Фредерик Форсайт. Досье "Одесса"
страница №7
...представляясь работниками крупных журналов, с предложениями срочной и
денежной работы для Петера, но она лишь отвечала, что не знает, где ее друг.
Справлялись и в банке, где Миллер держал деньги, но оказалось, он не
заглядывал туда с ноября. Словом, все было безрезультатно. Наступило
тридцатое января, и Вервольфу скрепя сердце пришлось еще раз позвонить по
телефону.
Через полчаса в доме, стоявшем высоко в горах, пожилой мужчина положил
трубку и смачно выругался. Был вечер пятницы, он только что приехал к себе в
загородный дом на выходные, и вдруг такая неприятная весть.
Мужчина подошел к окну элегантно обставленного кабинета. Свет из дома
падал на высокие сугробы, на сосны, занимавшие почти всю землю вокруг дома.
Ему всегда хотелось жить именно так, в хорошем горном коттедже - еще
мальчишкой он катался с гор вокруг Граца и видел стоявшие по склонам дома
богачей. Теперь он сам жил в таком же, и это ему нравилось. Здесь было
гораздо лучше, чем в доме пивовара, где он вырос; чем в рижском особняке,
где он провел четыре года; чем в меблированных комнатах Буэнос-Айреса или
гостиничном номере Каира. Всю жизнь он стремился именно к этому. И вдруг
такая неприятность. Он сказал звонившему, что никого не заметил ни у дома,
ни у фирмы, которую возглавлял, никто о нем не выспрашивал. Но все же
встревожился. Миллер? Что за Миллер, черт возьми? Заверения по телефону, что
о журналисте "позаботятся", беспокойства не рассеяли. Слишком серьезно
принимали звонивший и его коллеги угрозу, исходившую от Миллера, - они даже
решили послать к хозяину загородного дома телохранителя. Он приедет завтра и
останется здесь под видом шофера.
Мужчина задернул шторы, отрезал себя от зимнего пейзажа. Тяжелая дверь
в кабинет преграждала путь звукам из других комнат. Слышалось лишь, как
потрескивали в очаге свежие сосновые дрова. Обрамляла его кованая решетка в
виде виноградной лозы и гроздьев. Купив дом, новый владелец многое
переоборудовал, но камин решил не трогать.
Дверь отворилась, в кабинет заглянула жена.
- Ужин готов, - сказала она.
- Иду, дорогая, - ответил Эдуард Рошманн.
x x x
На другое утро, в субботу, Остера и Миллера потревожили гости из
Мюнхена - Леон, Мотти, водитель и еще один мужчина с черной сумкой в руках.
Когда они вошли в гостиную, Леон сказал ему:
- Поднимитесь в ванную и установите аппаратуру.
Мужчина кивнул и пошел наверх. Водитель остался в машине. Леон сел за
стол, пригласил Остера и Миллера занять свои места. Мотти остался у двери с
фотоаппаратурой и вспышкой.
Леон передал Миллеру водительские права. Фотографии в них не было.
- Вот кем вы станете, - сказал Леон. - Рольфом Гюнтером Кольбом,
который родился восемнадцатого июня 1925 года. Значит, в конце войны ему
было девятнадцать, почти двадцать. Он вырос в Бремене. В тридцать пятом году
в десятилетнем возрасте вступил в "Гитлерюгенд", а в сорок четвертом, когда
ему исполнилось восемнадцать, - в СС. Его родители погибли в сорок четвертом
во время бомбежки Бремена, а сам он недавно умер от рака.
- А его карьера в СС? - спросил Остер. - Должен же я Миллеру о ней
рассказать.
- Кстати, как его успехи? - поинтересовался Леон, словно Петера в
комнате не было.
- Неплохо. Вчера я устроил ему двухчасовой допрос, и он его выдержал.
Но о собственной карьере в СС ничего не знает. А о ней его спросят
обязательно.
Леон согласно закивал, перелистывая вынутые из портфеля документы, и
сказал:
- О ней мы тоже понятия не имеем. Да и какая у Кольба могла быть
карьера, если его взяли в СС мальчишкой в самом конце войны и в списках
разыскиваемых нацистов он не значится? С одной стороны, это хорошо - в
"Одессе" о его существовании, скорее всего, и не подозревают. С другой,
плохо - ему незачем искать у них защиты и помощи, ведь его никто не станет
преследовать. Посему мы сами придумали ему послужной список. Вот он.
Леон передал свои листки Остеру, тот сразу же начал их читать.
Закончив, кивнул:
- Неплохо. И общеизвестному соответствует. За такое и впрямь могут
посадить, если узнают.
Леон удовлетворенно крякнул:
- Вы расскажете ему все, что нужно. Кстати, мы нашли ему поручителя.
Это бывший полковник СС, живет в Бремене, шестнадцатого февраля отправляется
с женой в круиз. Когда Миллер пойдет в "Одессу", а это должно случиться
после шестнадцатого февраля, он получит от нас письмо за подписью этого
человека с заверениями, что Кольб, работавший у него в пекарне,
действительно бывший эсэсовец и нуждается в помощи. К тому времени с
владельцем пекарни связаться будет невозможно. Кстати, - он повернулся к
Миллеру и передал ему книгу, - вам не помешает почитать о том, как пекут
хлеб. Ведь этим вы занимались с сорок пятого года.
Леон не упомянул, что круиз продлится всего месяц и после возвращения
владельца пекарни жизнь Миллера повиснет на волоске.
- Теперь мой друг парикмахер немного изменит вашу внешность, - сказал
Петеру Леон. - А потом мы сфотографируем вас для водительских прав.
В ванной парикмахер постриг Миллера очень коротко. Когда он закончил,
волосы Петера стали похожи на недельную щетину, сквозь них просвечивала кожа
головы. Миллер перестал выглядеть взъерошенным и, казалось, постарел. Слева
Петеру сделали прямой, как по линейке, пробор. Брови ему выщипали почти без
остатка.
- Голые надбровные дуги не старят человека, - разоткровенничался
парикмахер, - но его возраст становится невозможно определить точно. И
последнее, - добавил он. - Отрастите усы. Тонкие, в ширину рта. Двух недель
вам на это хватит?
Миллер, зная, как растут волосы у него на верхней губе, сказал:
- Конечно, хватит.
Взглянув в зеркало, он увидел в нем мужчину лет тридцати пяти. Усы
добавят еще года четыре.
Когда они с парикмахером спустились в гостиную, Миллера поставили у
простыни, которую держали Остер и Леон, и Мотти несколько раз его
сфотографировал.
- Права будут готовы через три дня, - сказал он.
Гости ушли. Остер повернулся к Миллеру.
