Герберт Спенсер. Опыты научные, политические и философские. Том 1
страница №19
...уничтожение изменяющихся индивидуумов" (Vol. II, 292).
Вспомним, что хотя человечество и не ускользнуло от влияния факторов
одомашнивания и культуры, но все же оно не находилось, подобно домашним
животным, под влиянием таких факторов, которые отбирают и сохраняют
видоизменения. Отсюда следует, что между людьми вследствие одного
естественного подбора могло быть обычным беспрерывное исчезновение разных
полезных видоизменений особенных свойств, которые могли появляться. Только в
таком случае, когда эти видоизменения носили чисто охранительный характер,
как, например, большая хитрость, свойственная варварскому состоянию людей, -
только в таких случаях мы можем ожидать исключительного участия
естественного подбора. Мы не можем предполагать, чтобы менее существенные
особенности, хотя бы, например, эстетические представления, могли бы
развиваться благодаря естественному подбору. Если же допустить во всех
подобных случаях наследование функционально возникших изменений организма,
то в таком случае развитие менее существенных особенностей сделается вполне
объяснимым.
Две заметки самого Дарвина содержат в себе выражения, из которых, я
думаю, можно сделать тоже самые общие заключения, которые сделал я. Говоря
об изменяемости животных и растений под влиянием одомашнивания, он пишет:
"Всякого рода перемены в условиях существования, даже чрезвычайно
легкие, часто бывают достаточны, чтобы обусловить изменчивость... Животное и
растение продолжают изменяться в течение огромного периода после своего
первого одомашнения... С течением времени они могут достаточно привыкнуть к
известным переменам, так что делаются менее изменчивыми... Мы имеем хорошие
доказательства того, что влияние измененных условий накопляется; так что
два, три или более поколений должны подвергаться влиянию новых условий,
прежде чем станет заметным какой-либо эффект... Некоторые изменения являются
вследствие прямого действия окружающих условий на весь организм или только
на некоторые части его; а другие изменения обусловливаются косвенным образом
через нарушение воспроизводительной системы таким же образом, как
обыкновенно случается с органическими существами при удалении их из-под
влияния естественных условий..." (Animals and Plants under Domestication.
Vol. II, 270).
Следует различать два вида эффектов, производимых изменяющимися
условиями на воспроизводительной системе, а следовательно, и на потомстве.
Одним из этих видов эффектов является остановка развития. Но наряду с
видоизменениями потомства, происходящими вследствие несовершенного развития
воспроизводительной сиетемы родителей, - а видоизменения эти очень
обыкновенны в этом мире несовершенств, - существуют видоизменения другого
рода, обусловливаемые переменами в отправлениях, вызываемых, в свою очередь,
переменами в условиях.
В вышеприведенном отрывке самим Дарвином признается тот факт, "что
влияние измененных условий накопляется; так что два, три или более поколений
должны подвергаться влиянию новых условий, прежде чем станет заметным
какой-либо эффект". Отсюда само собою следует, что в течение этих поколений
совершаются некоторые перемены в строении, соответствующие изменившимся
соотношениям функций. Я не считаю нужным останавливаться на выяснении того,
что достаточно ясно само по себе, а именно: что эти перемены должны состоять
в таких видоизменениях органов, которые приспособляли бы их к изменившимся
функциям, и что если влияние изменившихся условий может "накопляться", то
только при предположении передачи по наследству таких видоизменений. Точно
так же я не предполагаю останавливаться на вопросах: какова природа того
эффекта, который констатируют на воспроизводительных элементах и который
проявляется в форме видоизменений? Следует ли этот эффект всецело приписать
новым потребностям разновидностей? Есть ли этот эффект такого рода, что
делает разновидность менее приспособленной к новым требованиям? Или же
благодаря ему разновидность лучше приспособляется к новым требованиям? Не
останавливаясь на этих вопросах, достаточно указать на необходимость того
предположения, что изменившиеся функции органов - в том или другом виде, но
во всяком случае - отражаются в виде изменившихся наклонностей
воспроизводительных элементов. Ввиду всего вышесказанного невозможно не
согласиться с тем, что перемена отправления органа производит наследственный
эффект, какова бы ни была природа последнего.
Вторая из двух заметок Дарвина, о которых упоминалось выше, содержится
в тех отделах его сочинений, в которых говорится о соотносительных
изменениях. В сочинении "Происхождение видов" он говорит:
"Вся организация представляет такую тесную связь во время своего роста
и развития, что если совершится легкое изменение в какой-либо одной части,
которое усилится благодаря естественному подбору, то и другие части тоже
подвергнутся изменению".
