Фредерик Дар. Смерть, о которой ты рассказал
страница №2
...ший жар охватил все моесущество.
— Мина, я говорил, что влюбился в тебя, влюбился безумно. Я
хочу, чтобы ты была моей. Я должен быть с тобой один. Мне нужны
наши ночи...
Она решительно отстранилась.
— Поль, есть вещи, которые вы никогда не поймете.
— Я знаю, материнская любовь. Согласен, вы — мать, но, черт
побери, Доминику не два года! Это мужчина. А вы без конца
ласкаете его, покусываете ему ухо, теребите волосы... Честно
говоря, я нахожу это неприличным!
— О!
— Тем хуже, если я вас шокирую. Мина, но это правда. Ваше
поведение меня огорчает. Это не он, а я чувствую себя
посторонним.
— Хорошо, Поль, мы уедем. Я только прошу отвезти нас на
вокзал. Такая реакция была для меня как пощечина.
— Что?!
— Я думаю, что после таких слов нам не о чем говорить.
Я, видимо, покраснел, как рак. Лицо у меня горело, а мои
глаза казались мне двумя раскаленными угольками.
Я буквально набросился на нее. Она пыталась сопротивляться,
но быстро поняла, что ничто не помешает мне овладеть ею.
Кончилось тем, что она уступила. И я думаю, что эта молчаливая и
дикая близость в моей комнате была более страстной, чем все
предыдущие..
x x x
После этого случая в наших отношениях стало больше
обходительности. Мина следила за собой в моем присутствии. Она
меньше стала ласкать своего мазилу и, продолжая жить в отдельной
комнате, не запрещала мне приходить к ней. Так прошли три дня. Я
страстно желал, чтобы Доминик быстрее поправился, однако его
выздоровление затягивалось. Лодыжка у него очень болела, и он не
мог поставить ногу на пол. Я хотел отвезти его к специалисту, но
он отказался, утверждая, что врач рекомендовал не снимать
повязку до полного выздоровления.
На четвертый день после обеда я заметил под глазами у Мины
синяки. Она была бледна и казалась не в себе.
— Вы больны, Мина?
Перед Домиником мы избегали говорить друг другу "ты". Она
сделала неопределенный жест.
— Небольшая мигрень, это пройдет.
— Черт побери, вы все время сидите взаперти. Вам нужно
немного проветриться. Доминик согласно кивнул.
— Поль прав, мама. У тебя лицо цвета папье-маше. Идите
прогуляйтесь в лес. В такое время это, наверное, классно. Я
уверен, что если бы мог...
Я поддержал его, и Мина решилась надеть прогулочные туфли и
пойти со мной.
Мы пошли по тропинке, которую я хорошо знал и которая,
петляя, углублялась в рощу. Она вела к старому пруду, вода в
котором загнивала под кувшинками. Это был прекрасный маршрут для
прогулки.
Когда мы удалились от дома, я обнял Мину за талию. Сухие
ветки трещали у нас под ногами, а птицы сигнализировали о нашем
приближении.
— Ты счастлива, Мина?
— Очень, Поль. У тебя дар создавать счастье вокруг себя.
— О...
— Да, клянусь тебе. Я много думала. Мне нужно тебе кое-что
сказать.
Я приготовился ее выслушать, но не стал замедлять шаг. Она не
сразу начала разговор. Нежно обнявшись, мы прошли около
километра. Воздух подлеска опьянял нас. Наконец мы вышли на
поляну, где покоился пруд, похожий на старое помутневшее
зеркало. Мы сели на ствол дерева и долго смотрели на зеленоватую
воду, на поверхности которой лопались большие пузыри воздуха.
И тогда она повторила:
— Мне нужно с тобой поговорить, Поль.
— Я тебя слушаю, моя любовь.
Она прокашлялась. Никогда еще я не видел, чтобы у нее был
такой смущенный и жалкий вид.
— Поль, я только сейчас начинаю понимать, что такое наше
приключение. Видишь ли, мне кажется, что это сон. В течение
многих лет я ждала такого мужчину, как ты.
Эти слова были бальзамом для моего сердца. Я поцеловал ее в
висок и почувствовал, как она задрожала от этой ласки.
— Поль... Присутствие моего сына опустило меня на землю. Я
немного сожалею об этом, но ты знаешь, что жить в вечной эйфории
mebnglnfmn.
Что, черт побери, она хотела этим сказать? Она казалась
серьезной и говорила с чрезвычайной старательностью.
— Есть вопрос, которого мы никогда не касались. Все произошло
так быстро, в таком круговороте... Это финансовый вопрос.
Я пожал плечами.
— Какие мерзкие слова и какие мерзкие мысли! Я не богат, но
обладаю небольшим личным наследством, которое, слава Богу,
избавляет меня от забот такого рода.
— Тебя — да, но не меня. Я скорее бедна. Мои скудные доходы с
трудом позволяют мне поддерживать Доминика в ожидании, когда он
встанет на ноги, поэтому можно считать, что я на твоем
иждивении.
— Что за нелепая идея! Разве ты не моя жена?
— Конечно, но...
— Тогда вопрос исчерпан, больше к нему не возвращаемся. Ее
лицо нервно передернулось.
— Наоборот. Ты знаешь, дорогой, что я упряма и хочу решить
этот вопрос. Нужно было пройти через это.
— Хорошо, я тебя слушаю. Какую экстравагантную идею ты мне
преподнесешь?
— Поль, я старше тебя... Нет, не перебивай. Кроме того, я...я
больна.
В который раз я ощутил жестокий ожог в груди. Я повернулся к
ней. Сидя на корточках, я напряженно всматривался в ее усталое
лицо, выискивая признаки какой-либо болезни.
— Ты больна, Мина?
— Да, сердце... Об этом знают только я и мой врач. У меня был
инфаркт. Очень тяжелый приступ.., два месяца назад. Я чуть не
умерла. Может быть, поэтому я и решила снова выйти замуж, чтобы
получить хоть немного ласки и покоя, которых мне всегда не
хватало.
— Любимая, тебе нужно лечиться. Мы проконсультируемся у
лучших специалистов, ты увидишь...
— Нет, я уже консультировалась. Их мнение одинаково: я могу
жить долго, а могу и... Понимаешь, мне нужно было тебя
предупредить. Сейчас я чувствую себя не в своей тарелке. Это
волнение в тот раз, когда ты разозлился...
Она подняла голову.
— Скажи, Поль, ты не сердишься, что я не предупредила тебя
раньше? В общем-то, это злоупотребление доверием, да?
— Молчи, Мина, я люблю тебя. Я тебя вылечу.
— Я еще не рассказала о моем плане.
Она нежно поцеловала меня. Ее губы были необыкновенно мягкими
и теплыми.
— О твоем плане, Мина?
— Да.
— Ну хорошо, расскажи о нем.
— Я действительно не успокоюсь, пока не приведу в порядок
свои дела и не заплачу моральный долг по отношению к тебе.