- Ладно, Кольб, - теперь он обращался к Петеру только так. - Значит,
тебя обучали в учебной части СС в Дахау, в июле сорок четвертого приписали к
концлагерю во Флоссенбурге, и в апреле сорок пятого ты участвовал в
расстреле адмирала Канариса, главы абвера. Посему неудивительно, что власти
жаждут арестовать тебя. Адмирал Канарис и его люди - это тебе не евреи, не
забывай. Так что за работу, сержант.
x x x
Очередная встреча глав израильских разведслужб подходила к концу, как
вдруг генерал Амит поднял руку и сказал:
- Хочу сделать еще одно сообщение, хотя важным его не считаю. Леон
только что доложил из Мюнхена, что готовит молодого немца арийского
происхождения, по каким-то личным причинам ненавидящего эсэсовцев, для
внедрения в "Одессу".
- С какой целью этот немец хочет проникнуть туда? - подозрительно
спросил один из присутствовавших. Генерал Амит пожал плечами:
- Ему зачем-то нужно выследить одного бывшего капитана СС, некоего
Рошманна.
Глава разведслужбы, занимавшейся судьбами евреев в "странах гонений",
уроженец Польши, вскинул голову и воскликнул:
- Эдуарда Рошманна? Рижского мясника?
- Именно.
- А ведь у нас с ним давние счеты. Эх, если бы поймать его...
Генерал Амит покачал головой:
- Повторяю, Израиль мщением больше не занимается. Это приказ, который
обсуждению не подлежит. Даже если тот человек разыщет Рошманна, казнить
фашиста нельзя - после суда в Базеле это может оказаться последней
соломинкой, которая сломает спину Эрхарду. Дело и так дошло до того, что,
если в ФРГ насильственной смертью умирает бывший нацист, в этом сразу же
винят Израиль.
- Тогда как быть с этим молодым немцем? - спросил шеф "Шабака".
- Я хочу использовать его для добычи сведений об ученых, которые в этом
году собираются в Каир. Они - наша главная забота. Предлагаю послать в ФРГ
человека следить за немцем. Присматривать за ним, и все.
- У вас есть на примете такой человек?
- Да, - ответил генерал Амит. - Он опытный и надежный. Будет следовать
за немцем повсюду и держать в курсе событий меня лично. Кстати, он сам родом
из Германии, из Карлсруэ.
- А что же Леон? - спросил кто-то. - Разве он не попытается
расправиться с Рошманном на свой страх и риск?
- Леон будет делать то, что ему прикажут, - огрызнулся Амит. - А время
сводить счеты прошло.
x x x
В то утро Остер устроил Миллеру еще один экзамен.
- Какие слова выгравированы на рукоятке эсэсовского кортика?
- Кровь и честь, - ответил Миллер.
- Верно. Когда эсэсовцу его вручают?
- Во время парада в честь окончания учебной части.
- Верно. Повтори клятву преданности людям Адольфа Гитлера.
Миллер сделал это, ни разу не запнувшись.
- Повтори кровавую клятву СС.
Миллер не сбился и тут.
- В чем символика эмблемы с черепом?
Петер закрыл глаза и повторил вызубренное:
- Его история уходит корнями в германскую мифологию. Это был символ тех
групп тевтонских рыцарей, которые поклялись в преданности своим вожакам и
друг другу до самой смерти и даже в загробном мире, Валгалле. Отсюда знак с
черепом и перекрещенными костями, обозначающий потусторонний мир.
- Правильно. Все ли эсэсовцы становились членами частей "Мертвая
голова"?
- Нет.
Остер встал и потянулся:
- Неплохо, - сказал он. - Думаю, других общих вопросов тебе не зададут.
А теперь перейдем к тонкостям. О концлагере во Флоссенбурге тебе нужно знать
вот что...
x x x
Человеку, молча сидевшему у окна самолета компании "Олимпик Эрвейз",
что летел из Афин в Мюнхен, хотелось, по-видимому, только одного - чтобы его
оставили в покое.
Его сосед, немецкий промышленник, понял это после нескольких
безуспешных попыток завести разговор и взялся за "Плейбой". А
расположившийся у иллюминатора бесстрастно смотрел, как авиалайнер пересек
Эгейское море, как весенний, залитый солнцем пейзаж Средиземноморья сменили
покрытые снегом Баварские Альпы.
Промышленнику удалось установить о соседе лишь одно: что тот немец -
говорит на языке Германии без малейшего акцента, страну знает прекрасно, -
потому бизнесмен, возвращавшийся из деловой поездки в столицу Греции, не
сомневался, что сидит рядом с соотечественником.
Как жестоко он ошибался! Его сосед и впрямь родился в Германии. Это
было тридцать пять лет назад, в Карлсруэ, в семье еврея-портного Каплана.
Ребенка нарекли Йозефом. Через три года к власти пришел Гитлер, еще через
четыре родителей Йозефа увезли в "черном воронке", а в сороковом году, когда
мальчику исполнилось десять лет, схватили и его. Остаток детства он провел в
концлагерях, дожил благодаря лишь природной выносливости и сообразительности
до того памятного дня 1945 года, когда с быстротой и подозрительностью
зверька он выхватил шоколадку из протянутой руки человека, говорившего в нос
на незнакомом языке, и тут же съел ее в углу камеры, чтобы не успели
отобрать другие.
А через два года, поправившись на несколько фунтов, но сохранив
подозрительность ко всем и вся, он, голодный как волк семнадцатилетний
юноша, сошел с корабля "Президент Уорфилд", более известного под названием
"Исход", на берег новой страны, лежавшей вдали от Карлсруэ и Дахау.
С годами он подобрел и повзрослел, многому научился, обзавелся женой и
двумя детьми, отслужил в армии, но так и не избавился от ненависти к стране,
куда сегодня возвращался. Он согласился поехать туда вновь, как уже дважды
за последние десять лет, спрятать истинные чувства под личиной
доброжелательности и радушия, необходимых для убедительного перевоплощения в
немца, лгать по долгу службы.
А ведомство, на которое он работал, предоставило остальное: паспорт,
рекомендательные письма, кредитные карточки и другие документы гражданина
западноевропейской страны, а также белье, обувь, одежду европейского
производства и образцы тканей - ему придется играть роль торгового
представителя немецкой текстильной фирмы.
Когда самолет окутали тяжелые зимние облака континентальной Европы, он
вновь обдумал свое задание. Его по дням и часам расписал негромко говоривший
полковник из киббуца, где выращивали не столько фрукты, сколько агентов
"Моссада". Придется, не спуская глаз, следить за молодым немцем, который
попытается сделать то, на чем уже погорели многие, - внедриться в "Одессу".
Нужно будет наблюдать за ним, оценивать его успехи, подмечать, с кем он
встречается и к кому его направляют, а главное, узнать, сможет ли он вывести
"Моссад" на вербовщика новой партии немецких ученых для работы над
египетскими ракетами. При этом необходимо оставаться в тени, инициативу в
свои руки не брать ни в коем случае. А потом сообщить в Тель-Авив о
достигнутом немцем, пока тот не "погорит", что рано или поздно должно
случиться.
