварливым тоном, к которому и сводится мещанский говор.
Труден путь современного романиста; хуже того - он легок или, вернее,
мягок. Ты словно идешь по песку, когда хочешь прыгать с утеса на утес. Ты
хотел бы обрести крылья голубки, улететь и успокоить душу мирным убийством,
кораблекрушением, мятежом, пожаром, но нет, тащись по пыльной дороге через
чистилище мелочей, пока не выйдешь в небеса беззаконий. Реализм скучен;
именно это имеют в виду, говоря, что только он способен правильно
изобразить нашу бурную и высокую цивилизацию. Так, например, лишь долгий
перечень однообразных деталей может показать читателю, какой была беседа
между Дугласом Мэррелом и девицей, продававшей или верней не продававшей
краски. Для начала мы должны были бы напечатать десять раз подряд один и
тот же вопрос, превращая страницу в узорные обои. Еще труднее, пользуясь
выборочным методом романтиков, показать, как менялось обалделое лицо
продавщицы и какие она отпускала замечания. Разве изобразит наш краткий
очерк лик и повадки Большого Бизнеса? Разве передаст, как его служительница
кивнула и вынула коробку акварели, а потом покачала головой и сказала, что
красок для книжных иллюстраций у них нет и вообще не бывает? Как она
пыталась всучить покупателю пастель, уверяя, что это то же самое. Как она
отрешенно промолвила, что сейчас хорошо идут красные и зеленые чернила. Как
она спросила, не для детей ли покупает он краски, безуспешно пытаясь сбыть
его в детский отдел. Как впала она в горький агностицизм, от чего у нее
открылся насморк, и отвечала на все "Де здаю".
Все это заняло бы столько же места, сколько заняло времени, пока
читатель понял бы, почему покупатель больше не мог выдержать. Протест
против бессмысленности накапливался в нем, и праведный гнев перекипал в
насмешку. Наконец он почти нагло оперся на прилавок и сказал:
- Где Хэндри? Куда вы дели Хэндри? К чему утайки, к чему зловещее
молчание? Не обольщайте меня пастелью, не загораживайтесь мелками! Что с
Хэндри, куда вы дели его?
Он едва не прибавил свистящим шепотом: "Или то, что от него осталось",
когда ему стало стыдно, и добрые чувства вернулись к нему. Его охватила
жалость к жалобному, испуганному автомату, он остановился на полуслове,
замялся и попробовал подойти иначе. Быстро порывшись в кармане, он вынул
конверты и карточки, на которых стояло его имя, и вежливо, если не
смиренно, спросил, нельзя ли повидать заведущего отделом. После чего вручил
карточку продавщице и сразу об этом пожалел.
У многострадального Мэррела была слабая сторона, напав на которую
каждый мог вывести его из равновесия; вероятно, только такой напасти он и
боялся. Ему противно было пользоваться привилегиями своего положения.
Нельзя сказать, что он вообще его не ощущал; скорее уж он слишком сильно
ощущал его. Но он глубоко и твердо знал, что оправдать это положение можно
только его не замечая. Кроме того, он стыдился и даже терзался: с одной
стороны, ему нравилось, что он по случайности рожден в узком кругу
избранников, с другой - как все мужчины, по-настоящему хотел равенства.
Словом, смирить его могло именно такое напоминание, и он сразу пожалел, что
на карточке есть и титул его отца и название клуба. Хуже того, они оказали
свое действие. Девушка направилась к загадочному существу, которому
посылала раньше сварливые фразы, существо тоже изучило карточку - вероятно,
глаз его был зорче простых смертных, - и после суеты, подвластной лишь перу
реалиста, Дугласа Мэррела ввели в кабинет какой-то важной особы.
- Удивительное у вас учреждение! - весело сказал Мэррел. - А все
организация, организация. Если захотите, вы можете сравняться с мировыми
фирмами.
Заведующий при всем своем уме легко поддавался лести и прежде, чем
разговор свернет в сторону, объяснил, что они и так известны во всем мире.
- Этот Хэндри, - сказал Мэррел, - был человек замечательный. Я его не
знал, но моя приятельница, мисс Эшли, говорила мне, что он дружил с ее
отцом и с многими художниками из круга Уильяма Морриса. Он изучал краску и
с научной, и с художественной стороны. Кажется, прежде он был ученым,
химиком, а потом увлекся изготовлением именно тех красок, которыми писали в
средние века. У него была маленькая лавочка, там вечно толклись его
друзья-художники. Он знал почти всех знаменитых людей, со многими из них
дружил. Сами понимаете, такой лавочник вряд ли исчезнет без следа. Как
по-вашему, можно разыскать его или его товар?
- М-да, - медленно сказал заведующий. - Наверное, он где-нибудь
служит, у нас или в другой фирме.
- А... - вымолвил Мэррел и задумчиво замолчал.
Потом он произнес:
- Иногда думаешь, куда пропал какой-нибудь мелкий помещик. А он,
глядишь, служит лакеем у герцога...
- Ну это не совсем то... - смущенно сказал заведующий, не зная, надо ему
смеяться или нет. Потом он пошел в соседнюю комнату, чтоб справиться в
адрес-календарях, предоставляя посетителю думать, что он ищет Хэндри на
букву "X", тогда как он искал Мэррела на букву "М". Результаты исследований
расположили его в пользу посетителя. Он снова нырнул в справочники, стал
звонить в другие отделы и, потрудившись безвозмездно, напал на след. Надо
отдать ему справедливость, пошел он по следу с энергией и отвагой книжного
сыщика. Прошло немало времени, прежде чем он вернулся к Мэррелу,
победоносно потирая руки и широко улыбаясь.
- Вы не зря хвалили нас, мистер Мэррел, - весело сказал он. -
Организация - великая вещь.