— С чего ты взяла, что что-то мне должна?
— Я знаю, что говорю. Итак, я заключу страховку в твою
пользу, дорогой... Это меня ошеломило.
— Что? Ты сошла с ума!
— Нет. Тогда у меня не будет угрызений совести. Умирая, я
буду думать, что ты что-то унаследуешь от меня.
— Мина! Если с тобой что-нибудь случится, я унаследую самые
прекрасные воспоминания... Деньги, которые принесет твоя смерть,
будут отвратительны.
— Я этого хочу, Поль, не протестуй.
— Но, мой ангел, если ты настаиваешь на такой страховке, то
сделай ее на имя своего сына! Она покачала головой.
— Ему не надо денег. Парень должен выкручиваться сам... Если
хочешь, то можешь оставить завещание на его имя.
Ее упрямство приводило меня в отчаяние. Но у нее это стало
навязчивой идеей, а я знал, что это такое.
В конце концов мы пришли к согласию. Мне хотелось избавить ее
от всех тревог. Она застрахует свою жизнь на пять миллионов в
мою пользу, а я сделаю завещание в пользу Доминика. У меня не
было родственников, и это завещание никого не ущемляло. И, кроме
того, могу вам признаться, что финансовые вопросы оставляли меня
равнодушным. Из нашего разговора я вынес только одно: Мина
страдала тяжелой болезнью, которая внезапно могла ее у меня
отнять. От этой новости сжималось сердце.
Когда я возвращался домой, мне казалось, что у меня тоже
нашли смертельную болезнь. Это ощущение смерти, которое я
испытал, узнав историю Жермены Бланшен, стало меня преследовать.
— Поль, ты обещаешь, что мы урегулируем эти вопросы завтра?
— Клянусь!
— Мне кажется, что тогда я успокоюсь и вздохну свободнее.
Круги под ее глазами стали еще более заметными, чем перед
прогулкой.
— Ты должна немного прилечь, Мина... И, кроме того, с
сегодняшнего дня я найму горничную. Я не хочу, чтобы ты
перетруждалась.
— А вот это я запрещаю тебе делать! Что же тогда будет с
нашей близостью?
Я отвел глаза. Наша близость! Ею пожертвовали ради Доминика.
Доминик валялся в своем шезлонге. Разорванные листки бумаги
для рисования усыпали пол вокруг него. Он дремал. Наш приход
заставил его проснуться.
— Что произошло? — спросила Мина, показывая на разорванные
эскизы.
У него был лихорадочный взгляд. На скулах проступили красные
пятна.
— Не произошло, а происходит! Происходит то, что я --
бездарность!
— Ну-ка замолчи!
— У меня не больше таланта, чем у мазилы почтовых открыток!
Заинтригованный, я подошел к нему. Нагибаясь, чтобы подобрать
бумагу для рисования, я почувствовал его дыхание: от него пахло
перегаром.
Это привело меня в замешательство, так как погреб с напитками
находился в другой комнате. Он напился, однако никакой бутылки
рядом с ним не было. Это означало, что он ходил пить в другой
конец коридора! Итак, он мог передвигаться, но утверждал, что не
может даже стоять. Выходит, он разыгрывает комедию?!
Ничего не сказав при Мине, чтобы не огорчить ее, посмотрел ни
его мазню. Он пытался нарисовать натюрморт, выбрав в качестве
модели цитру и бутылку красного вина. Естественно, что вместо
того, чтобы изобразить их такими, какие они есть, он начал
изыскивать идиотские геометрические формы. Это не имело ни
малейшей ценности.
— Итак, месье учитель, — ухмыльнулся он, — что вы об этом
думаете?
Мина только что вышла. Доминик мрачно смотрел на меня.
Казалось, что он на меня злится, и я спрашивал себя: почему?
— Вы правильно сделали, что порвали это, — холодно заявил я.
— Это действительно плохо.
Он побледнел, и два красных пятна на его скулах превратились
b фиолетовые.
— Значит, вы считаете, что у меня нет таланта?
— Я ничего не считаю. Так говорите вы, Доминик. А я наивен и
всегда верю тому, что говорят люди.
Он показался таким растерянным, что меня вновь охватили
лучшие чувства. В конце концов, я не мог злиться на то, что он
существует.
— Работайте, старина, — посоветовал я. — Если бы это было
легко — нарисовать картину, — то все люди купили бы кисточки
Глава 6
На следующий день недомогание Мины как будто прошло. Она
отдохнула, даже повеселела и настояла на том, чтобы с утра мы
поехали приводить в порядок наши дела. Я не хотел ей
противоречить и подчинился ее желанию. Отныне, живя в постоянном
страхе, что ее сразит сердечный приступ, я следил за ней как
рыбак, внимательно вглядывающийся в горизонт, чтобы предугадать,
не угрожает ли ему непогода.
Прошло совсем немного времени с тех пор, как я познакомился с
ней, но она стала мне более дорога, чем старая подруга. Теперь,
когда я думаю о том феномене, который бросил меня в ее объятия,
то понимаю, что вся моя предыдущая жизнь прямо вела к этому. Я
жил без семьи, без друзей, вдали от Франции, в стране, где была
совсем другая жизнь и другие заботы. Мой панцирь домоседа только
и ждал того, чтобы треснуть. И поэтому существо, находившееся
рядом со мной, пользовалось этой гигантской нерастраченной
любовью, переполнявшей меня.
Ведя машину, я искоса поглядывал на нее, честно говоря, не
понимая, что могло соблазнить меня в этой строго держащейся
женщине. Во-первых, она была совсем не хорошенькая...
Впрочем, лучше ничего не анализировать. Так получилось, и я
был совершенно счастлив.
Мы поехали в Орлеан. Мине было все равно, на какой страховой
компании остановиться. Мы выбрали компанию с хорошей репутацией,
и Мина настояла, чтобы договор о страховании был подписан сразу
же. Ее настойчивость немного удивила местного страхового агента.
А когда он узнал, что страховой полис оформляется в мою пользу,
то посмотрел на меня странным взглядом. Не знаю, что он
предполагал. Может быть, что я, как и мой предшественник,
планирую совершить убийство. Все эти формальности были очень
неприятными. Мина же выглядела счастливой. В ее поступке было
что-то волнующее. Она заплатила первый взнос из своих денег и,
когда все было кончено, тяжело вздохнула. На лестнице мы
поцеловались.
— Вот теперь, — заявила она, — я спокойна. Мне кажется, что я
действительно воспользуюсь временем, которое мне осталось..,
чтобы любить тебя.
— Да, но вначале я должен заехать к нотариусу.
— Зачем?
— Разве мы не решили, что я оставлю завещание в пользу твоего
сына? Я правильно понял?
— Но ведь это не к спеху, Поль. У тебя впереди еще много
времени, дорогой. Я пожал плечами.