Он сделает все, а если такое задание и не принесет ему радости, так это
никого не интересует. К счастью, ему не придется становиться немцем
полностью, то есть с довольной миной на лице общаться с ними на их языке.
Если бы его попросили именно об этом, он бы отказался. Ведь он ненавидит их
всех, включая и журналиста, за которым ему приказано следить. И уже ничто -
он был в этом уверен - не изменит его отношения к немцам.
На другой день к Остеру с Миллером в последний раз приезжали гости. С
Леоном и Мотти был еще мужчина - загорелый, подтянутый, молодой, - Миллер
дал ему не больше тридцати пяти. Его представили как Йозефа. За встречу он
не проронил ни слова.
- Кстати, - обратился к Миллеру Мотти, - я пригнал сюда вашу машину.
Оставил на стоянке у рыночной площади, - он бросил Миллеру ключи со словами:
- В "Одессу" на ней не ездите. Во-первых, она слишком заметна,
во-вторых, вы должны будете играть роль пекаря, скрывающегося от тех, кто
узнал в нем бывшего охранника в концлагере. У такого "ягуара" быть не может,
так что поезжайте на поезде.
Миллер кивнул, но в душе пожалел, что ему придется расстаться с любимым
автомобилем.
- Вот права с вашей новой фотографией, - продолжил Леон. - Всем, кто
спросит, говорите, что у вас есть "фольксваген", но вы оставили его в
Бремене - по номеру машины вас может найти полиция.
Миллер раскрыл права. На них он был снят с короткой стрижкой, но без
усов, и Петер решил: если спросят, зачем он их отрастил, отвечать, что это
мера предосторожности,
- Человек, который якобы поручился за вас, отплыл сегодня в круиз. Это
бывший полковник СС, владелец пекарни и работодатель Кольба. Звать его
Иоахим Эберхардт. Вот письмо от него человеку, к которому вы обратитесь.
Гербовая бумага настоящая, украдена у Эберхардта в конторе. Подпись
подделана идеально. В письме говорится, что вы хороший солдат, надежный, но,
к несчастью, вас опознали и вам нужно выхлопотать новые документы.
Леон передал Миллеру незапечатанное письмо. Тот прочел его, заклеил
конверт, положил в карман и спросил:
- Так к кому я должен обратиться?
- А вот к кому. - Леон вынул лист бумаги с фамилией и адресом. - Этот
человек живет в Нюрнберге. Он один из руководителей "Одессы" и, видимо,
встречался с Эберхардтом, крупной фигурой в северогерманском отделе
"Одессы". А это фото Эберхардта. Рассмотрите его хорошенько на случай, если
вас заставят его описать. Поняли?
Миллер поглядел на снимок владельца пекарни и кивнул.
- После того как вы окончательно подготовитесь, я советую подождать еще
несколько дней, пока корабль Эберхардта не выйдет из зоны радиотелефонной
связи. Думаю, вам надо ехать в Нюрнберг в следующий четверг.
- В четверг так в четверг, - кивнул Миллер.
- И последнее, - сказал Леон. - И вы, и мы желаем выследить Рошманна,
но нам, помимо этого, нужно получить через вас еще кое-какие сведения.
Необходимо узнать, кто вербует ученых для работы в Египте над ракетами для
Насера. Мы уверены, этим занимается "Одесса", причем здесь, в ФРГ. Выясните
для нас, кто главный вербовщик. И не исчезайте. Звоните нам из таксофонов
вот по этому номеру. - Он протянул Миллеру еще лист бумаги. - У телефона
всегда кто-нибудь есть. Звоните, как только что-нибудь узнаете.
Через двадцать минут гости ушли.
x x x
В Мюнхен Леон и Йозеф ехали бок о бок на заднем сидении автомобиля.
Израильский агент притулился в углу, молчал. Когда огни Байройта остались
позади, Леон тронул Йозефа за плечо и спросил:
- Почему вы столь мрачны?
Йозеф взглянул на старика и ответил вопросом на вопрос:
- Можно ли доверять этому Миллеру?
- Доверять? Да он наш лучший провокатор. Разве вы не слышали, что
сказал Остер? Миллер вполне сойдет за бывшего эсэсовца, если не растеряется.
- Мне было приказано не спускать с него глаз ни на минуту, - проворчал
Йозеф с прежним сомнением в голосе, - следить за каждым его шагом и
докладывать обо всех, с кем он встретится, указывая их положение в "Одессе".
Зря я согласился отпустить его и позволил ему связываться с нами, лишь когда
посчитает нужным. А вдруг он не позвонит вообще?
Леон едва сдерживал гнев. Они возвращались к этому вопросу и раньше.
- Объясняю еще раз, - сказал он. - Этого человека нашел я. И внедрить
его в "Одессу" задумал тоже я. Он мой агент. Долгие годы я мечтал внедрить в
"Одессу" не еврея. И не хочу, чтобы дело провалилось из-за человека, который
станет ходить за ним по пятам.
- Но он дилетант, а я профи, - буркнул Йозеф.
- Не забывайте, что он ариец, - парировал Леон. - Надеюсь, до своего
разоблачения Миллер успеет составить и передать мне список руководителей
"Одессы" в ФРГ. И мы начнем уничтожать их одного за другим. А в списке явно
окажется и главный вербовщик ученых в Египет. Не беспокойтесь, мы добудем и
его, и имена ученых, которых он намеревается отправить в Каир. А к тому
времени жизнь Миллера не будет стоить ни гроша.
Между тем в Байройте Миллер стоял у окна, смотрел, как падает снег. Он
не собирался ни звонить Леону, ни выслеживать ученых-ракетчиков. Цель у него
по-прежнему была одна - добраться до Эдуарда Рошманна.
ГЛАВА 12
Лишь вечером девятнадцатого февраля Миллер попрощался наконец с Остером
и выехал из Байройта в Нюрнберг. Бывший офицер СС пожал журналисту руку и на
прощание сказал: "Желаю удачи, Кольб. Я научил тебя всему, что знаю сам. Вот
тебе мой последний совет. Яне знаю, сколько продержится твоя легенда, но
если посчитаешь, что тебя раскусили, беги, не раздумывая, возвращайся к
настоящему имени". А когда Миллер спускался к машине, Остер пробормотал:
"Более сумасбродной затеи я не знаю".
До станции Миллер прошел пешком. Там, в маленькой кассе, он купил билет
до Нюрнберга. А выйдя на платформу, услышал от кондуктора: "Боюсь, вам
придется подождать. Нюрнбергский поезд сегодня опаздывает".