- Надеюсь, я не внес дезорганизацию, - сказал Мэррел. - Просьба моя не
из обычных. Мало кто спрашивает вас о друге умерших прерафаэлитов. Спасибо
вам за хлопоты.
- Поверьте, - сказал любезный заведующий, - поверьте, нам только
приятно, что наша система произвела на вас хорошее впечатление. Итак, я
могу дать вам справку об этом Хэндри. Здесь служил такой человек. Работал
он неплохо и много знал. Однако все это кончилось печально. Вероятно, он
был немного не в себе... жаловался на головную боль и тому подобное. Во
всяком случае, он пробил заведующим картину, стоявшую на мольберте.
Насколько мне известно, ни в тюрьму, ни в больницу его, как ни странно, не
посадили. Мы ведь зорко следим за жизнью наших служащих, проверяем, как у
них что с полицией, и я думаю, он просто сбежал. Конечно, к нам его не
возьмут, таким людям помогать бесполезно.
- Вы не знаете, где он живет? - мрачно спросил Мэррел.
- Нет. Кажется, отчасти в этом и было дело, - отвечал заведующий. -
Почти все наши служащие тогда здесь и жили. Говорят, он ходил в "Пегую
Собаку", а это само по себе плохо - мы предпочитаем, чтобы наши люди
столовались в приличных местах. Вероятно, пьянство его и погубило. Такие не
выправляются.
- Интересно, - сказал Мэррел, - что стало с его красками...
- О, с того времени техника ушла вперед! - сказал его собеседник. - Я
был бы рад вам услужить, мистер Мэррел. Надеюсь, вы не подумаете, что я
навязываю свой товар, но вряд ли вы найдете что-нибудь лучшее, чем наш
"Королевский Иллюстратор". Он практически вытеснил другие наборы. Вы,
конечно, и сами повсюду его видели. Он и полнее, и удобнее, и лучше всех
прежних.
Он подошел к полке и почти беспечно вручил Мэррелу какие-то пестрые
листки. Мэррел на них взглянул, и брови его кротко, но быстро поднялись,
ибо он увидел имя толстого дельца, с которым беседовал Брейнтри, большую
фотографию Элмерика Уистера и его подпись, удостоверявшую, что лишь эти
краски способны утолить жажду красоты.
- Как же, я с ним знаком, - сказал Мэррел. - Он вечно говорит о
великих викторианцах. Интересно, знает ли он, что случается с их друзьями?
- Сейчас справлюсь, - откликнулся заведующий.
- Спасибо, - мечтательно проговорил Мэррел. - Лучше я куплю мелки,
которые мне предлагала эта милая барышня.
И, вернувшись к ней, он важно и вежливо купил мелки.
- Что я еще могу для вас сделать? - с беспокойством спросил
заведующий.
- Ничего, - с необычайной для себя мрачностью ответил Мэррел. - Вы
действительно ничего не можете сделать. А, черт!.. Наверное, вообще ничего
сделать нельзя.
- Простите? - заволновался заведующий.
- Голова у меня разболелась, - объяснил Мэррел. - Наследственное,
должно быть. Я не хотел бы повторить ту ужасную сцену... кругом картины... нет,
спасибо. До свиданья.
И он, далеко не в первый раз, направился к "Пегой Собаке". В этом
старом заведении ему неожиданно повезло. Он умело подвел беседу к разбитым
стаканам, ощущая, что такой человек, как Хэндри, что-нибудь да разбил.
Встретили Мэррела хорошо. Его простота и приветливость быстро создали
именно ту атмосферу, в которой расцветают воспоминания. Девица за стойкой
помнила джентльмена, который часто бил стаканы; хозяин помнил его еще
лучше, ибо ему приходилось требовать за это деньги. Вдвоем они набросали
удачный портрет бедно одетого человека с лохматыми волосами и длинными,
подвижными пальцами.
- Вы не помните, - небрежно спросил Мэррел, - куда переехал мистер
Хэндри?
- Он себя звал доктором Хэндри, - медленно сказал хозяин. - Не знаю
почему... Наверное, была в его красках какая-то химия. Только он очень
гордился, что он настоящий доктор, как в больнице. Да, не хотел бы я у него
лечиться... Отравил бы красками.
- Конечно, по случайности? - мягко спросил Мэррел.
- Ну да, - все так же медленно признал хозяин и прибавил позвонче: - А
не все равно, случайно вас отравят или нет?
- Все равно, - кивнул Мэррел. - Интересно, куда он дел свои краски.
Тут девица вдруг стала общительной и сказала, что мистер Хэндри ясно
называл один городок у моря. Она даже помнила улицу; и с этими сведениями
путешественник почувствовал, что ему пора. Он дал беседе скатиться к
болтовне и отправился в путь.
Однако прежде он зашел в банк, и к одному другу, и к своему адвокату.
От каждого из них он выходил на одну ступень мрачнее.
День спустя он стоял на улице приморского городка, круто спускавшегося
к морю. Ряды серых крыш походили на круги водоворота, словно море всасывало
в себя сумрачный город, стремящийся к самоубийству. Так чувствует
сломленный человек, что его смывает волна мира.
Мэррел дошел до самого крутого спуска, кидавшегося вниз в тихий
водоворот улиц. Быть может, лучше назвать это тихим землетрясением. Ряды
крыш поднимались, как гребни волн на уступах земли, так что трубы одной
улицы шли вровень с решетками и тротуаром другой, и казалось, что город
уходит в воронку. Вокруг вздымались и опадали зеленые холмы, но они не
вызывали того тошнотворного чувства, как нагромождение ровных, будничных
улиц. Если бы улицы эти были красивей, они были бы пошлее. Если бы домики
были разные и цветные, они походили бы на кукольный театр. Но холодные,
серые жилища стояли на уступах, чья мрачность мешала им стать
величественными. Крыши были и блестящими и тусклыми, словно в таком
респектабельном месте всегда шел дождь. От сочетания одноцветной скуки с
причудливостью рельефа Мэррел чувствовал себя как в дурном сне. Ему
казалось, что приморский город болен морской болезнью; и у него кружилась
голова.