— Время! Кто может утверждать, что у него впереди много
времени? Раз мы избавляемся от этих мелочных вопросов, то
избавимся от них навсегда.
— Как хочешь...
Нам понадобился целый день, чтобы покончить с этой бумажной
волокитой. Когда мы возвратились в Роншье, была уже ночь. Мина
jsohk` на ужин колбасы и цыпленка. Пока она готовила еду, я
пошел к Доминику. В этот раз он был совершенно пьян. По этому
поводу не было ни малейшего сомнения. Я был уверен, что он
вставал в наше отсутствие. Это взбесило меня. Бездельник,
изображающий из себя больного, чтобы его тут нежили, еще
попомнит меня в ожидании наследства!
— Как ваша лодыжка? — спросил я, еле сдерживаясь, чтобы не
проорать ему свой вопрос прямо в лицо.
— Так себе.
Он еле мог говорить.
— Тогда я ускорю ваше выздоровление, дорогой! Я схватил с
одной стороны кровать и опрокинул его. Он поднялся разъяренный.
— Что с вами?! Что за манеры... Я больше не мог сдерживаться.
— Мерзкий пьянчужка! Со мной то, что я ненавижу небылицы. Вы
так же больны, как и я! Вы придумали эту уловку, чтобы приехать
сюда и чтобы ваша мать продолжала вас нежить, да?
Я наотмашь ударил его по физиономии. Это прозвучало так
громко, что встревожило Мину. Она прибежала с обезумевшим видом.
Увидев меня и своего сына стоящими друг против друга, она
вскрикнула и прижала руку к груди:
— Поль! Доминик! Что происходит?!. Мне следовало бы оградить
ее от этого волнения, но я всегда даю выход своему гневу.
— А происходит то, что у этого кретина нет никакого вывиха и
что он встает в наше отсутствие, чтобы надраться!
Я толкнул Доминика. Если бы он не был пьян, то мог бы сделать
вид, что падает, но Доминик пробежал несколько метров на двух
ногах. И только потом упал в кресло и заревел, словно ему было
десять лет.
— Я не мог привыкнуть жить один, — рыдал он. -Мне было так
тоскливо, что...
Естественно, что Мина бросилась его утешать. Это была такая
сцена, вынести которую я не смог. С чувством отвращения,
уязвленный, я поднялся к себе в комнату. Но при виде кровати мне
стало плохо. Я пошел в комнату Мины. По крайней мере, здесь был
ее запах, а постель вызывала в моей памяти воспоминания о
чудесных мгновениях. Я сел перед трюмо, сложив руки и
рассматривая комнату в зеркало. Отображенная в нем, она казалась
нереальной. Может быть тут умерла Жермена Бланшен?
С нежностью я стал ощупывать безделушки, принадлежащие Мине:
пульверизатор, шкатулку с украшениями, пудреницу, которой она
так редко пользовалась, маникюрный набор, щетку для волос...
Внезапно я обомлел. Холод проник в мои конечности. Иногда
тело реагирует раньше мозга на какую-то опасность или необычный
факт. И сейчас мое тело восстало еще до того, как я понял
причину.
Я схватил Минину щетку для волос и внимательно осмотрел.
Вполне естественно, что между зубчиками всегда остаются
волосы. Я собрал несколько волосков вместе и стал изучать их.
Обычно крашеные волосы сохраняют возле корней свой
естественный цвет. И этот цвет все больше выделяется по мере
того, как волосы растут. В данном случае я наблюдал тот же
феномен. И если он меня так сильно встревожил, то только потому,
что открыл необычную вещь: СЕДЫЕ ВОЛОСЫ МИНЫ БЫЛИ СВЕТЛО-РЫЖИМИ
У КОРНЕЙ. ВЫВОД: ОНА КРАСИЛАСЬ. НО ОНА КРАСИЛАСЬ НАОБОРОТ, ЕСЛИ
МОЖНО ТАК СКАЗАТЬ, ПОТОМУ ЧТО, ИМЕЯ КРАСИВЫЙ РЫЖЕВАТЫЙ ЦВЕТ, ОНА
КРАСИЛАСЬ В МЕРЗКИЙ СЕРЫЙ.
Я еще плохо представлял, что означало это открытие, но смутно
понимал, что оно было серьезным.
Очень серьезным!
Глава 7
Бесполезно рассказывать, насколько грустным и мрачным был в
эту ночь ужин. В первый раз в этом доме мы сидели за столом
втроем. Доминик, протрезвевший после наставлений матери и моей
пощечины, ел, едва раскрывая рот и не глядя на нас. Перед
десертом он встал и возвратился в зал на свою кровать.
— Я сожалею, Поль.
— Хммм?
Я недоверчиво посмотрел на Мину, больше не вспоминая об
инциденте с Домиником. Я думал только о своем открытии,
касающемся ее волос.
— Я прошу тебя проявить великодушие...
— Ах да! Не будем больше говорить об этом.
— Мы живем в такое время, когда молодежь.., ищет себя,
понимаешь...
— Загвоздка в том, что он надеется найти себя в бутылках со
скотчем.
— Нужно понять, насколько наш брак повлиял на его жизнь.
— Однако он не младенец. Я в двадцать три года...
— Я не сужу о нем по тебе, дорогой. Есть мужчины в пятнадцать
лет и мальчики в шестьдесят.
— Прекрасно, я постараюсь об этом не забывать.
— Мне хотелось бы также попросить тебя, Поль, пойти на
жертву. Я прошу тебя об этом во имя той необыкновенной любви,
которую испытываю к тебе.
Она встала со стула и села ко мне на колени. Я почувствовал
тепло ее бедер, а прикосновение ее рта к моему вызвало у меня
озноб.
— Хорошо, — сказал я, предупреждая ее просьбу, — он может
оставаться здесь столько, сколько ты захочешь.
Это привело ее в замешательство. Она взяла мою голову в руки,
чтобы заставить меня взглянуть на нее. Но ее глаза немного
ускользали от меня из-за танцующих бликов в стеклах очков.
— Тебе это очень неприятно, Поль?
— Не стоит усложнять. Он меня немного раздражает. Ему нужно
строить свою жизнь, обеспечивать себе положение, а не цепляться
за мамину юбку. Извини, что я говорю это тебе, ЕГО матери, но
это сильнее меня.
— Да, ты прав, Поль. Мы подождем несколько дней, а затем
серьезно поговорим с ним.
— Хорошо.
Она горячо поцеловала меня. Никто не умел целовать лучше, чем
она. Ее поцелуи были настоящими актами любви.
— Я благодарю тебя, Поль. Посмотришь, все уладится, а
потом.., потом мы будем счастливы.
— Да, Мина, счастливы. Она грустно улыбнулась.
— В конце концов, если Бог подарит мне жизнь... Угроза смерти
вызвала во всем моем теле боль.
— Мина, ты не лечишься!
— Да нет...
— Я никогда не видел, чтобы ты принимала лекарства.