Миллер удивился - немецкие железнодорожники считают делом чести водить
поезда по расписанию - и спросил: "Что случилось?"
Кондуктор, кивнув на рельсы, уходившие в покрытые свежим снегом холмы и
долины, объяснил: "Вчера был сильный снегопад. А недавно нам сообщили, что
снегоочиститель на этой ветке вышел из строя. Сейчас его чинят".
Годы работы в журналистике отвратили Миллера от залов ожидания. Слишком
много времени провел он там в холоде, усталости и неудобствах. Теперь, сидя
в станционном буфете, он пил кофе, разглядывал билет, уже
прокомпостированный, и размышлял о своей машине, запаркованной неподалеку.
А что, если оставить ее на другом конце Нюрнберга, в нескольких
километрах от дома эсэсовца?.. Если после встречи с ним Миллера пошлют
куда-нибудь еще, "ягуар" можно запарковать в Мюнхене. В гараже, вдали от
любопытных глаз. Никто его не найдет. К тому же, решил Миллер, совсем
неплохо иметь возможность быстро убраться из Нюрнберга, если потребуется. Да
и кто в Баварии знает о нем и его автомобиле?
Петер вспомнил, как Мотти предупреждал, что машина слишком заметная, но
тут же подумал о последнем совете Остера. Конечно, воспользоваться "ягуаром"
- дело рискованное, но, с другой стороны, без него Петер окажется
стреноженным. Миллер поразмышлял еще минут пять, потом оставил свой кофе,
вышел из станции и вернулся в город. Через, четверть часа он сидел за рулем
"ягуара".
До Нюрнберга было рукой подать. Приехав, Миллер устроился в небольшой
гостинице у вокзала, машину оставил неподалеку в переулке и прошел через
Королевские ворота крепостной стены в средневековую часть города, родину
Альбрехта Дюрера.
Было уже темно, но свет из окон и уличные фонари освещали остроконечные
крыши и узорчатые карнизы. Миллеру показалось, будто он перенесся в средние
века, когда короли Франконии правили Нюрнбергом, одним из богатейших
купеческих городов германских княжеств. Трудно было поверить, что все вокруг
построено после 1945 года, тщательно восстановлено по старинным
архитектурным планам после бомбежек союзной авиации, оставивших на месте
Нюрнберга лишь развалины.
Миллер нашел нужный дом в двух кварталах от главной рыночной площади,
под двойным шпилем собора Святого Зебальда. Фамилия на дверной табличке
совпала с напечатанной на листке, который Петеру дал Леон.
Петер вернулся на рыночную площадь, поискал, где можно поужинать,
заметил поднимавшийся в морозное небо дымок над черепичной крышей маленькой
сосисочной у самого собора. Это было уютное заведение с террасой, обсаженной
кустами боярышника, с которых предусмотрительный хозяин стряхнул снег.
Внутри тепло и радушие окатили Миллера волной. Почти все деревянные
столики были заняты, но одна парочка уходила, и Петер поспешил на их место.
Он заказал фирменное блюдо - маленькие нюрнбергские сосиски, по дюжине на
порцию, острые на вкус - и бутылку местного вина.
Поев, он развалился на стуле, не спеша выпил кофе и две рюмки коньяка.
Спать не хотелось - уж очень приятно было сидеть и смотреть, как
потрескивают дрова в очаге, как компания в углу громко распевает франконскую
застольную: люди, взявшись за руки, раскачиваются в такт музыке, в конце
каждого куплета голоса усиливаются и высоко поднимаются бокалы с вином.
Миллер долго размышлял, почему, рискуя жизнью, разыскивает человека,
преступившего закон двадцать лет назад. Он уже почти решил бросить эту
затею, сбрить усы и вернуться в согретую Зиги постель. Но тут подошел
официант и с радушным "битте шен" положил на столик счет. Миллер полез за
кошельком и нащупал в, кармане фотографию. Вынул ее и оглядел. Со снимка
смотрел человек с воспаленными светлыми глазами и узким безгубым ртом,
одетый в черный мундир со сдвоенными серебряными молниями в петлице.
Пробормотав: "Ах, ты сволочь", - Миллер поднес краешек фотографии к пламени
свечи, что стояла на столе. Больше снимок не понадобится. Миллер узнает
Рошманна, как только увидит.
Оставив деньги на стеле, Петер застегнул пальто и направился в
гостиницу.
x x x
В это самое время Маккензен высушивал раздраженного и обеспокоенного
Вервольфа.
- Что значит "пропал"? - рявкнул шеф "Одессы". - Не мог же он сквозь
землю провалиться. У него один из самых заметных в ФРГ автомобилей, а вы не
можете его найти целых полтора месяца!
Маккензен подождал, когда взрыв негодования утих, и продолжил:
- Тем не менее это так. Ни мать, ни любовница, ни коллеги Миллера не
знают, где он. Машина его стоит в каком-нибудь частном гараже. Он, видимо,
ушел в подполье. После возвращения из Лондона о нем ничего не слышно.
- Его надо найти во что бы то ни стало, - произнес Вервольф. - Нельзя
допустить, чтобы он добрался до нашего товарища, ни в коем случае.
- Никуда он не денется, - убедительно проговорил Маккензен. - Рано или
поздно ему придется всплыть. Тогда мы его и возьмем.
Логика и выдержка профессионального убийцы пришлись Вервольфу по душе.
Он не спеша кивнул:
- Хорошо. И держитесь поближе ко мне. Устройтесь в местную гостиницу, и
будем ждать. Нужно, чтобы вы всегда были у меня под рукой.
- Слушаюсь. Позвоню, как только решу вопрос с жильем. Чтобы вы знали,
где меня искать.
Маккензен пожелал начальнику спокойной ночи и ушел.
x x x
На другое утро около девяти часов Миллер подошел к дому бывшего
эсэсовца и нажал начищенную до блеска кнопку звонка. Дверь открыла
горничная. Она проводила Миллера в гостиную и позвала хозяина.
Через десять минут туда вошел человек лет пятидесяти пяти с рыжеватыми
волосами и сединой на висках, подтянутый и уверенный в себе.
Взглянув без любопытства на нежданного гостя, он сразу заметил его
недорогой костюм простого работяги и спокойно спросил:
- Чем могу служить?
Гость, явно смущенный шикарной обстановкой, проговорил, запинаясь:
- Видите ли, герр доктор, я надеялся, вы мне поможете.
- Послушайте, - сказал человек "Одессы". - Я уверен, вы знаете, что моя
контора здесь неподалеку. Почему бы вам не прийти туда и не записаться ко
мне на прием?
- Дело в том, что я пришел по личному вопросу. - Миллер перешел на
гортанный диалект простолюдина из Бремена и Гамбурга. Он сделал вид, что
растерялся, и молча вытащил из нагрудного кармана конверт. - Я привез
рекомендательное письмо от человека, который и посоветовал обратиться к вам.