Глава 9. ТАЙНА СТАРОГО КЕБА
За водоворотом крыш лежало море. Город словно бы корчился в
предсмертной муке и море пришло как раз вовремя, чтобы его спасти.
Охваченный мрачными фантазиями, Мэррел взглянул вверх и увидел название
улицы - то самое, которое было ключом к его поискам.
Тогда он взглянул вниз, на резкий изгиб угрюмой улицы, но увидел лишь
три признака жизни. Один стоял совсем рядом и был молочным кувшином,
выставленным за дверь, вероятно, век тому назад. Другой был бродячим котом,
не столько печальным, сколько ко всему безразличным, словно пес или
странник, бредущий сквозь город мертвых. Третий, самый интересный, был
кебом, и отличала его все та же почти зловещая старомодность. В провинции
кебы еще не стали музейной редкостью; но этот вполне мог стоять в музее бок
о бок со старинным паланкином, и даже походил на паланкин. Такие кебы еще
встречаются в глуши - из темного полированного дерева, выложенные изнутри
узором деревянных дощечек. Кузов был срезан под необычным углом, а
створчатые дверцы с обеих сторон создавали такое ощущение, словно ты заперт
в старинном комоде. И все же это был именно кеб, неповторимый экипаж, в
котором зоркий и чужой взгляд Дизраэли увидел гондолу Лондона. Все мы
теперь знаем, что слово "усовершенствовали" означает "лишили неповторимых
черт". У каждого есть автомобиль, но никто и не подумал приделать мотор к
кебу; а с неповторимой его формой исчезло особенное очарование (вероятно, и
вдохновившее Дизраэли): в кебе хватало места лишь двоим. Хуже того, исчезла
особенность поистине дивная и английская: кучер вознесен почти в небеса.
Что бы ни говорили о капитализме в Англии, оставался хотя бы один
немыслимый экипаж, где бедняк сидел выше богача, как бы на троне. Где еще
приходится нанимателю открывать в отчаянии окошко, словно он заперт в
камере, и взывать, будто к неведомому богу, к невидимому пролетарию? Где
еще отыщем мы такую точную притчу о нашей зависимости от низших классов?
Никто не посмеет назвать низшим обитателя олимпийских высот. Всякому ясно,
что он - властелин нашей судьбы, ведущий нас свыше. В спине человека,
сидящего на насесте козел, всегда есть что-то особенное; было оно и в спине
этого кучера. Мэррел видел широкие плечи и кончики усов, вторившие
провинциальной старомодности всей сцены.
Когда Мэррел подошел поближе, кучер, словно утомившись ожиданием,
осторожно слез с насеста и остановился, глядя куда-то вниз. К той поре
Мэррел развил до предела сыщицкий нюх в общении с великой демократией и
сразу начал оживленную беседу, наиболее подходящую к случаю. Три ее
четверти не имели ни малейшего отношения к тому, о чем Мэррел хотел узнать.
Он давно открыл, что именно это - кратчайший путь к цели.
Мало-помалу он стал узнавать интересные для него вещи. Выяснилось, что
кеб был музейной редкостью еще в одном смысле: он принадлежал вознице.
Мэррел вспомнил первый разговор Оливии и Брейнтри о том, что шахта должна
принадлежать шахтеру, как краски художнику, и подумал, не потому ли кеб
сразу обрадовал его, что в нем заключена какая-то правда. Однако выяснилось
не только это. Мэррел узнал, что вознице очень надоел его нынешний ездок,
но он этого седока и боится. Надоело ему торчать подолгу то перед одним, то
перед другим домом, а боится он потому, что возит человека, который вправе
заходить в чужие дома, словно он из полиции. Двигались они очень медленно,
а сам седок был торопливым или, как сказали бы теперь, деловым. Можно было
угадать, что он кликнул, а не позвал этот кеб. Он очень спешил, но у него
хватало времени на то, чтобы застревать в каждом доме. Из всего этого можно
было вывести, что он или американец, или начальство.
В конце концов выяснилось, что он врач, облеченный официальными
полномочиями. Возница, конечно, не знал его имени, но не его имя было
важно, а другое, которое возница как раз знал. Следующая остановка
ползучего кеба была назначена чуть ниже, у дома, где жил один чудак, некий
Хэндри, которого возница нередко встречал в кабачке.
Добившись окольным путем того, к чему он стремился, Мэррел бросился
вниз по улице, как спущенная с поводка собака. Добежав до нужного дома, он
постучал, подождал и очень нескоро услышал, что дверь медленно отпирают.
Наконец дверь чуть приоткрылась, и Мэррел прежде всего увидел неснятую
цепочку. За нею, во мраке высокого и темного дома, слабо виднелось
человеческое лицо. Оно было худое и бледное, но что-то подсказало Мартышке,
что это женщина, даже девушка. Когда же он услышал голос, он понял и
другое.
Правда, голос он услышал не сразу. Сперва, увидев вполне приличную
шляпу, девушка попыталась захлопнуть дверь. Она достаточно имела дела с
приличными людьми и могла им ответить только так. Но Мэррел, как опытный
фехтовальщик, заметивший слабое место, вонзил в щелку клинок слова.
Наверное, только эти слова могли спасти положение. Девушка, на свою
беду, знала людей, сующих в щель ногу. Умела она и захлопнуть дверь так,
чтобы ногу им прищемить или хотя бы спугнуть их. Но Мэррел вспомнил беседу
в кабачке и сказал то самое, что никогда не слышали на этой улице, а сама
девушка слышала очень давно:
- Дома ли доктор Хэндри?