— Потому что я должна принимать их по пять дней в месяц.
— Твои лекарства здесь?
— Конечно, в моем чемодане. Черт, я вспомнила, что мое
лечение начинается завтра.
— Ты чуть не забыла?
— Вовсе нет!
— Но ты о нем ни разу не вспоминала!
— Я бы вспомнила завтра.
Она начала убирать со стола. Мои глаза остановились на ее
bnknq`u.
— Мина...
Она держала стопку тарелок и собиралась выйти.
— Да, дорогой?
— Я хотел спросить тебя, почему... Второй раз с тех пор, как мы
познакомились, я услышал, как во мне звенит колокольчик тревоги.
— Спросить меня о чем? Я пожал плечами.
— Так, ни о чем...
— Ну скажи...
— Да глупости.
Она вышла. А для меня начался, как я его назвал, период
размышлений. Или, точнее, период дедукции.
x x x
Пока она заканчивала убирать со стола, я не сводил с нее
глаз, представляя ее блондинкой, без очков, в более модной
одежде. Мне удалось создать образ, не имеющий ничего общего с
моей женой. Я думал о ее совершенном теле. Оно-то, по крайней
мере, меня не обманывало... ЭТО БЫЛО ТЕЛО ОЧЕНЬ МОЛОДОЙ ЖЕНЩИНЫ!
— Нет, не убирай бутылку вина, Мина! Она улыбнулась.
— У тебя жажда?
— И очень большая!
Это была правда. Я выпил залпом два стакана бордо. Это не
утолило жажду, но немного встряхнуло меня. Я думал одновременно
о многих вещах, и мне было трудно свести их воедино. Так, взяв
ее очки, я обнаружил в них простые стекла. Она утверждала, что
они фильтрующие, но это казалось маловероятным, так как ничто в
ее глазах не наводило на мысль о болезни. Этот вопрос об очках
не представлял большого интереса, но вместе с другими уликами...
Вот я и употребил мерзкое слово. Улики! Улики собирают с какой
целью? Чтобы доказать виновность. Итак, в чем виновата Мина? В
том, что она себя состарила... Такое обвинение вызвало бы смех у
кого угодно! У кого угодно, но только не у меня!
Я пытался понять, почему ей хотелось выглядеть старше своих
лет. Я вспомнил, что в своем объявлении указал, что мне сорок.
Если это привлекло ее внимание, то было бы логично предположить,
что она пыталась соответствовать тому образу, который я искал. И
все-таки ей было сорок два года, ее бумаги это подтверждали!
— Ты еще не идешь спать, Поль? В ее голосе звучала просьба, и
я отбросил свои сомнения.
Это была прекрасная ночь.
x x x
На следующий день Доминик завладел третьей комнатой, так как
из-за правил приличия не мог больше спать в гостиной.
Его появление на втором этаже положило конец новому любовному
порыву Мины. Непосредственное соседство сына буквально
парализовало ее. "Художник", казалось, был полон благих
намерений. Он извинился передо мной и постарался принести хоть
какую-то пользу, для начала занявшись работой в саду. Целый день
он суетился возле дома, скашивая колючий кустарник и крапиву и
переворачивая горы земли. К вечеру он был совершенно разбит.
— Для человека с вывихом ноги вы неплохо справляетесь! --
посмеялся я. Он посвятил мне целую отповедь.
— Ладно, Поль, не ехидничайте. Жалость — слабакам... Вы хоть
видели, что я сделал с вашим пустырем?
Я вышел вместе с ним. В сумерках поместье действительно
выглядело очень красиво. Пахло свежескошенной травой и
bqo`u`mmni землей.
— Примите мои поздравления! Вы еще не Ренуар, но уже почти
Ленотр!
— Да прекратите же смеяться надо мной! В глубине души я
предпочитал, чтобы жизнь била в нем ключом. Ему не шло играть в
калеку. Этому парню нужно было суетиться, смеяться, двигаться.
— О, пойдемте, я покажу вам, что нашел, когда копал.
Он потащил меня к куче камней.
Нагнувшись, он что-то поднял и протянул мне коричневый
флакончик конической формы с резиновой крышечкой. К флакону был
приклеен кусочек этикетки, и эта этикетка тоже красного цвета.
На том, что еще оставалось от нее, виднелось "..Д". "ЯД"!
— Кажется, я знаю, что это, — произнес я. — Этот флакон, по
всей видимости, послужил для убийства женщины.
— Что?!
Мы возвратились, и я рассказал им историю Жермены Бланшен и
ее самоубийства, а также рассказал о найденном письме.
— Видимо, ее муж закопал флакон после окончания следствия.
Мина открыла флакончик и понюхала жидкость.
— Ничем не пахнет.
— Значит, мое предположение об убийстве подтверждается.
Владелец гаража убил свою жену ядом замедленного действия. Я
думаю, что он влил часть этого яда в лекарство, которое она
принимала. Когда он возвратился, она была уже мертва. Ему же
оставалось только поставить флакон на видное место. Если бы
жандармам пришла в голову мысль снять отпечатки пальцев с этого
флакона, то они, без сомнения, не нашли бы отпечатков пальцев
жертвы.
— О! Я вспомнила о своем лекарстве, — подскочила Мина.
— Гм, у вас есть повод для беспокойства, дорогая! Она
рассмеялась и пошла в комнату за лекарством. Я же отнес флакон в
подвал и поставил его на полку, куда раньше положил письмо.
— Что вы думаете делать? — спросил меня Доминик.
— По поводу чего?
— По поводу нашего предшественника. У вас есть
доказательства, которые могут привести его на гильотину.
— Только улики, а не доказательства. И к тому же я не
отношусь к поборникам справедливости.
— Подумать только, что этот тип считает себя в безопасности...
— Что мы об этом знаем? Человек, совершивший преступление, не
должен чувствовать себя в безопасности.
Доминик запустил руку в свою светлую шевелюру и, казалось,
задумался.
— Это зависит... Я изумился.
— Зависит от чего, по вашему мнению?
— От цели убийства. Я допускаю, что можно сожалеть о
случайном убийстве, например в результате драки или
эмоционального потрясения. Но продуманное, выношенное
преступление равноценно работе. Я не мог прийти в себя.
— Вы сошли с ума?
— Нет, Поль, наоборот, я абсолютно в трезвом уме. Почему
общество мирится с массовыми убийствами во время войны и
восстает против отдельного преступления? Каждое поколение
переживает огромные кровопролития, бесполезные в большинстве
случаев. Это компенсируется минутами молчания и букетами цветов
в присутственных местах. Но если один человек устраняет другого
с определенной целью, для определенного результата, то его
раздирают на части!
Мина вошла со своим флакончиком. Она в мгновение ока оценила
ситуацию и увидела, что я глубоко шокирован необычными теориями
ee сына.
— В чем дело? — спросила она.
— Доминик сторонник искусно продуманного преступления.
— Он шутит!