Адвокат ни слова не говоря взял конверт, вскрыл и быстро пробежал его
взглядом. Потом нахмурился и подозрительно посмотрел на Миллера.
- Понятно, герр Кольб. Пожалуй, вам лучше сесть.
Он указал на стул, а сам уселся в кресло. Несколько минут молча
разглядывал гостя и вдруг резко спросил:
- Как вы сказали, вас зовут?
- Кольб, господин.
- А имя?
- Рольф Гюнтер.
- Документы у вас какие-нибудь есть?
- Только водительские права, - быстро ответил Миллер. Адвокат протянул
руку, заставил Миллера встать и положить права прямо на ладонь. Пролистав
их, он взглянул на Миллера, сравнил его лицо с фотографией на правах.
- Когда вы родились? - снова столь же неожиданно спросил он.
- Родился? А-а, восемнадцатого июня, господин.
- Какого года, Кольб?
- Тысяча девятьсот двадцать пятого.
Адвокат оглядел права еще раз, вдруг встал, бросил через плечо:
"Подождите здесь" - и ушел. Пройдя дом насквозь, он оказался у себя в
кабинете-для клиентов туда был отдельный вход, - открыл сейф, вынул, толстую
книгу.
Понаслышке он Иоахима Эберхардта знал, но никогда с ним не встречался и
точно не был уверен, какой чин тот занимал в СС. Книга написанное в письме
подтвердила. Эберхардт стал полковником войск СС десятого января 1945 года.
Перевернув еще несколько страниц, он нашел и Кольба. Все данные о нем
совпали со словами Миллера. Адвокат закрыл книгу, вернул ее на место и запер
сейф. Потом возвратился в гостиную. Кольб по-прежнему ютился на краешке
стула.
Адвокат вновь уселся в кресло.
- Может статься, я не смогу вам помочь. Вы это понимаете?
Миллер прикусил губу и кивнул.
- Мне больше идти некуда. Когда меня начали искать, я обратился за
помощью к герру Эберхардту, а он написал письмо и отправил меня к вам,
сказав, что если вы не поможете, значит, не поможет никто.
Адвокат откинулся на спинку кресла и посмотрел в потолок,
поинтересовался:
- Почему же он мне не позвонил?
- Может, ему не хотелось говорить о таких вещах по телефону? - с
надеждой в голосе предположил Миллер.
- Возможно, - отрезал адвокат, бросив на Петера презрительный взгляд. -
А теперь расскажите, как случилось, что вас начали искать.
- Да, да. Так вот значит. Меня узнал один человек, а потом мне сказали,
меня скоро арестуют. И я убежал. А что оставалось делать?
- Начните сначала, - вздохнул адвокат и устало спросил:
- Кто узнал вас?
- Дело было в Бремене. Я там живу и работаю, то есть работал, пока все
это не стряслось, у господина Эберхардта. В пекарне. Так вот, месяца четыре
назад я шел по улице, и вдруг мне стало плохо. Ужасно заболел живот. И я
потерял сознание. Отключился прямо на тротуаре. Меня увезли в больницу.
- В какую?
- Главный госпиталь Бремена. Там взяли анализы и сказали, что у меня
рак. Рак желудка. Я уж думал, мне крышка. Но рак был в ранней стадии.
Оперировать меня не стали, кололи лекарствами, и вскоре наступила, как это
называется...
- Ремиссия? - подсказал адвокат.
- Вот, вот.
- Что же, вам повезло. А кто вас опознал?
- Санитар. Он был евреем и все время на меня смотрел. Как выйдет на
дежурство, так и смотрит. Странно так смотрел, пристально. Я и
забеспокоился. Он глядел так, будто хотел сказать: "A я тебя узнал". С месяц
назад мне сказали, что меня переводят в оздоровительную клинику. Я, слава
богу, застраховался на случай болезни, так что с деньгами хлопот не
возникло. А перед самой выпиской вспомнил, кто такой этот санитар. Он был
одним из заключенных во Флоссенбурге.
- Так вы были во Флоссенбурге? - адвокат даже привстал от изумления.
- Да, да, я только хотел вам об этом рассказать. Санитар был из тех
заключенных-евреев, которых привезли, чтобы сжечь тела адмирала Канариса и
других офицеров, повешенных нами за участие в заговоре против фюрера.
Адвокат впился в Миллера глазами.
- Вы были среди тех, кто казнил Канариса?
Миллер пожал плечами:
- Я руководил казнью, - признался он. - Ведь он был предатель, правда?
Он хотел убить фюрера.
- Дорогой мой, - улыбнулся адвокат. - Я вас не осуждаю. Конечно, все
они были изменниками. Канарис даже передавал союзникам военные тайны. Они в
армии продались все, от генералов до солдат. Я просто не думал встретить
человека, который их уничтожал.
- Но теперь меня разыскивает полиция, - напомнил Миллер и беспомощно
улыбнулся. - Убивать евреев - это одно, и совсем другое - повесить Канариса,
которого теперь считают чуть ли не героем.
- Да, конечно, - кивнул адвокат, - у вас могут быть крупные
неприятности с нынешними властями в ФРГ. Но продолжайте.
- Меня перевели в клинику, и больше я того еврея не видел. А в прошлую
пятницу мне туда кто-то позвонил. Я думал, это из пекарни, но он не
представился. Просто сказал, что по долгу службы узнал, как на меня донесли
этим свиньям в Людвигсбурге. И приказ о моем аресте уже подписан.
Адвокат понимающе кивнул.
- Это, наверное, был один из наших друзей в бременской полиции. И что
вы предприняли?
- Убежал, а что еще? Быстренько выписался из больницы. Я просто не
знал, что делать. Домой не пошел, побоялся, что там меня уже ищут. Даже
"фольксваген" свой бросил. Потом мне пришла в голову мысль сходить к герру
Эберхардту. Адрес его я нашел в телефонной книге. Он радушно меня встретил.
Сказал, что уезжает с фрау Эберхардт на следующий день в круиз, но все равно
попытается помочь. Написал это письмо и послал меня к вам.
- Почему вы решили обратиться именно к господину Эберхардту?
- Я точно не знал, кем он был в войну, но он всегда очень хорошо ко мне
относился. А два года назад мы в пекарне отмечали какой-то праздник. Все
немного выпили, и я пошел в туалет. Там стоял герр Эберхардт и пел. Он пел
"Хорста Весселя". Я начал ему подпевать. Так мы и допели ее до конца прямо в
туалете. Потом он хлопнул меня по плечу и сказал: "Никому ни слова, Кольб".
Я не вспоминал о том случае, пока не попал в беду. Тогда-то я и подумал, а
что если он тоже был в СС? И пошел просить у него помощи.