Не хлебом единым жив человек, но вежливостью и уважением. Даже
голодные живут вниманием к себе и умирают, его утратив. Хэндри очень
гордился своим титулом, соседи в него не верили, а дочь была достаточно
взрослой, чтобы его помнить. Волосы падали ей на глаза перьями погребальной
колесницы, передник на ней был засаленный и рваный, как у всех в этом
квартале, но когда она заговорила, Мэррел сразу понял, что она помнит и что
воспоминания ее связаны с твердостью традиций и жизнью духа.
Так Дуглас Мэррел оказался в крохотной передней, где стояла только
уродливая подставка без единого зонтика. Потом его повели по крутой и
тесной лестнице почти в полной тьме, и он внезапно очутился в душной
комнате, обставленной вещами, которые уже нельзя продать и даже заложить.
Там и сидел человек, которого он искал, как Стенли искал Ливингстона.
Голова доктора Хэндри походила на серый одуванчик; так и казалось, что
она вот-вот облетит, и грязноватый пух поплывет по ветру. Сам же ученый был
опрятней, чем можно было ожидать, наверное - потому, что аккуратно и
тщательно застегивался до самого ворота; говорят, это принято у голодных.
Он долгие годы жил в нищете, но все еще сидел почти на краешке стула, то ли
по брезгливости, то ли из скромности. Забыться и накричать он мог, но,
когда себя помнил, бывал безукоризненно вежлив. Заметив Мэррела, он сразу
вскочил, словно марионетка, которую дернули за веревочку.
Если его тронуло обращение, его вконец опьянила беседа. Как все
старики и почти все неудачники, он жил прошлым; и вдруг это прошлое ожило.
В темной комнате, где он был заперт и забыт, словно в склепе, он услышал
человеческий голос, спрашивающий краски для книжных миниатюр.
Пошатываясь на тонких ногах, он молча подошел к полке, где стояли
самые несовместимые друг с другом предметы, взял старую жестянку, понес ее
к столу и стал открывать дрожащими пальцами. В ней стояли две или три
широкие и низенькие склянки, покрытые пылью. Увидев их, он снова обрел дар
речи.
- Разводить их надо вот этой жидкостью, - говорил он. - Многие
пытаются развести их маслом или водой... - хотя уже лет двадцать никто не
пытался разводить их чем бы то ни было.
- Я скажу моей приятельнице, чтобы она была осторожна, - с улыбкой
сказал Мэррел. - Она хочет работать по-старому.
- Вот именно!.. - воскликнул старик, вскидывая голову. - Я всегда
готов дать совет... да, любой полезный совет. - Он откашлялся, и голос его
стал на удивление звучным. - Прежде всего надо помнить, что краски этого
рода по своей природе непрозрачны. Многие путают сверкание с прозрачностью.
Видимо, им припоминаются витражи. Конечно, и то, и другое - типично
средневековое искусство, Моррис любил их одинаково. Но, помнится, он
приходил в ярость, когда забывали, что стекло прозрачно. "Того, кто сделает
на стекле непрозрачный рисунок, - говорил он, - надо посадить на это
стекло".
Тут Мэррел снова задал вопрос:
- Вероятно, доктор Хэндри, ваши познания в химии помогали вам сделать
эти краски?
Старик задумчиво покачал головой.
- Одна химия не помогла бы, - сказал он. - Тут и оптика, и психология.
- Он уткнулся бородой в стол и громко прошептал: - Больше того, тут
патология.
- Вон что!.. - откликнулся гость, ожидая, что будет дальше.
- Знаете ли вы, - спросил Хэндри, - почему я потерял покупателей?
Знаете ли вы, почему я до этого дошел?
- Насколько я могу судить, - сказал Мэррел, сам удивляясь своему пылу
и своей уверенности, - вас подло обошли люди, которым хотелось сбыть
собственный товар.
Ученый ласково улыбнулся и покачал головой.
- Это научный вопрос, - сказал он. - Нелегко объяснить его профану.
Ваша приятельница, если я вас правильно понял, дочь моего друга Эшли. Таких
родов осталось мало. По-видимому, их не коснулось вырождение.
Пока ученый с назидательной и даже высокомерной снисходительностью
произносил эти загадочные фразы, посетитель смотрел не на него, но на
девушку, стоявшую за ним. Лицо ее было много интересней, чем ему показалось
в темноте. Черные локоны она откинула со лба. Профиль у нее был орлиный и
такой тонкий, что поневоле вспоминалась птица. Все в ней дышало тревогой, а
глаза смотрели настороженно, особенно - в эту минуту. Несомненно, девушке
не нравилась тема разговора.
- Есть два психологических закона, - объяснял тем временем ее отец, -
которые я никак не мог растолковать своим коллегам. Первый гласит, что
болезнь иногда поражает почти всех, даже целое поколение, как поражала чума
целую округу. Второй учит нас, что болезни пяти чувств родственны так
называемым душевным болезням. Почему же слепоте к краскам быть исключением?
- Вот что!.. - опять воскликнул Мэррел, внезапно выпрямляясь на стуле.
- Вот оно что. Так... Слепота к краскам... По вашему мнению, почти все ослепли.
- Лишь те, - мягко уточнил ученый, - на кого воздействовали особые
условия нынешнего исторического периода. Что же до длительности эпидемии и
ее предполагаемой цикличности, это другой вопрос. Если вы взглянете на мои
заметки...
- Значит, - перебил Мэррел, - этот магазин на целую улицу построили в
припадке слепоты? И бедный Уистер поместил портрет на тысячах листков,
чтобы все знали, что он ослеп?
- Совершенно очевидно, что наука в силах установить причину этих
явлений, - отвечал Хэндри. - Мне кажется, пальма первенства принадлежит
моей гипотезе...
- Скорее она принадлежит магазину, - сказал Мэррел. - Вряд ли барышня
с мелками знает о научной причине своих поступков.