В соответствующем месте сочинения "Animals and Plants under
Domestication" (Vol II, 320) Дарвин говорит следующее:
"Соотносительные изменения составляют для нас предмет большой важности.
Ибо если одна часть организма подвергается изменению вследствие
продолжительного подбора, совершающегося при участии ли человека или только
природы, то и другие части организации также подвергаются неизбежным
изменениям Из такого соотношения, очевидно, следует, что естественные
разновидности, подобно нашим одомашненным животным и растениям, или очень
редко, или никогда не отличаются друг от друга только каким-либо одним
единственным признаком".
Каким путем одна изменившаяся часть вызывает изменения в других частях?
Путем изменения функций по качеству или по степени - вот, мне кажется, каков
должен быть ответ. Действительно, представим себе, что какая-либо часть
изменяется в своих кожных покровах, которые становятся больше и через то
потребляют большее количество материалов из общих запасов. Следствием этого
явится простое уменьшение количества материалов, потребных для прочих кожных
образований; через это произойдет уменьшение некоторых или всех кожных
образований, не вызывая, однако, заметного влияния на другие части
организма, за исключением, быть может, той группы кровеносных сосудов,
которая расположена вблизи кожных покровов. Другое дело, если изменяющаяся
часть является активным органом, как, например, конечность, внутренности или
какой-либо орган, который требует постоянного прилива крови, который
производит различные материалы выделения или поглощает их; - в таком случае
и все другие активные органы становятся причастными к такому изменению
Отправления, исполняемые ими, представляют подвижное равновесие, и потому
отправление какого-либо одного из них, при изменении самого аппарата,
исполняющего это отправление, не может измениться само, без того, чтобы не
изменились функции и всех остальных органов; изменились - одни заметным
образом, другие незаметным, смотря по тому, находились ли они в
непосредственной или посредственной связи. Из таких вторичных изменений те,
которые протекают нормально, трудно констатируются; те же, которые частью
или вполне отступают от нормы, дают знать о себе довольно легко.
Таким образом, например, необычное мозговое возбуждение вызывает
выделение из почек, характерное по своему составу, или по количеству, или по
тому и другому вместе. Сильное волнение неприятного характера нарушает или
останавливает выделение желчи.
Значительные препятствия движению крови, образующиеся в некоторых
важных частях организма при известных болезнях или расстройствах, вызывая
большое направление со стороны сердца, производят гипертрофию его мускульных
стенок. А такая перемена, являющаяся, поскольку дело касается первоначальной
причины болезни, вместе с тем и средством против этой причины, часто
вызывает расстройства в прочих частях организма. "Апоплексия и паралич во
многих случаях прямо зависят от гипертрофического расширения сердца." В
других случаях вызываются астма, водянка и эпилепсия. Таким образом,
поскольку речь идет об индивидуальном организме, результатом такого тесного
взаимодействия является то, что при местном изменении в одной какой-либо
части организма путем изменения отправлений вызываются соответственные
изменения и в других частях; в таком случае можно поставить вопрос: могут ли
эти соответственные изменения, поскольку они не переходят пределов
нормальности, передаваться по наследству или нет? Если они передаются
потомству, тогда утверждение Дарвина, что "если одна часть организма
подвергается изменению, то и другие части неизбежно тоже изменяются",
является совершенно понятным: оно гласит, что вторичные изменения pari passu
передаются вместе с последовательными изменениями, производимыми подбором.
Но если они не передаются потомству? Тогда вторичные изменения, не способные
передаваться потомкам, вызывают у последних нарушение равновесия в
организме, а с накоплением таких изменений в частях, подвергающихся влиянию
подбора, организм потомства все более и более выходит из равновесия, так как
в течение ряда поколений изменение организма должно все более и более
усиливаться. А потому организм новой разновидности должен становиться все
более и более негодным.