Говоря это, она бросила на него гневный взгляд. Взгляд,
который нельзя было предположить у такой женщины, как она.
Парень пожал плечами. Еще один ужин прошел в холодной
атмосфере. Доминик проглотил кусок остывшего ростбифа и попросил
разрешения пойти спать, ссылаясь на усталость. Мина, прилежно
отсчитывая капли, одобрительно кивнула. Мы молча закончили ужин.
С наступлением ночи мои мысли становились все более мрачными,
мерзкие вопросы лезли в голову.
— Мы идем спать, Мина?
— Поднимайтесь... Я хотела бы вначале немного прибрать.
Я взял еженедельник и поднялся, ожидая ее прихода, и когда в
коридоре послышались шаги, ласково позвал:
— Мина!
Она сделала вид, что приняла это за "спокойной ночи" и, не
останавливаясь, хмуро бросила:
— Спокойной ночи, Поль!
Затем вошла в комнату, и я слышал, как в замке повернулся
ключ. Она действительно желала обойтись без моего визита и, судя
по резкому повороту ключа, хотела, чтобы я об этом знал.
Злой, разочарованный, я швырнул еженедельник через всю
комнату.
x x x
Я уснул, не имея сил выключить электричество. Естественно,
что через час резкий свет лампочки разбудил меня. Выключив его,
сон прервался, и я знал, что не смогу закрыть глаза в течение
ночи.
Я почувствовал себя одиноким. Жестокая тревога точила мою
душу. Чтобы успокоиться, утихомирить охватившую меня панику, я
встал и, крадучись, подошел к двери Мины. Машинально повернул
ручку. Делая это, я вспомнил, что она заперлась на ключ. Однако
мне удалось повернуть ручку до упора, и, к моему большому
удивлению, дверь открылась. Я тихонько позвал:
— Мина! Это я...
Но мне никто не ответил, и я не уловил никакого дыхания.
Тогда я включил свет. Кровать была пуста. Однако на кресле
лежала Минина одежда. Видимо, она была недалеко. В ожидании ее я
сел к трюмо.
Я нежно гладил тонкие волоски с золотистыми кончиками,
запутавшиеся в зубьях расчески. В них была какая-то
таинственность. Внезапно я быстро отдернул руку, так как их
прикосновение стало мне отвратительно, но я не мог объяснить
почему.
Из-за резкого движения я опрокинул Минине лекарство, но
поднял его, чтобы поставить на место. Это был "Кардиолин". Я
знал, что это, так как в Бакуме один из моих сослуживцев
принимал его. Я даже помнил его тошнотворный запах. Он вонял,
как сточная вода.
Чтобы проверить свою обонятельную память, я открыл флакон и
поднес к носу... Он абсолютно ничем не пах. Это меня удивило. Я
налил капельку бесцветной жидкости на палец и попробовал
кончиком языка. ЭТО БЫЛА ПРОСТАЯ ВОДА!
Глава 8
Вам, конечно, случалось наполовину проснуться посреди ночи из-
за какого-то шума или же сна и попытаться снова заснуть,
повторяя себе, что на самом деле вы спите... Вы тихо боретесь с
реальностью, но понемногу она все более вырисовывается, и
приходит момент, когда независимо от причины вы должны признать,
что покой кончился.
В этот момент со мной произошел аналогичный феномен. В ту
секунду, когда я установил, что во флаконе простая жидкость, я
действительно проснулся. Почти не желая этого, я освободился от
Мининого колдовства. Во всяком случае, от того, что теперь я
называю ее колдовством.
Все необычные детали, до этого момента заставлявшие меня
только хмуриться, приобрели свое полное значение, и яркий свет
осветил мне мозг. Да, свет... Безжалостный, резкий свет, против
жестокости которого не могли бороться ни изворотливость ума, ни
доводы сердца.
Я медленно поставил флакон на трельяж и вышел в коридор. До
меня доносился странный шепот из комнаты Доминика. Он был
неразличимым, приглушенным и хриплым. Мина была у своего сына.
Не знаю, о чем они говорили, но я многое дал бы, чтобы это
узнать. Я решил, что если этот ночной разговор ускользал от
меня, то другие станут более известными. В одно мгновение у меня
появилась холодная ясность ума и коварный план начал зарождаться
в голове.
Зайдя в комнату, я выключил свет, высоко поставил подушку и,
скрестив руки на животе, начал думать.
Все это время меня окружала сплошная ложь. У Доминика не было
вывиха. Мина носила фальшивые, бесполезные очки. Она красила
волосы в седой цвет, хотя на самом деле была блондинкой. Она
притворялась, что лечит сердце, которое не болело, так как в
бутылочке с лекарством была вода.
Это была видимая ложь. Та, которую можно разоблачить и
которую я разоблачил! Но была и другая.., более скрытая, более
серьезная. Я должен продолжать игру. Итак, Мина уверяла, что
любит меня, но на самом деле не любила. Она заверяла в своей
признательности и...
Холодный пот выступил у меня на лбу. Что означала история со
страхованием жизни? Почему она оформила страховой полис в мою
пользу? Какая ловушка скрывалась за этим? И тут я добрался до
истины. Она была ужасна, и моя кожа догадалась о ней раньше
меня. Это из-за нее меня пробрал ледяной пот.
Полис был нужен для того, чтобы заставить меня сделать
завещание в пользу Доминика. Я был ошеломлен такой продуманной
махинацией. Нужно было, чтобы Мина глубоко разбиралась в
психологии, чтобы действовать таким косвенным способом. Она
раскусила меня, поняв, что я человек честный, прямой,
откровенный. Она знала, что я расстроюсь, узнав о ее так
называемой болезни...
Мне было совестно принимать этот полис, я хотел его чем-то
возместить. И СУЩЕСТВОВАЛ ТОЛЬКО ОДИН СПОСОБ ЭТО СДЕЛАТЬ,
понимаете? К этому способу, который я должен был предложить сам,
она подвела меня окольным путем. Да, ей ловко удалось оставить
инициативу за мной...
Я с трудом проглотил слюну. Мое сердце бешено колотилось,
нарушая тишину и оглушая меня своими ударами. С того момента,
как Мина написала первое письмо, у нее в голове была лишь одна
мысль: составить завещание в пользу сына. Итак, это сделано. Но
и тогда волосы встали дыбом у меня на голове — я был всего лишь
на двенадцать лет старше Доминика... Из чего вытекало, что ПРИ
НОРМАЛЬНОМ ХОДЕ СОБЫТИЙ моя кончина была бы не слишком удалена
nr его. Значит, если эта женщина пошла на замужество со мной,
чтобы вырвать завещание, то она это сделала потому, что знала,
ЧТО Я СКОРО УМРУ.
Я выпрямился на кровати, страх сдавил мою грудь. Я широко
открыл окно. Природа спала под светом луны. Вдали, сквозь
раздетые осенью ветви, поблескивал пруд, о котором я говорил.