- Помню, мой друг Поттер говаривал, - заметил ученый, глядя в потолок,
- что научная причина всегда проста. Скажем, в данном случае всякий
заметит, что люди сошли с ума. Только сумасшедший может решить, что их
краски лучше моих. В определенном смысле так оно и есть, с ума люди сошли.
Задача ученого - определить причину их безумия. Согласно моей теории
безошибочный симптом слепоты к краскам...
- Простите, - сказала девушка и вежливо, и резко. - Отцу нельзя много
говорить. Он устает.
- Конечно, конечно... - сказал Мэррел и растерянно встал. Он двинулся
было к дверям, когда его остановило поразительное преображение девушки. Она
все еще стояла за стулом своего отца. Но глаза ее, и темные, и сверкающие,
обратились к окну, а каждая линия худого тела выпрямилась, как стальной
прут. За окном, в полной тишине, слышался какой-то звук, словно громоздкий
экипаж подъезжал к дому.
Растерянный Мэррел открыл дверь и вышел на темную лестницу.
Обернувшись, он с удивлением заметил, что девушка идет за ним.
- Вы знаете, что это значит? - сказала она. - Этот скот опять приехал
за отцом.
Мэррел стал догадываться, в чем дело. Он знал, что новые законы,
применяемые лишь на бедных улицах, дали врачам и другим должностным лицам
большую власть над всеми, кто не угоден владельцам больших магазинов. Автор
теории о повальной слепоте вполне мог подпасть под эти правила. Даже
собственная дочь сомневалась в его разуме, судя по ее неудачным попыткам
отвлечь его от любимой темы. Словом, все обращались с чудаком как с
безумцем. Он не был ни чудаковатым миллионером, ни чудаковатым помещиком,
выбыл из числа чудаковатых джентльменов, и причисление его к сумасшедшим не
представляло трудности. Мэррел почувствовал то, чего не чувствовал с
детства - полное бешенство. Он открыл было рот, но девушка уже говорила
стальным голосом:
- Так всегда. Сперва толкают в яму, а потом обвиняют за то, что ты там
лежишь. Это все равно что колотить ребенка, пока он не превратится в
идиота, а потом ругать его дураком.
- Ваш отец, - сказал Мэррел, - совсем не глуп.
- Конечно, - отвечала она. - Он слишком умен, и это доказывает, что он
безумен. Они всегда найдут, куда ударить.
- Кто это они? - спросил Мэррел тихо, но с неожиданной для него
грозностью.
Ответил ему глубокий, гортанный голос из черного колодца лестницы.
Шаткие ступеньки заскрипели и даже затряслись под тяжестью человека, а
освещенное пространство заполнили широкие плечи в просторном пальто. Лицо
над ними напомнило Мэррелу то ли моржа, то ли кита; казалось, чудище
выплывает из глубин, выставляя на свет круглую как луна морду. Взглянув на
пришельца получше, Мэррел понял, что просто волосы у него почти бесцветны и
очень коротко подстрижены, усы торчат как клыки, а круглое пенсне отражает
падающий свет.
То был доктор Гэмбрел, прекрасно говоривший по-английски, но все же
ругавшийся, спотыкаясь, на каком-то другом языке. Мэррел послушал
секунду-другую и скользнул в комнату.
- Почему у вас света нет? - грубо спросил доктор.
- Наверное, я сумасшедшая? - спросила мисс Хэндри. - Пожалуйста; я
согласна стать такой, как отец.
- Ну, ну, все это очень грустно, - сказал доктор с каким-то тупым
сочувствием. - Но проволочками дела не выправишь. Лучше пустите меня к
отцу.
- Хорошо, - сказала она. - Все равно придется.
Она резко повернулась и распахнула дверь в комнату, где находился
Хэндри. Там не было ничего необычного, кроме разве беспорядка; врач тут
бывал, а девушка почти не выходила оттуда лет пять. Однако даже врач
почему-то озирался растерянно; а девушка изумленно осматривалась.
Дверь была одна; Хэндри сидел на том же месте; но Дуглас Мэррел исчез.
Прежде чем врач это понял, бедный химик вскочил со стула и пустился не
то в оправдания, не то в гневные объяснения.
- Поймите вы, - сказал он, - я категорически протестую против вашего
диагноза. Если бы я мог изложить факты ученому миру, я бы легко опроверг
ваши доводы. По моей теории общество наше, благодаря особому оптическому
расстройству...
Доктор Гэмбрел обладал той властью, которая больше всех властей на
свете. Он мог ворваться в чужой дом, и разбить семью, и сделать с человеком
что угодно; однако и он не мог остановить его речь. Лекция о слепоте к
краскам заняла немало времени. Собственно, она длилась, пока врач тащил
химика к двери, вел по лестнице и выволакивал на улицу. Тем временем
совершались дела, неведомые его вынужденным слушателям.
Возница, сидевший на верхушке кеба, был терпелив, и не мог иначе. Он
довольно долго ждал у дома, когда случилось самое занимательное событие в
его жизни.
Сверху, прямо на кеб, упал джентльмен, но не скатился на землю, а
ловко выпрямился и оказался, к удивлению возницы, его недавним
собеседником. Посмотрев на него, а потом на окно, возница пришел к выводу,
что свалился он не с неба. Таким образом, явление это было не чудом, а
происшествием. Те, кто видел полет Мэррела, могли догадаться, за что его
прозвали Мартышкой.
Еще больше возница удивился, когда Мэррел улыбнулся ему и сказал,
словно они не прерывали беседы:
- Так вот...
Теперь, после всего, что было с той поры, не нужно вспоминать, что он
говорил, но очень важно, что он сказал. После первых учтивых фраз он твердо
уселся верхом на крыше кеба, вынул бумажник, отважно склонился к вознице и
доверительно произнес:
- Значит, я куплю у вас кеб.