- Как фамилия санитара-еврея?
- Гартштейн.
- А название оздоровительной клиники, куда вас перевели?
- "Аркадия" в Дельменхорсте, под самым Бременом.
Адвокат вновь кивнул, записал что-то на взятом со стола листке бумаги и
поднялся.
- Оставайтесь здесь, - сказал он и ушел.
Адвокат вновь прошел в кабинет и по справочной узнал телефоны пекарни
Эберхардта, Главного госпиталя Бремена и клиники "Аркадия" в Дельменхорсте.
Сначала он позвонил в пекарню.
Секретарша Эберхардта оказалась очень доброжелательной: "К сожалению,
герр Эберхардт уехал, - сказала она. - Нет, связаться с ним нельзя, он
путешествует по Карибскому морю вместе с женой. Вернется через месяц. Может
быть, я смогу вам помочь?"
Адвокат заверил ее в обратном и повесил трубку. Набрал номер Главного
госпиталя Бремена и попросил отдел кадров.
- Это звонят из отдела соцобеспечения, - солгал он, не моргнув глазом.
- Я бы хотел узнать, есть ли среди ваших работников санитар по фамилии
Гартштейн.
Девушка на другом конце провода полистала списки и ответила:
- Да, есть.
Спасибо, - произнес нюрнбергский адвокат, нажал на рычаг, вновь набрал
тот же номер, попросил регистратуру.
- Звонит секретарь хлебопекарной компании Эберхардта. Мне бы хотелось
узнать, как дела у одного из наших работников - его доставили к вам с
болезнью желудка. Его зовут Рольф Гюнтер Кольб.
Адвокату вновь пришлось подождать. Наконец регистраторша нашла историю
болезни Кольба и, посмотрев на последнюю страницу, сообщила:
- Он выписался. Его состояние улучшилось настолько, что его перевели в
оздоровительную клинику.
- Куда именно?
- В клинику "Аркадия", в Дельменхорсте.
Адвокат снова нажал на рычаг и позвонил в "Аркадию". Ответила женщина.
Выслушав просьбу, она повернулась к стоявшему рядом врачу, прикрыла микрофон
ладонью и сказала: "Интересуются человеком, о котором вы говорили, Кольбом".
Врач взял трубку.
- Да, - сказал он. - Я главный врач. Доктор Браун. Чем могу служить?
Услышав фамилию Браун, секретарша бросила на шефа изумленный взгляд.
Доктор выслушал голос из Нюрнберга и без запинки ответил:
- К сожалению, герр Кольб выписался в прошлую пятницу, не закончив
лечения. Дело неслыханное, но я помешать ему не смог. Да, его перевели сюда
из госпиталя в Бремене. С раком желудка в стадии ремиссии, - еще несколько
секунд он слушал, потом проговорил:
- Нет, что вы! Рад помочь.
Врач, настоящая фамилия которого была Розмайер, повесил трубку и тут же
позвонил в Мюнхен, сообщил: "Интересовались Кольбом. Видимо, проверка
началась".
А в Нюрнберге адвокат вернулся в гостиную со словами:
- Хорошо. Вы, Кольб, видимо, тот, за кого себя выдаете. Но я бы хотел
вам задать еще несколько вопросов. Не возражаете?
"Изумленный" Миллер безмолвно кивнул.
- Хорошо, - повторил адвокат. - Вы подвергались обрезанию?
- Нет, - пробормотал совершенно сбитый с толку Миллер.
- Покажите, - негромко приказал адвокат. Петер не пошевелился.
- Покажите, сержант! - рявкнул адвокат.
Миллер вскочил со стула, стал по стойке "смирно".
- Цю бефель, - сказал он, простоял три секунды, держа руки по швам,
потом расстегнул брюки. Адвокат взглянул и кивком разрешил застегнуться.
- Ладно, значит, вы не еврей, - сказал он примирительно.
Усевшись на стул, Миллер растерянно пробормотал:
- Конечно, не еврей.
- Дело в том, - улыбнулся адвокат, - что евреи, случалось, хотели
выдать себя за наших товарищей. Но таких мы быстро раскусывали. А теперь я
начну задавать вам вопросы. Проверю, тот ли вы, за кого себя выдаете. Где вы
родились?
- В Бремене.
- Верно. Место вашего рождения указано в списке членов СС. Я с ним
только что сверился. В "Гитлерюгенде" состояли?
- Да. Вступил в тридцать пятом, в десять лет.
- Ваши родители были убежденными национал-социалистами?
- Да, и отец, и мать.
- Что с ними стало?
- Погибли при бомбежках Бремена.
- Когда вы подали заявление в СС?
- Весной сорок четвертого года. В восемнадцать лет.
- Где обучались?
- В учебном лагере в Дахау.
- Вытатуирована ли у вас на левой подмышке группа крови?
- Нет. Да и выкалывали ее не на левой, а на правой подмышке.
- Почему же вас не татуировали?
- Видите ли, обучение в лагере заканчивалось в августе сорок четвертого
года, и нас должны были направить служить в войска СС. Однако в июле во
флоссенбургский концлагерь пригнали офицеров, замешанных в заговоре против
Гитлера, и тамошнее начальство попросило для усиления охраны направить к ним
людей из нашей части. Вот меня с десятком других самых прилежных курсантов
туда и послали. Так что мы пропустили и выпускной парад, и татуировку.
Однако комендант сказал, она не понадобится, ведь на фронт мы уже не
попадем.
Адвокат кивнул. Комендант, без сомнения, понимал, что в июле 1944 года,
когда союзники продвинулись уже в глубь Франции, война близилась к концу.
- А кортик вы получили?
- Получил. Из рук коменданта.
- Что было на нем написано?
- Слова "Кровь и честь".
- Чему вас учили в Дахау?
- Мы прошли полный курс военной подготовки и политико-идеологический
курс в дополнение к уже изученному в "Гитлерюгенде".
- Песни разучивали?
- Да.
- Как называется сборник маршей, в котором есть "Песня Хорста Весселя"?
- Это альбом "Время борьбы за нацию".
- Где расположен учебный лагерь Дахау?
- В пятнадцати километрах от Мюнхена. И в пяти от одноименного
концлагеря.
- Какую форму вы носили?
- Серо-зеленые брюки и такого же цвета китель с черными петлицами - на
левой стоял чин; сапоги и ремень из черной кожи с вороненой пряжкой.
- Что было на ней изображено?
- По центру - свастика, а вокруг девиз "Честь в преданности".
Адвокат встал и потянулся. Закурил сигару, подошел к окну сказал:
- А теперь, сержант Кольб, расскажите о концлагере во Флоссенбурге. Где
это?
- На границе Баварии и Тюрингии.
- Когда он открылся?
- В тридцать четвертом году. Это одно из первых заведений для тех
сволочей, что предали фюрера.