Низко нависшее небо было покрыто мелкими облаками. А морской
ветер пах смертью.
Смерть!
МИНА ЗНАЛА, ЧТО Я СКОРО УМРУ, ТАК КАК ОНА ПЛАНИРОВАЛА МЕНЯ
УБИТЬ! ОНА И ЕЕ СЫН БЫЛИ УБИЙЦАМИ.
Теперь, когда с формальностями было покончено, я должен был
исчезнуть. Она не стала бы так просто продолжать платить большую
сумму страховки. В этот момент возле меня эти двое замышляли мою
смерть. Но убить меня было нелегко. Если моя смерть покажется
подозрительной, то подозрения неизбежно падут на них как на
наследников...
Я снова лег, сильно дрожа, меня охватил страх, неизмеримый
страх. Не смерти, нет... Я боялся ИХ.
Уснул я только на рассвете, когда на фермах закукарекали
петухи.
x x x
Когда я спустился, Мина натирала воском мебель в салоне. На
ней был передник, как у горничной, придававший ей немного
фривольный вид. Она улыбнулась мне со счастливым видом и
поцеловала в губы. Через окно я заметил другого. Засучив рукава
и распевая какую-то модную белиберду, он работал в саду.
— Ну что, месье лентяй, — спросила Мина, — вы знаете, который
час?
— Нет.
— Одиннадцать. Это называется нежиться в постели!
— Я не мог сомкнуть глаз, — пробормотал я, отводя глаза. Она
погладила меня по щеке.
— Тебе не хватало твоей женушки, Поль? У меня было желание
укусить ее так, как одна собака кусает другую, но она не
обратила внимания на мой злой вид.
— Доми тоже не мог уснуть. Я думаю, это к грозе...
— Наверняка!
— Представляешь, у него вдруг начались кошмары, Доминик стал
стонать. Я так разволновалась, что разбудила его.
В этот момент я заколебался. Был солнечный день, в небе
кричали птицы. Жизнь била ключом. Да, я засомневался в своих
ночных выводах. Не сочинил ли я макиавеллевскую историю? Или
плохой роман ужасов? Тот факт, что она призналась, что была в
комнате сына, усиливал мои сомнения.
— Твой завтрак готов. Хочешь, я накрою тебе в саду? Там ты
сможешь погреться на солнце.
Разве это были слова женщины, собиравшейся вас убить? Я
внимательно посмотрел на нее.
— Что с тобой, дорогой? — забеспокоилась она. — Ты, кажется,
не в себе? Я был вынужден возразить.
— Да нет, Мина... Немного одурел, вот и все. Я поцеловал ее, но
уже был менее чувствителен к волнам ее тела, менее восприимчив.
x x x
После обеда Мина предложила мне прогуляться в деревню, но я
отказался, сославшись на усталость. Она ушла одна. Доминик
opndnkf`k работать в саду, с совершенно серьезным видом
трогательным фальцетом он пел все ту же глупую песню.
Оставшись дома один, я пошел на чердак за магнитофоном. В
Африке я развлекался тем, что записывал на него шум леса, песни
негров, зловещий шум воды во время сезона дождей. Здесь же эти
звуки казались мне мертвыми. Они потеряли свою душу.
Магнитофон был в исправности, и у меня была чистая бобина.
Вооружившись дрелью, я вошел в комнату Доминика. Он продолжал
работать во дворе. Я слышал, как время от времени он стучит
лопатой о камень, очищая ее от корней или жирных комков земли.
Я просверлил дырку за лепным орнаментом, украшавшим потолок,
просунул шнур от микрофона через отверстие и с помощью зажима
прикрепил его к внутренней стороне орнамента. В каждом углу было
по нише. В одну из них, за букет искусственных цветов, я положил
микрофон. Не зная об этом, его невозможно было обнаружить. Кроме
того, нужно было очень внимательно искать.
Поднявшись на чердак, подсоединил микрофон к магнитофону,
поставил чистую бобину, включил аппарат в розетку и настроил его
на запись. Затем повернул уровень записи до максимума, так как
микрофон был очень удален. Я был наготове. Стоило только нажать
на нужную кнопку в определенный момент, и магнитофон сделает
свою работу.
Это была неоригинальная хитрость, которой часто пользуются в
шпионских романах, но я имел дело не со шпионским романом. То, с
чем я имел дело, было гораздо серьезнее. Или меня преследует
идея-фикс, которая отравит мне все удовольствие от жизни, или я
действительно поплачусь своей шкурой. В любом случае из этой
ситуации нужно было выпутаться, и не имело значения, каким
способом.
Я ждал вечера.
Глава 9
Чтобы увидеть... Да, ПРОСТО ДЛЯ ТОГО ЧТОБЫ УВИДЕТЬ ЕЕ РЕАКЦИЮ,
я предложил Мине пойти в мою комнату или в ее. На самом деле у
меня не было ни малейшего желания заниматься, любовью. Она
отказалась, просто указав пальцем на третью комнату. Затем, как
и накануне, закрылась у себя.
Я не раздевался. Потушив свет, усевшись в кресло возле двери,
сунул сигарету в рот, но не зажег ее и, стараясь унять вновь
охватившую меня дрожь, стал жевать крошки табака.
Если Мина сказала правду, то у нее не было никаких причин
идти к сыну в эту ночь. Но даже если она соврала, то я не
понимал, зачем ей нужно приходить к нему в это время, когда у
нее есть тысяча возможностей поговорить с ним днем.
И, однако...
Что-то смутно говорило мне, что она пойдет!
Сигаретная бумага прилипла к моим губам. Я нервно соскреб ее
кончиком языка. Некоторая вялость притупляла мое восприятие. Сон
в этот вечер донимал меня. В полутемной комнате я видел свою
кровать, и мне хотелось броситься в нее, как в воду, чтобы
забыться на несколько часов.
Не знаю, сколько времени я просидел вот так в кресле, борясь
со сном. Вдруг я услышал неуверенное поскрипывание. Удивительно,
как скрипит прекрасно смазанная дверь ночью.
— Ну вот, — сказал я себе.
Скользящие шаги, о которых я скорее догадался, чем услышал,
приближались к моей двери. Я старательно, немного громче
задышал, делая вид, что сплю. Скольжение, а может это было
xspx`mhe ткани, затихло... Послышался щелчок замка, скрип дверных
петель. И затем чуть уловимое — но я знал, что он раздастся --
шушуканье...
Тогда я открыл заднюю дверь, выходившую прямо на чердачную
лестницу, не опасаясь, что меня могут услышать из комнаты
Доминика, так как она находилась в другом конце коридора.
Однако, перед тем как подняться на крышу, я снял свои туфли. При
бледном свете, проникавшем через форточку, я включил магнитофон.
Зеленый огонек, показывающий интенсивность звука, зажегся и
начал мерцать в темноте. Это слова, которыми обменивались Мина и
ее сын, заставляли дрожать зеленый огонек. Охваченный волнением,
я долго смотрел на него. Иногда он останавливался, затем снова
начинал мерцать, снова останавливался и снова начинал работать.