Мэррел кое-что знал о новых законах, определивших течение последнего
акта трагедии о красках. Он вспомнил, что даже спорил об этом с Джулианом
Арчером, прекрасно в них разбиравшимся. Джулиан Арчер обладал качеством,
незаменимым для общественного деятеля: он искренне возгорался интересом к
тому, о чем пишут в газетах. Если албанский король (чья частная жизнь, увы,
несовершенна) не ладил с шестой германской принцессой, вышедшей замуж за
его родственника, Джулиан Арчер сразу же обращался в рыцаря и готов был
ехать через всю Европу, чтобы ее защитить, нимало не заботясь о пяти
принцессах, не привлекших внимания публики. Мы не поймем ни его, ни всего
этого типа людей, если сочтем такой пыл фальшивым или наигранным. В каждом
случае красивое лицо над столом горело истинным возмущением. А Мэррел сидел
напротив и думал, что никто не станет общественным деятелем, если не
способен горячиться одновременно с прессой. Думал он и о том, что сам он -
человек безнадежно-частный. Он всегда ощущал себя частным человеком, хотя
родные его и друзья занимали важные посты; но особенно, почти до боли
сильно он это чувствовал, когда оставался мокрой льдинкой в пылающей печи.
- Как вы можете спорить? - кричал Арчер. - Мы просто хотим, чтобы с
сумасшедшими лучше обращались!
- Да, да, - невесело отвечал Мэррел. - Лучше-то лучше, но, знаете,
многие вообще не стремятся в сумасшедший дом.
Вспомнил он и то, что Арчер и пресса особенно радовались частному
характеру процедуры. Медик-чиновник решал все дело по-домашнему.
- Это завоевание цивилизации, - говорил Арчер. - Как с публичной
казнью. Раньше человека вешали на площади. А теперь все тихо, прилично...
- Все ж неприятно, - ворчал Мэррел, - когда твои близкие исчезнут
неизвестно куда.
Мэррел знал, что Хэндри везут к такому самому чиновнику. Хэндри, думал
он, безумец английский, он заглушил горе увлечением, любимой гипотезой, а
не вендеттой и не отчаянием. Хэндри, создавший краски, погиб; но он ведь
счастлив, как Хэндри, создавший теорию. Теория была и у Гэмбрела.
Называлась она спинномозговым рефлексом и доказывала умственную
неполноценность тех, кто сидит на краешке стула. Гэмбрел собрал хорошую
коллекцию бедняков и мог доказать с кафедры, что поза их говорит о шаткости
их сознания. Но в кебе ему не давали это доказывать.
Было что-то зловещее в том, как полз экипаж по серым приморским
улицам. Мэррелу часто представлялось в детстве, что кеб может подползти
сзади и проглотить тебя разверстой пастью. Лошадь была какой-то угловатой,
темное дерево напоминало о гробе. Дорога спускалась книзу все круче и как
бы давила на кеб, а кеб - на лошадь. Наконец они остановились перед
воротами и увидели меж двух столбов серо-зеленое море.
Глава 10. ВРАЧИ РАСХОДЯТСЯ В МНЕНИЯХ
Дом, к которому подполз ползучий кеб, мало отличался от прочих домов.
Нынешние учреждения стараются выглядеть как можно приватней. Чиновник
особенно всемогущ именно потому, что не носит особой формы. Привезти
человека в такой вот дом можно и без насилия; он и сам знает, что с его
стороны всякое насилие бесполезно. Врач привык возить пациентов прямо в
кебе, и они не сопротивлялись. До такого безумия они не доходили.
Новомодный сумасшедший дом появился в городе недавно; прогресс не
сразу добрался до провинции. Служители, тихо томившиеся в вестибюле, чтобы
открыть ворота и двери, были новичками если не в деле своем, то в этой
местности. А начальник, сидевший где-то внутри, изучая папку за папкой, был
новее всех. Он давно работал в таких домах и привык действовать быстро,
тихо и четко. Но он старел, зрение его слабело, и слышал он хуже, чем ему
казалось. Был он отставным военным хирургом, носил фамилию Уоттон,
тщательно закручивал седые усы и глядел на мир сонным взглядом, ибо достиг
вечера жизни, а в данном случае - и вечернего времени суток.
На столе у него лежало много бумаг, в том числе - несколько заметок о
том, что надо сделать в этот день. Из своего удобного кабинета он не
слышал, как подъехал кеб, и не видел, как тихо и быстро кто-то управился с
седоками. Тот, кто это сделал, был так вежлив, что никто и не спросил его о
полномочиях: служителям он показался отполированным винтиком их машины, и
даже врач подчинился движению его руки, указавшей ему путь в боковую
комнатку. Если бы они чуть раньше посмотрели в окно и увидели, как
безупречный джентльмен скатывается с кеба, они бы, вероятно, обеспокоились.
Однако они не смотрели, и врач обеспокоился лишь тогда, когда джентльмен, с
которым он вроде бы где-то встречался, не только закрыл за ним дверь, но и
запер.
Начальник ничего не слышал, все совершалось с той беззвучной
быстротой, с какой крутится волчок бюрократической рутины. Услышал он
только стук в дверь и голос: "Сюда, доктор". Так оно обычно и бывало;
сперва врач беседовал с начальством, а потом (гораздо короче) - с жертвой.
В этот вечер начальник надеялся, что обе беседы будут краткими. Не поднимая
головы, он сказал:
- Случай девять тысяч восемьсот семьдесят первый... скрытая мания...
Доктор Хэндри с чрезвычайным изяществом склонил голову набок.
- Да, манию эту, как правило, скрывают, - сказал он. - Но не в том
суть. Причина ее чисто физиологическая... чисто физиологическая... - Он
изысканно откашлялся. - Стоит ли в наше время напоминать, что болезни
органов чувств влияют на мозг? В данном случае я считаю, что все началось с
самого обычного заболевания зрительного нерва. Путь, которым я пришел к
такому заключению, интересен сам по себе.