Единственный выход из такого противоречия возможен при допущении, что с
течением времени совершаются в организме необходимые приспособления путем
естественного подбора. Но с этим допущением находится в противоречии,
во-первых, как мы видели, непризнание сопутствующих видоизменений между
непосредственно кооперирующими частями, которые тесно связаны друг с другом;
и потому тем более не может быть допущено возможности сопутствующих
видоизменений между частями, которые и кооперируют посредственно, и притом
удалены друг от друга. А во-вторых, прежде чем совершились бы необходимые
приспособления в организме, разновидность могла бы погибнуть от
несовершенств своего организма. Даже если бы и не было подобных трудностей,
нам пришлось бы признать странный ряд положений следующего рода: 1)
Изменение в одной части организма, реагируя на весь организм, вызывает
изменения в других частях, отправления которых неизбежно тоже изменяются. 2)
Такие изменения в организме особи влияют некоторым образом на
воспроизводительные элементы. Последние, при продолжительном нарушении
равновесия в организме, принимают особое, необычное строение. 3) Но
изменения, вызываемые таким путем в воспроизводительных элементах, не такого
рода, как те, которые вызываются изменениями функционального характера;
изменения, передающиеся потомству, не имеют никакого отношения к тем
разнообразным изменениям, которые возникают в организме родителей
функциональным путем. 4) Так как равновесие отправлений не может быть
восстановлено путем наследования эффектов нарушения отправлений
индивидуального организма, то такое восстановление может быть произведено
только путем наследования случайных изменений, которые могут оказаться во
всех органах, без всякого соотношения к изменению отправлений Мы считаем
невозможным принять подобный ряд положений и, кроме того, утверждаем, что
они неубедительны.
"Но где же прямые доказательства того, что изменения функционального
характера способны передаваться по наследству?" - таков вопрос, который
предлагается теми, кто придерживается вышеизложенных ходячих толкований -
"Допустим, что действительно имеются некоторые затруднения; но во всяком
случае, прежде чем для разъяснения их прибегнуть к допущению передачи по
наследству изменений от употребления и неупотребления, необходимы верные
доказательства того, что действительно последствия употребления и
неупотребления способны передаваться по наследству."
Прежде чем непосредственно приступить к разъяснению этого затруднения,
я позволю себе прибегнуть к косвенному доказательству указанием на то, что
недостаток общепризнанных доказательств может происходить вовсе не от того,
что таких доказательств есть мало. Невнимание или недостаток последнего
приводят часто к игнорированию таких фактов, которые в действительности
имеются в изобилии; это отлично иллюстрируется на примере исследования о
доисторической эпохе. Под влиянием ходячего убеждения, что следов человека
нет на земной поверхности в других образованиях, кроме самых поверхностных,
геологи и антропологи не только не желали искать таких следов, но долгое
время продолжали подсмеиваться над теми, которые утверждали, что нашли такие
следы. Когда Boucher de Perthes'y удалось наконец раскрыть глаза
представителям науки указанием на кремневые орудия, открытые им в
четвертичных отложениях долины Соммы, и когда геологи и антропологи
убедились наконец, что доказательства существования человека могут быть
находимы в образованиях довольно глубокого возраста, и когда после этого
ученые стали искать дальнейших доказательств, - тогда они стали находить их
в обильном количестве повсюду. То же самое повторилось с вопросом, который
касается нас ближе; мы могли видеть, что высокомерное отношение к гипотезе
органической эволюции, с которым относились вообще натуралисты до
опубликования работы Дарвина, мешало им видеть многочисленные факты, которые
подтверждали эту гипотезу. Совершенно подобным же образом непризнание
натуралистами передачи по наследству таких изменений строения, которые
вызываются изменением в отправлениях, заставляет натуралистов относиться
легкомысленно к тем доказательствам, которые подтверждают такую передачу, и
не позволяет им заниматься отыскиванием дальнейших доказательств этого рода.
На вопрос о том, почему имеются многочисленные примеры случайных
изменений, передающихся в потомстве, и почему нет примеров передачи в
потомство изменений функционального происхождения, - на этот вопрос могут
быть три ответа. Первый ответ тот, что изменения первого рода большей частью
хорошо заметны, между тем как изменения второго рода почти всегда незаметны.