От всего этого хотелось выть...
На чердаке было душно, пахло пылью и старыми вещами. Под
черепицей нечем было дышать. Я возвратился в свою комнату,
оставив магнитофон делать грязную работу стукача.
На этот раз вместо того, чтобы сесть, я подошел к окну и
выкурил сигарету. Когда она догорела, я зажег другую. Так прошло
больше часа. Я смотрел на спящую природу, и ночной холод
заставлял меня дрожать. А может, это была тревога?
Наконец Мина возвратилась в свою комнату, и я снова поднялся
на чердак, чтобы выключить магнитофон. Мое любопытство было
таким сильным, что я хотел прослушать запись сразу же, но для
этого нужно было принести аппарат в комнату и отключить
микрофон. А это был риск привлечь внимание Доминика.
Терпение! Лучше дождаться завтрашнего утра.
x x x
Трудно представить более грустно-комическое зрелище, если
можно так выразиться, чем Мину, с сосредоточенным видом
отсчитывающую капли воды в стакан с водой! Но самое невероятное,
что она еще нагло скорчила гримасу, поглощая это питье.
— Противно? — спросил я.
— Ты не можешь себе представить. Нет, я представлял,
представлял, но не показывал виду. Завтрак подходил к концу.
Доминику уже надоело копаться в земле, и он поставил свой
мольберт в соседнем лесу, чтобы приступить к созданию очередного
шедевра.
Я встал из-за стола. С тех пор как я открыл глаза, то думал
лишь о магнитофоне и его таинственном содержимом. Я разнесу его
внутренности, как копилку, чтобы вытряхнуть из него слова.
— Что ты собираешься делать утром, Поль?
— Хочу навести порядок на чердаке. У меня еще много
нераспакованного барахла в чемоданах.
— Что тебе приготовить на обед, дорогой? Ты знаешь, что
сегодня день мясника?
— Как тебе будет угодно...
Не о такой ли жизни я мечтал? Не такие ли фразы создают
впечатление безобидной и благополучной жизни? И однако...
Она подошла ко мне, чтобы поцеловать. Но я резко отстранился,
увертываясь от ее губ.
— Ты не хочешь поцеловать меня, Поль? Я сжал кулаки.
— Ну что ты...
Ее губы не имели привычного вкуса.
— Ладно, — вздохнул я, — пойду поднимусь.
К счастью, на двери чердака была защелка, и я не опасался
быть застигнутым врасплох. Дрожа, я включил магнитофон и стал
ждать. Аппарат бесстрастно начал крутиться с фразы:
".., о чем-то подозревает".
Молчание, затем насмешливый шепот Доминика:
"Ты думаешь?"
Странный шум, который мог быть и поцелуем. И звучный голос
Мины (наиболее различимый) сказал:
"Во всяком случае, будь осторожен, не противоречь ему..."
Ему, то есть мне!
Наступило более продолжительное, чем раньше, молчание. Я его
видел по зеленому индикатору. Оно проявлялось в неподвижности
огонька. А затем магнитофон воспроизвел звуки, но это была не
речь. О нет! Только шум.... Шум, который я знал, который узнавал...
Звуки, которым я вначале не поверил. Звуки, которые издают
мужчина и женщина, совокупляясь. Были слышны скрип матраса,
вздохи, краткие восклицания... Прерывистое дыхание, поцелуи... Вся
ярость неистовой любви.
Я не поверил своим ушам. И, однако, ошибки быть не могло. Это
прослушивание было невыносимым. Но, по мере того как длился
небольшой сеанс, я понял другую ложь, объяснявшую в какой-то
степени все остальное: Мина не была матерью Доминика. Мина была
совершенно молодой женщиной. Любовницей парня... Она присвоила
себе другое имя, чтобы выйти замуж. Вдвоем они пустились в самую
безрассудную авантюру. Я женился на ком-то, кто не существовал
или же ничего не знал об этом браке...
После звуков любви наступила долгая тишина. Я решил, что
магнитофон открыл мне весь секрет, но в тот момент, когда я
собрался его выключить, снова начался разговор:
"Мне нужно возвратиться в свою комнату!"
"Но у тебя еще много времени, моя крошка!"
Его крошка!
"Нет, так будет благоразумнее. У этого идиота очень чуткий
сон".
Вы не поверите! Но это оскорбление было для меня еще более
невыносимым, чем все остальное. Продолжение я упустил, настолько
сильный охватил меня гнев. Я должен был перекрутить бобину,
чтобы прослушать еще раз.
"... Нет, так будет благоразумнее. У этого идиота очень чуткий
сон".
"Возможно, если бы он застукал нас в процессе..."
(Тут следовало слово, которое правила приличия не позволяют
мне повторить.) ".., мы убедили бы его, что лечим ревматизм
суставов".
Она засмеялась. Этот смех изобличил ее презрение ко мне. Он
был хуже всех бранных слов, отвратительнее.
Доминик подлил масла в огонь:
"Этот парень, наверное, совсем слепой, если верит в твои
сорок лет Такая прекрасно сложенная мамочка! Сволочь! Наверное,
мама ему никогда не рассказывала..."
Затем раздался страстный поцелуй, тихий шорох открываемой
двери, которую она, видимо, приподняла, чтобы та не заскрипела.
Глава 10
Я вспомнил, как когда-то, очень давно, мама взяла меня с
собой в магазин. Мне было около пяти лет. Я не заметил, что она
остановилась возле какого-то отдела, и мы потеряли друг друга. Я
почувствовал себя отчаянно одиноким в толпе, где каждое лицо
походило на отвратительную маску. И вот впервые за многие годы я
ощутил такое же смятение. Причиной тому была магнитофонная
запись. После ее прослушивания мне показалось, что я второй раз
потерял свою мать.
Словно автомат, я поставил магнитофон на прежнее место. Он
вызывал во мне чувство стыда. Эта квадратная коробка была
свидетелем всей глубины моей драмы, ее материальным воплощением,
такой же коварной, как она.
Я постарался взять себя в руки. В Африке я принимал участие в
сафари, и никакая опасность не могла заставить меня отступить.
Напротив, она доставляла мне своего рода наслаждение. В
последнее же время сомнения изматывали мне нервы. Но теперь, все
узнав, спокойствие овладело мной как по волшебству. Я приютил у
себя негодяев, стремившихся меня убить. Такова была реальная
ситуация.
Я сел на чемодан возле окошка и приоткрыл его, чтобы вдохнуть
немного свежего воздуха. Мне предстояло выбрать одно из решений:
либо тотчас же их разоблачить и выдать полиции, либо ничего не
говорить и ждать, пока они не начнут действовать, а затем
спутать им карты.