Минуты через четыре стало ясно, что начальник так не думает. Он все
еще глядел в бумаги и тем самым не видел посетителя. Если бы он взглянул
вверх, его бы смутила удивительно ветхая одежда. Но он только слышал
удивительно культурный голос.
- Нам незачем входить в подробности, - сказал он, когда посетитель
изложил подробностей сто и собирался излагать их дальше. - Если вы уверены,
что мания опасна, этого достаточно.
- За всю мою долгую практику, - торжественно сказал доктор Хэндри, - я
ни в чем не был так уверен. Вопрос становится все серьезнее. Положение
поистине угрожающее. Вот сейчас, когда мы тут беседуем, умалишенные гуляют
на свободе и даже высказывают свое научное мнение. Не далее, как вчера...
Его напевную, убедительную речь заглушили странные звуки, словно
какое-то грузное тело стало биться об дверь. Когда удары затихали, можно
было услышать и крики, хотя голос осип от ярости.
- О, Господи! - воскликнул Уоттон, проснувшись и подняв голову. - Что
это такое?
Доктор Хэндри изящно и скорбно поник головой, но улыбался по-прежнему.
- Печальны ваши обязанности, - сказал он. - Мы видим низшие, худшие
проявления падшей природы человеческой... Уничиженное тело, как говорится в
Писании. Вероятно, это один из несчастных, которых общество вынуждено
охранять.
В эту минуту уничиженное, но тяжелое тело бросилось на дверь с особой
прытью. Начальнику это не понравилось. Пациентов или узников (или как
зовутся нынешние жертвы порядка) нередко запирали в соседней комнатке, но
их стерегли служители, не позволявшие выражать нетерпение так живо.
Оставалось предположить, что нынешняя жертва, по своей живости, просто
убила служителя.
Что-что, а храбрым старый хирург был. Он встал из-за стола и пошел к
двери, сотрясавшейся под ударами. Поглядев на нее секунду-другую, он ее
открыл, не выказывая страха; однако ловкость выказать ему пришлось, иначе
его смело бы то, что вылетело из двери. У предмета этого были глаза, но они
торчали как рога, и Уоттону показалось, что это подтверждает мнение о
глазной болезни. Были у него и усы, необычайно взъерошенные, и такие
волосы, словно он безуспешно подметал ими стену. Когда он выскочил в полосу
света, Уоттон заметил белый жилет и серые брюки, каких не носят ни моржи,
ни дикари.
- Что ж, он хотя бы одет, - пробормотал хирург. - Но не совсем здоров.
Грузный человек, ворвавшись в дверь, затих и дико озирался. Усы его
торчали еще боевитей, чем прежде. Вскоре оказалось, что дара речи он не
утратил. Правда, первые его замечания на неизвестном языке можно было
принять за нечленораздельные звуки, но двое ученых различили в потоке слов
научные термины. На самом деле врач отчитывался перед начальством, хотя
догадаться об этом было трудно.
Положение у врача было нелегкое, и добрые, мудрые люди не станут
защищать козней, жертвой которых он пал, а лишь порадуются в тиши. Он тоже
создал теорию о том, почему его ближние сходят с ума. Он тоже мог описать
психологию и физиологию своего пациента. Он мог поведать о спинномозговом
рефлексе не хуже, чем поведал Хэндри о слепоте. Но условия у него были
хуже. Когда волей Мэррела он оказался в ловушке, он вел себя так, как повел
бы всякий полнокровный и самоуверенный человек, если бы с ним случилось то,
что он считает невозможным. Именно благодушные, бойкие, важные люди с
треском разбиваются о препятствия. С Хэндри все было наоборот. Он жалобно
держался за свои изысканные манеры, ибо только этот обломок былого пронес
сквозь унижения, и привык говорить с кредиторами мягко, а с полисменами -
чуть снисходительно. Потому и случилось, что доктор-чиновник сопел, пыхтел
и ругался, а доктор-изгой, склонив голову набок, тихо курлыкал, сокрушаясь
о падшей природе человеческой. Хирург глядел на одного и на другого, потом
остановил взгляд на неспокойном, как останавливал его на многих опасных
безумцах. Так встретились трое крупных ученых.
Перед домом, на улице, взбиравшейся вверх, словно в приступе безумия,
Дуглас Мэррел сидел на верхушке кеба и глядел в небеса, как глядит человек,
достойно выполнивший дело. Шляпа на нем была грязная и потрепанная. Он
купил ее вместе с кебом, хотя и за деньги мало кто согласился бы ее носить.
Однако она просто и блестяще сослужила ему службу. Когда все одеты
одинаково, положение определяют по шляпе; и в ней Мэррел сходил за возницу
старого кеба. Потом он снял ее, и, видя его гладкие волосы и безупречные
манеры, служители не сомневались в том, что он - из господ. Здесь, на
верхушке кеба, он снова ее надел, как надевает победитель лавровый венец.
Он знал, что будет, и спокойно ждал. Не досматривая на месте действа
об изловленном чиновнике, он решил, что поговорит с властями, если оно
зайдет слишком далеко, и почтительно покинул свое совершенное творение.
Вскоре оказалось, что расчеты его правильны.
Доктор Хэндри, известный некогда среди художников, появился между
столбами ворот. Он был свободен, как чайка. Изящество его стало почти
угрожающим, и весь его вид говорил о том, что он не выдаст доверенных ему
профессиональных тайн. Натянув невидимые перчатки, он как ни в чем не
бывало сел в кеб. Мудрый возница надвинул пониже шляпу и быстро повез его
по крутым каменистым улицам.
Летописец не станет сейчас рассказывать, что было дальше в больнице.