Когда рождается ребенок с шестью пальцами, то такая аномалия не только легко
замечается, но бывает настолько поразительна, что привлекает большое
внимание. А когда такой ребенок, достигнув зрелого возраста, даст шестипалое
потомство, то в околотке все знают об этом. Голубь, отличающийся особенно
окрашенными перьями или же длиной и шириной своего хвоста или раздутой шеей,
привлекает к себе внимание своею странностью; и если его потомство сохраняет
эти особенности, случайно, быть может, усилившиеся, то такой факт отмечается
и такую особенность стараются закрепить подбором. Ягненок, который сделался
не способным к прыжкам благодаря короткости своих ног, не преминет обратить
на себя внимание. И тот факт, что его потомство сохранило такую же
коротконогость и стало через это неспособным перебираться через изгороди,
начинает неизбежно получать широкое распространение. То же самое и с
растениями. Если какой-либо цветок имеет излишнее количество лепестков, или
необычно симметрическое расположение частей, или же какое-либо другое
отличие от типа цветка этого рода, особенно по отношению к окраске, - то
такой цветок легко обращает на себя внимание садовника; а предположение, что
такая раз возникшая аномалия передается по наследству, часто вызывает
производство опытов, которые ведут за собою дальнейшие доказательства
подобного рода. Но совершенно иначе обстоит дело с функционально
приобретенными изменениями. Местонахождением последних почти всегда бывает
мускульная, костная и нервная системы, внутренности, - вообще, такие части
тела, которые всецело или отчасти скрыты от взоров. Изменения в нервных
центрах совершенно недоступны взору; кости могут подвергаться очень сильным
изменениям в размерах или форме, не вызывая внимания к этим изменениям; а
увеличение или уменьшение мускулов, покрытых, как у большинства животных,
знакомых нам, толстыми покровами, должны стать достаточно большими, чтобы
сделаться заметными при наружном осмотре.
Другое важное различие между двумя родами изменений состоит в том, что
для определения того, способно ли передаваться потомству то или иное
случайное видоизменение, нужно только немного внимания при подборе особей и
при наблюдении над потомством; между тем для определения передаваемости по
наследству функционально приобретенных видоизменений потребны бывают
значительные приспособления, которыми вызывалось бы большее или меньшее
упражнение какой-либо части или нескольких частей организма; притом во
многих случаях трудно бывает найти такие приспособления, поддерживать их
затруднительно в течение целого поколения, а тем более - в течение ряда
последовательных поколений.
Но это еще не все. В одном случае существуют побудительные причины к
производству исследований, а в другом случае таких побудительных причин не
существует Интерес денежный, или интерес дилетанта, или оба вместе
заставляют многих лиц производить эксперименты, которые дают массу
доказательств того, что случайные изменения наследуются. Овцеводы,
извлекающие выгоду из производства некоторых разновидностей по форме или
качеству; лица, производящие разных бесполезных животных, преследуя цели
спорта в усовершенствовании разводимых ими животных; цветоводы,
профессиональные или любители, которые берут премии за новые разновидности,
- все эти лица составляют категории людей, которые дают естествоиспытателям
богатый материал для доказательств. Но не существует никаких категорий
людей, руководимых денежным или другим интересом, которые старались бы путем
опытов убедиться, способны ли предаваться потомству последствия употребления
или неупотребления.
Таким образом, существует достаточно много причин того явления, что в
одном случае имеется значительное число прямых доказательств, а в другом
случае таких доказательств мало; и притом настолько мало, что доказательства
эти являются как бы случайными. Посмотрим теперь, какие это доказательства.
Особенно большого внимания заслуживает факт, открытый почти что
случайно Броун-Секкаром в ряду его исследований. Им было найдено, что
некоторые искусственно произведенные повреждения нервной системы, даже такие
слабые, как перерезка подключичного (sciatic) нерва, оставляют после
излечения усиленную возбудимость, которая ведет к появлению эпилепсии. При
этом неожиданно оказывается, что потомство от морских свинок, которые
получили таким путем наклонность к эпилепсии, при щипке в шею обнаруживали
унаследованную наклонность к эпилептическим припадкам. Таким образом,
необходимо признать, что морские свинки стали подвержены эпилепсии и что
явления подобного рода происходили в тех случаях, когда не имели места
обстоятельства, бывшие в опытах Броун-Секкара. Принимая во внимание
невероятность того утверждения, что симптомы, наблюдавшиеся Броун-Секкаром,
случались нисколько не чаще симптомов, возникающих естественным путем,
причем имеются надежные доказательства противного, мы можем придавать
большое значение результатам опытов Броун-Секкара.