- Каковы были его размеры?
- В мою бытность - триста на триста метров. По границе стояли
девятнадцать сторожевых вышек с легкими пулеметами. Переклички проводились
на площадке размером двадцать один на сорок один метр. Эх, как мы
забавлялись там с жидами..ш
- Не отвлекайтесь, - буркнул адвокат. - Расскажите лучше, какие там
были службы и сколько.
- Двадцать четыре барака, кухня, баня, больница и множество мастерских.
- А для охраны?
- Две казармы, магазин и бордель.
- Как избавлялись от трупов?
- За территорией лагеря был крематорий, к нему вел подземный ход.
- Чем в основном занимались заключенные?
- Работали в каменоломне. Она располагалась вне лагеря, ее окружал
забор из колючей проволоки со своими сторожевыми вышками.
- Каково было население лагеря в сорок четвертом году?
- Около тысячи шестисот человек.
- Где находилась контора коменданта?
- За территорией, в доме на склоне холма.
- Назовите комендантов.
- До меня их было два. Майор СС Карл Кунслер, которого сменил капитан
СС Карл Фрич. А при мне лагерем командовал подполковник Макс Кегель.
- Номер вашего политотдела?
- Второй.
- Где он размещался?
- В конторе коменданта.
- Чем там занимались?
- Следили за исполнением приказов правительства о применении к
некоторым заключенным особых мер воздействия.
- В число таковых входили Канарис и другие заговорщики?
- Да, майн гepp. Их всех ждали особые меры.
- Когда привели приговор в исполнение?
- Двадцатого апреля сорок пятого года. Американцы уже вошли в Баварию,
поэтому из Берлина, пришел приказ казнить всех заговорщиков. Это поручили
мне и моим товарищам. К тому времени я получил чин сержанта, хотя в лагерь
прибыл рядовым, поэтому и был в нашей группе главным. А закопать тела мы
поручили заключенным. Среди них оказался и тот глазастый Гартштейн, черт его
побери! Потом нам приказали гнать узников на юг. А в пути мы узнали, что
фюрер покончил с собой. Тогда офицеры нас покинули, а заключенные стали
разбегаться в леса. Кое-кого из них мы, сержанты, постреляли, но потом
поняли: идти дальше нет смысла. Ведь все кругом заняли янки.
- И последний вопрос о Флоссенбурге, сержант. Если там поднять голову,
что видно?
- Небо, наверное, - озадаченно проговорил Миллер.
- Да нет, глупец вы этакий, не вверху, а на горизонте!
- А-а, вы, наверное, имеете в виду развалины замка на холме, так?
Адвокат кивнул и улыбнулся.
- Кстати, его построили в четырнадцатом веке, - заметил он и подвел
итог. - Хорошо, Кольб, допустим, во Флоссенбурге вы служили. А как вам
удалось спастись?
- Дело было так. Распустив заключенных, мы пошли кто куда. Я наткнулся
на рядового из вермахта, стукнул его по голове и снял с него форму. А через
два дня меня схватили янки. Я оттрубил два года в лагере для военнопленных,
но на всякий случай сказал, что служил в армии, а не в СС. Ведь тогда,
знаете ли, ходили слухи, будто янки расстреливают эсэсовцев на месте. Потому
я и соврал.
Адвокат выдохнул сигарный дым и сказал:
- Так поступали многие, - а потом спросил:
- Имя вы не изменили?
- Нет. Хотя документы выбросил - в них значилось, что я служил в СС. А
вот фамилию менять не стал. Решил, простого сержанта искать не будут. А
казнь Канариса в то время казалась всем пустяком. Это уж потом его сделали
героем, а то место в Берлине, где казнили главных участников заговора,
превратили в мемориал. Но к тому времени Федеративная республика уже выдала
мне документы на имя Кольба. Впрочем, не опознай меня этот санитар, ничего
не случилось бы, а раз он меня узнал, никакое ложное имя не спасет.
- Верно. А теперь повторим кое-что из пройденного вами в Дахау. Начните
с клятвы преданности фюреру.
Допрос продолжался еще три часа, и Миллер мысленно поблагодарил Остера
за требовательность. Петер даже вспотел, но отговорился тем, что недавно
перенес тяжелую болезнь и весь день не ел. Наконец, когда уже близился
вечер, подозрения адвоката рассеялись.
- Так чего же вы хотите? - спросил он Миллера.
- Мне нужны документы на новое имя. Я изменю внешность - отращу волосы,
усы подлиннее - и устроюсь на работу где-нибудь в Баварии. Я же искусный
пекарь, а людям нужен хлеб, верно?
Впервые за время разговора адвокат расхохотался.
- Да, мой дорогой Кольб, людям нужен хлеб. Итак, слушайте. Обычно на
таких, как вы, мы время и деньги не тратим. Но раз уж вы попали в беду не по
своей вине, раз вы казнили предателей рейха, я постараюсь вам помочь. Но
мало переменить имя в ваших водительских правах. Вам нужен новый паспорт.
Деньги у вас есть?
- Ни гроша. Я даже к вам добирался на перекладных.
Адвокат протянул ему банкноту в сто марок.
- У меня вам оставаться нельзя, а новый паспорт придет не раньше, чем
через неделю. Я отошлю вас к своему другу. Он и выхлопочет вам паспорт.
Живет он в Штутгарте. Вы сначала устройтесь там в гостиницу, а потом идите к
нему. Я ему позвоню, он будет вас ждать.
Адвокат написал на листке несколько слов и передал его Меллеру, сказав:
- Его зовут Франц Байер. Здесь его адрес. Если вам понадобятся еще
деньги, Байер поможет. Но не транжирьте. Сидите тихо и ждите, когда Байер
выправит вам новый паспорт. Потом мы устроим вас на работу в Южной Германии,
где вас никто не найдет.
Миллер взял деньги и записку.
- Спасибо вам, герр доктор, большое спасибо, - смущенно пробормотал он,
прощаясь.
Горничная проводила его до дверей. Через час он уже мчался в "ягуаре" в
Штутгарт, а адвокат позвонил Байеру и приказал ему ждать у себя к вечеру
некоего Рольфа Гюнтера Кольба, скрывающегося от полиции.
В те дни Нюрнберг и Штутгарт еще не соединялись прямым автобаном, и в
ясный солнечный день шоссе, что вилось по франконской равнине и меж лесистых
холмов и долин Вюртемберга, бывало очень живописным. Но туманным февральским
вечером, в гололед езда по этой асфальтовой ленте едва не стоила Миллеру
жизни. Дважды тяжелый "ягуар" чуть-чуть не слетел в кювет, дважды Петер
приказывал себе не торопиться. Ведь Байер - человек, знавший, как раздобыть
поддельный паспорт, - никуда не денется.