Даже сам Мэррел почему-то не хотел об этом думать. Он любил розыгрыши, но
мы не поймем перемены в его жизни, если решим, что он просто подшутил над
чужеземным врачом и этому радовался. Он радовался другому, и радость его
была очень сильной, словно главное лежало впереди, а не позади; словно
освобождение бедного безумца символизировало иную свободу и лучший, иной
мир. Когда он свернул за угол, крутую улицу прорезал солнечный луч,
весомый, как лучи, прорезавшие весомые тучи на старых иллюстрациях к
Библии. Мэррел посмотрел на окно высокого, узкого дома и увидел дочь
Хэндри.
Девушка, глядевшая из окна, появляется в нашей повести впервые. До сих
пор она была скрыта тенью, окутана мраком крутой лестницы и темного дома.
Она была облечена в лишения; надо жить в таком месте, чтобы знать, как
меняют лишения облик человека. Она стала бледной, как растение, в тесноте и
темноте дома, где нет даже тех зеркал, которые зовутся лицами. О наружности
своей она давно забыла и очень удивилась бы, если бы сейчас увидела себя с
улицы. Однако удивилась она и глядя на улицу. Красота ее расцвела, как
волшебный цветок на балконе, не только потому, что на нее упал солнечный
луч. Ее украсило то, что прекрасней всего на свете; быть может, лишь это на
свете и прекрасно. Ее украсило удивление, утраченное в Эдеме и обретаемое
на небе, где оно столь сильно, что не угасает вовек.
Чтобы объяснить, почему она удивилась, надо было бы рассказать ее
историю, а история эта иная, чем наша повесть; она похожа на те научные,
реалистические романы, которые мы не вправе называть романами. С того дня,
как отца ее обокрали мерзавцы, слишком богатые, чтобы их наказать, она
спускалась по ступенькам в тот мир, где всех считают мерзавцами и
наказывают по очереди, а полиция ощущает себя стражей тюрьмы без крыши. Она
давно к этому притерпелась; ей казалось естественным все, что толкало вниз.
Если бы отца ее повесили, она горевала бы и гневалась, но не удивлялась.
Когда же она увидела, что он едет улыбаясь в кебе, она удивилась.
Никто еще на ее памяти не выходил из этой ловушки, и ей показалось, что
солнце повернуло к Востоку, или Темза, остановившись в Гринвиче, потекла
обратно, в Оксфорд. Однако ее отец улыбался, раскинувшись в кебе, и курил
невидимую сигару, как натягивал немного раньше невидимые перчатки. Глядя на
него, она видела краем глаза, что возница снимает перед ней шляпу, и
благородство его движений к этой шляпе не подходит. И тут удивление ее
достигло расцвета, ибо ей явились бесцветные, тщательно приглаженные волосы
недавнего гостя.
Доктор Хэндри по-юношески ловко выскочил из кеба и машинально сунул
руку в пустой карман.
- Что вы, не надо, - быстро сказал Мэррел, надевая шляпу. - Это мой
собственный кеб, и езжу я для удовольствия. Искусство для искусства, как
говорили ваши старые друзья.
Хэндри узнал вежливый голос, ибо есть вещи, которых человек не
забывает.
- Дорогой мой друг, - сказал он, - я очень вам благодарен. Зайдите,
пожалуйста
- Спасибо, - сказал Мэррел, слезая с насеста. - Мой скакун меня
подождет. Он столько раз спал у моего шатра. Кажется, скакать он не хочет.
Он снова поднялся по темной и крутой лестнице, по которой, словно
чудище, выплывал недавно из глубин прославленный психиатр. Психиатра он на
минуту вспомнил, но решил, что теперь довольно трудно поправить дело.
- А он не вернется за отцом? - спросила девушка.
Мэррел улыбнулся и покачал головой.
- Нет, - сказал он. - Уоттон - честный человек. Он понял, что отец ваш
гораздо нормальнее, чем врач. А врач не захочет оповестить мир о том, как
удачно он подражал буйно-помешанному.
- Тогда вы спасли нас, - сказала она. - Это удивительно.
- Гораздо удивительней, что вас вообще пришлось спасать, - сказал
Мэррел. - Не пойму, что творится. Безумец ловит безумца, как вор ловит
вора.
- Я знавал воров, - сказал доктор Хэндри, с неожиданной яростью
закручивая ус, - но их еще не поймали.
Мэррел взглянул на него и понял, что рассудок вернулся к нему.
- Может, мы и воров поймаем, - сказал он, не зная, что произносит
пророчество о своем доме, и о своих друзьях, и о многом другом. Далеко, в
Сивудском аббатстве, обретало форму и цвет то, что он счел бы выдумкой. Он
об этом не знал; но и душа его обретала цвета, сияющие и радостные, как
краски Хэндри. Ощущение победы достигло апогея, когда он взглянул вверх и
увидел девушку в окне. Сейчас, в комнате, он наклонился к ней и сказал:
- Вы часто смотрите из окна? Если кто пройдет мимо...
- Да, - отвечала она. - Из окна я смотрю часто.
Глава 11. БЕЗУМНЫЙ БИБЛИОТЕКАРЬ
Далеко, в Сивудском аббатстве, отыграли пьесу "Трубадур Блондель".
Прошла она с небывалым успехом. Ее играли два вечера кряду; на третий день
дали утреннее представление, чтобы не обижать школьников; и наконец усталый
Джулиан Арчер с облегчением сложил доспехи. Злые языки говорили, что устал
он от того, что успех выпал не на его долю.
- Ну, все, - сказал он Херну, который стоял рядом с ним в зеленом
облачении изгнанного короля. - Надену что-нибудь поудобней. Слава Богу,
больше мы так не нарядимся.
- Да, наверное, - сказал Херн и посмотрел на свои зеленые ноги, словно
видел их впервые. - Наверное, не нарядимся.
Он постоял минуту, а когда Арчер исчез в костюмерной, медленно пошел в
свою комнату, прилегавшую к ...