Моя порывистая натура подталкивала меня к первому решению, но
гнев и унижение советовали подождать. Я понимал, что ожидание"
чрезвычайно опасно. По-видимому, у этих негодяев был неплохой
план, как отправить меня к праотцам. Я рисковал стать жертвой
собственного бездействия. Нужно было быть начеку.
x x x
Во мне кипели новые чувства. Моя ярость была настолько
сильной, что вытеснила весь страх. Мне было наплевать на смерть,
лишь бы удалось отомстить, ведь у одураченного человека в голове
сидит только эта мысль.
Спускаясь по лестнице, я чувствовал, как с каждым шагом во
мне растут ненависть и самообладание. Войдя в комнату, где Мина
чистила овощи, я даже смог улыбнуться.
— Ну что, все разобрал? Я подошел к ней.
— Закончу потом. Только что вспомнил, что договорился о
встрече с механиком в гараже, чтобы сменить амортизаторы. Очень
тороплюсь, обедайте без меня.
— Хочешь, я пойду с тобой, дорогой?
— Нет. Тебе там будет скучно. Тем более что это на несколько
часов.
Я приподнял ей подбородок. Глаза у нее были необыкновенно
искренними. Никогда я еще не видел более спокойного и милого
лица. Мина вселяла в меня ужас и все-таки манила к себе. Но
теперь это было иначе. Она манила к себе так, как арена манит
тореро.
— Пока, дорогая. Кстати, любимая, надеюсь, что сегодня
вечером...
Она улыбнулась, и что-то похотливое промелькнуло в ее лице.
— Прости, Поль, но присутствие сына... Скоро он вернется в
Париж, вот тогда... Наберись терпения.
Слушая ее, я понял, что это "скоро" не сулит мне ничего
хорошего. Тяжело вздохнув, как сильно расстроенный человек, я
ушел.
x x x
Через час я уже был в нотариальной конторе, чтобы
аннулировать свое завещание. Затем продиктовал другое, согласно
которому оставлял все свое имущество Африканским миссиям. Кроме
того, я вручил нотариусу письмо с пометкой "Вскрыть после
смерти", в котором изложил для полиции все удивительные события,
произошедшие со мной.
Выходя из конторы, я был абсолютно спокоен. Новые
распоряжения, которые я сделал, повлияли на меня, как
успокоительное лекарство. Теперь, если со мной что-нибудь
случится, ни Мина, ни ее сообщник не только ничего не получат,
но и попадут в скверную историю.
Чтобы это отметить, я отправился в кафе и выпил подряд две
порции виски, совершенно не заботясь о своей печени. Впрочем, я
достаточно оберегал ее в последнее время, чтобы она простила мне
эту выходку.
Виски благотворно подействовало на меня. Я еще раз
проанализировал ситуацию. Итак, у меня было доказательство того,
что Мина не была Анной-Марией Гризар, на которой я официально
женился. Следовало прежде всего выяснить, кем же она была на
самом деле и существовала ли где-нибудь женщина с таким именем.
Но для этого мне нужны были время и полная свобода. Что же
сделать, чтобы получить и то и другое, не вызвав подозрений у
Мины? Хитрая бестия уже почувствовала напряженность в моем
отношении к ней, не зря же она давала наставления Доминику.
И тогда мне в голову пришла идея. Я отправился на почту и
послал Бертону, своему помощнику по Бакуме, следующую
телеграмму:
ЖЕНИЛСЯ. НУЖНО АЛИБИ ЧТОБЫ СМЫТЬСЯ. ЖДУ ТЕЛЕГРАММУ С ВЫЗОВОМ
В БАКУМУ НЕСКОЛЬКО ДНЕЙ. ДРУЖЕСКИ ТВОЙ.
Естественно, что я указал свой адрес. Потом хорошенько
пообедал в солидном ресторане и перед возвращением решил сходить
в кино. Но фильм показался мне совершенно идиотским, а
приключения героя блеклыми по сравнению с моими. Не дожидаясь
конца, я ушел.
x x x
Телеграмма от Бертона пришла на следующий день во время
завтрака. Молодец, быстро же он все провернул.
СГОРЕЛИ АРХИВЫ. НЕОБХОДИМО ТВОЕ ПРИСУТСТВИЕ. ОТПРАВИЛ ЗАПРОС
МИНИСТЕРСТВО ОБ ОПЛАТЕ. СРОЧНО ВЫЕЗЖАЙ.
БЕРТОН.
Это известие свалилось на всех как снег на голову. Как только
я прочитал телеграмму. Мина и ее (чуть было не сказал "сын")
невольно посмотрели друг на друга. Вид у них был
раздосадованный. Такая реакция показалась вполне естественной по
отношению ко мне, и они ее не скрывали.
— Поедете? — спросила Мина.
— Это необходимо. Но успокойтесь, дорогая, я буду
отсутствовать всего две недели.
Эти негодяи снова обменялись огорченными взглядами. Дрожь
пробежала по моему телу. Боже мой! Значит, они решили убрать
меня до этого срока! Мне стало плохо. Плохо от такой жизни... Эта
атмосфера внезапно показалась мне невыносимой. Я вскочил и
выбежал в сад, чтобы хоть там вздохнуть полной грудью. Мина
догнала меня.
— Тебе плохо, Поль?
— Я ужасно расстроился из-за этой поездки. Нет ни малейшего
желания возвращаться туда.
— Тебя вынуждают ехать?
— Нет, но это вопрос совести. Если сгорели архивы, то моим
преемникам приходится туго, только я могу им помочь.
— Значит, ты едешь?
— Да.
— Когда?
— Завтра утром... В половине первого есть самолет из Орли.
Msfmn только позвонить в министерство.
— Я так огорчена, Поль.
— Ну уж, наверное, меньше, чем я.
— Не говори так, любимый. Эта разлука мне очень неприятна.
Знаешь, как я привязалась к тебе.
Еще мгновение — и я влепил бы ей пощечину. Каким-то чудом мне
удалось совладать с собой.
— Постараюсь вернуться побыстрей.
— Ты не можешь отложить поездку на два-три ДНЯ?
— Нет. И потом я хочу как можно быстрее покончить с этим. Она
слегка приподняла брови.
— Ну что ж...
Я пошел собирать вещи. Потом позвонил в министерство.
Говорить о поездке пришлось в присутствии Мины. На другом конце
провода служащий ничего не понимал. Вскоре он разозлился, так
как мои ответы совершенно не вязались с его недоуменными
вопросами.
— Хорошо, — говорил я, — раз все готово, я улечу в
шестнадцать двадцать... Прекрасно, заберу деньги и билеты в
министерстве к обеду. Спасибо...
Я положил трубку. Этот тип, по-видимому, принял меня за
сумасшедшего.
— Ну вот, — произнес я, — все улажено. И тогда Мина
предложила мне прогуляться к пруду. Вначале я отказался, но она
стала настаивать.
— Поль, дорогой, ты ведь не откажешь мне в этом перед
отъездом?
Я уступил, по...