Миллер приехал в Штутгарт засветло и устроился в небольшой гостинице на
окраине. У портье он взял план города и нашел дом Байера в фешенебельном
районе рядом с виллой Берг, где былыми летними ночами развлекались когда-то
герцог Вюртембергский и его свита.
Следуя карте, он проехал холмистый центр Штутгарта и остановил машину в
километре от дома Байера. Запирая дверцу, он не заметил пожилую женщину,
выходившую из соседнего дома с еженедельной встречи членов Общества помощи
больницам.
Франц Байер был полненьким и по характеру очень радушным мужчиной.
Предупрежденный Вервольфом, он встретил Миллера на пороге, представил его
жене, которая тут же скрылась в кухне, и спросил:
- Ну, Кольб, а раньше ты бывал в Штутгарте?
- Признаться, нет.
- Так вот, местные жители славятся гостеприимством. А ты, конечно,
голоден. Когда ел в последний раз?
Миллер признался, что не завтракал и не обедал, весь день провел в
пути.
- Боже мой, какой ужас. - Байер, казалось, искренне расстроился. - Тебе
надо поесть. Знаешь что? Мы сейчас поедем в город и хорошенько поужинаем...
И не смей отказываться, обидишь.
Он проковылял на кухню, сказал жене, что едет с гостем в ресторан, и
через десять минут на своей машине устремился вместе с Миллером в центр
Штутгарта.
В тот же вечер адвокат из Нюрнберга решил позвонить Байеру еще раз,
узнать, добрался ли Кольб. Трубку сняла жена Франца.
- Да, да, приезжал молодой человек. Они с мужем уехали в ресторан.
Такой приятный молодой человек. Я столкнулась с ним, когда он запирал
машину. Я шла с собрания членов Общества помощи больницам. Это очень далеко
от моего дома. Он, наверное, заблудился. В Штутгарте, знаете ли, это очень
просто. Здесь столько тупиков и переулков...
- Постойте, фрау Байер, - перебил ее адвокат. - "Фольксвагена" у него
быть не могло. Он должен был приехать на поезде.
- Нет, нет, - заверила его фрау Байер, желая козырнуть своей
осведомленностью. - Он приехал в автомобиле. Такой приятный молодой человек
и такая красивая машина. У него, наверно, от девушек отбоя нет.
- Послушайте меня внимательно. Какой марки у него машина?
- Этого я, конечно, не знаю. Она спортивная. Длинная, черная, с желтой
полосой на боку.
Адвокат бросил трубку, вновь поднял ее и набрал нюрнбергский номер.
Дозвонившись до гостиницы, попросил соединить с одним из номеров. Наконец
знакомый голос произнес: "Алло".
- Маккензен, - рявкнул Вервольф. - Быстро ко мне. Миллер нашелся.
ГЛАВА 13
От Нюрнберга до Штутгарта быстрее, чем за два часа, не добраться.
Маккензен гнал машину безбожно и в половине одиннадцатого доехал до дома
Байера.
Фрау Байер, встревоженная вторым звонком Вервольфа и сообщением, что
Кольб совсем не тот, за кого себя выдает, открыла Маккензену дверь, дрожа от
страха, а его резкие вопросы испугали ее еще сильнее.
- Когда они уехали?
- Около четверти девятого, - пролепетала она.
- Сказали, куда собираются?
- Нет. Франц просто узнал, что молодой человек весь день не ел, и повез
его в ресторан. Я предложила что-нибудь приготовить сама, но Франц не любит
ужинать дома. Только и ждет, как бы...
- А этот Кольб. Вы сказали, что видели, как он ставил машину. Где это
было?
Она описала улицу, где стоял "ягуар", объяснила, как туда добраться.
Маккензен глубоко задумался, потом спросил:
- В какой ресторан, по-вашему, они могли поехать?
Поразмыслив, жена ответила:
- Его излюбленное место - "Три якоря" на Фридрихштрассе. Думаю, сначала
они поедут именно туда.
Маккензен вышел из дома и проехал к "ягуару". Внимательно оглядел его,
чтобы при случае не перепутать. Он долго не мог решить, остаться здесь и
подождать Миллера, или нет. Дело в том, что Вервольф приказал выследить
Байера и Миллера, предупредить Франца и отослать его домой, а потом
расправиться с Петером. Но предупредить Байера теперь означало спугнуть
Миллера, дать ему возможность уйти, поэтому звонить в "Три якоря" Маккензен
не стал.
Он взглянул на часы. Без четверти одиннадцать. Он сел в свой "мерседес"
и направился к центру города.
x x x
Йозеф бодрствовал на кровати в номере заштатной гостиницы на окраине
Мюнхена, как вдруг из фойе позвонили и сказали, что ему пришла телеграмма.
Йозеф спустился и забрал ее.
Вернувшись к себе, он вскрыл желто-коричневый конверт и пробежал
взглядом внушительное содержимое. Телеграмма начиналась так:
Сельдерей: 481 марка 53 пфеннига
Дыни: 362 марки 17 пфеннигов
Апельсины: 627 марок 24 пфеннига
Грейпфруты: 313 марок 88 пфеннигов.
Список был длинный, однако все входившие в него фрукты и овощи обычно
экспортировал в Европу Израиль, так что телеграмма читалась как ответ
какого-нибудь представителя торговой фирмы о ценах на продукты. Пользоваться
международным телеграфом для передачи шифровок - дело рискованное, однако в
ФРГ из-за границы приходит ежедневно столько деловых телеграмм, что для
проверки их всех потребовалась бы целая армия криптографов.
Не обращая внимания на слова, Йозеф выписал все цифры впритык друг к
дружке. Таким образом, трех - и двухзначные числа, обозначавшие цены в
марках и пфеннигах, исчезли, из них образовалось одно число, столь
многозначное, что оно занимало несколько строк. Йозеф разбил его на группы
по шесть цифр, вычел из каждой тогдашнюю дату - 20 февраля 1964 года.
Получились новые шестизначные числа.
Для шифровки использовался простейший книжный код, основанный на
Уэбстеровском толковом словаре английского языка, изданном в Нью-Йорке в
серии "Популярная библиотека". Первые три цифры шестизначного числа
указывали номер его страницы, в четвертой учитывалась лишь четность. Если
цифра была нечетной, это означало, что искать нужно в левом столбце на
странице словаря, если четной - в правом. Последние две соответствовали
номеру слова в столбце, если считать сверху. Йозеф трудился не покладая рук
полчаса, наконец раскодировал телеграмму, прочел ее... и горестно схватился
за голову.
Еще через полчаса он сидел у Леона. Прочитав шифровку, руководитель
группы мстителей выругался, а потом сказал:
- Какая жалость. Но такое я предвидеть не мог.
Ни Леон, ни Йозеф не знали, что за последние шесть дней в "Мо...