Некоторые другие нервные расстройства тоже дают очень веские
доказательства в пользу нашей гипотезы, - доказательства, правда, не
непосредственно экспериментального характера. Существует немало примеров
того, что безумие вызывается некоторыми обстоятельствами, которые тем или
другим путем расстраивают нервные отправления. - вызывается, например,
разного рода эксцессами; при этом никто не подвергает сомнению всеми
принятое положение, что безумие предается по наследству. Можно ли
утверждать, что передается по наследству лишь то безумие, которое возникло
само собою, и что безумие, которое явилось следствием хронического нарушения
отправлений, что такое безумие - не наследственно? Едва ли можно думать,
чтобы такое утверждение было логично, и потому пока что, в ожидании
дальнейших подтверждений, мы можем смело принять, что имеется еще одно
подтверждение в пользу передаваемости по наследству функционально
произведенных изменений.
К тому же и среди врачей я встречал воззрение, что нервные расстройства
менее серьезного характера способны унаследоваться. Лица, которые повредили
свою нервную систему продолжительным переутомлением или другим путем,
произведут потомство, более или менее подверженное неврозам.
Дело не в том, какова форма наследственности: будет ли это какая-либо
ненормальность мозга или недостаточный приток крови, во всяком случае, здесь
мы имеем дело с изменениями функционального характера.
В пользу справедливости высказанного выше мнения относительно
недостатка прямых доказательств говорит непосредственное рассмотрение этих
доказательств Случаи, подтверждающие наш взгляд, таковы по своему существу,
что при наблюдении они говорят сами за себя Они оправдывают наше подозрение,
что многие из подобных случаев не могут быть твердо установлены не потому,
что они редки, а просто вследствие того, что они очень мало бросаются в
глаза и могут быть констатированы только при таких старательных
исследованиях, которых никто не производит. Я сказал никто, но я не прав.
Успешные изыскания были произведены одним человеком, которого компетентность
в качестве наблюдателя стоит вне всяких сомнений и которого свидетельство
менее, чем свидетельство всякого другого лица, может быть заподозрено в
склонности к тому заключению, что подобного рода наследование может иметь
место. Я имею в виду автора "Происхождения видов".
В наши дни большая часть естествоиспытателей являются дарвинистами в
большей степени, чем сам Дарвин Я не думаю, чтобы у них могла быть большая
вера в справедливость органической теории. Но я склонен полагать, что так
думают очень многие читатели, которые отождествляют громадную услугу,
оказанную Дарвином теории органической эволюции, с самой теорией
органической эволюции, и даже общее - с теорией эволюции вообще. Я думаю,
что тот особенный фактор, который им первым был признан в качестве фактора,
принимающего такое огромное участие в органической эволюции, стал
рассматриваться его последователями в качестве единственного фактора, хотя
он сам вовсе не смотрел таким образом на этот фактор. Правда, что Дарвин,
видимо, отвергал те причинные деятели, которые признавались более ранними
исследователями. В историческом очерке, предпосланном им в последнем издании
{Настоящее сочинение написано Спенсером в 1886 г. (Прим. пер.)} его
"Происхождения видов", он пишет: "Любопытно, насколько сильно мой дед Эразм
Дарвин предвосхитил взгляды и ошибочные положения взглядов Ламарка, в своей
"Zoonomia", опубликованной в 1794 году". А так как среди воззрений, о
которых говорит Дарвин, проводилось такое воззрение, что изменение строения
организмов обусловливается передачей потомству функционально возникших
изменений, то выходит, будто Дарвин в вышеприведенных словах выражает свое
отрицательное отношение к допущению такой передачи. Однако он вовсе не
предполагал этого выражать; наоборот, признание им такой передачи, как
причины эволюции, правда не как важной причины, подтверждается многими
местами из его сочинений. В первой главе "Происхождения видов", касаясь
унаследования эффектов привычки, он говорит, что "у животных усиленное
употребление или неупотребление частей имеет очень значительное влияние";
при этом в качестве примера он говорит об изменении относительного веса
частей крыльев и ног у дикой утки по сравнению с домашней уткой, также - о
"сильном унаследованном развитии вымени у коров и у коз" и о повислых ушах
домашних животных. Приводим еще некоторые места из последнего издания его
труда:
"Я думаю, что не может быть никакого сомнения в том, что у наших
домашних животных употребление усилило и увеличило одни части организма, а
неупотребление уменьшило другие и что такие изменения передавались по
наследству." (На следующих страницах Дарвин дает дальнейшие примеры
подобного рода изменений.) "Привычка - по отношению к возникновению
конституциональных особенностей, употребление - по отношению к усилению
органов и неупотребление - по отношению к уменьшению органов - являются во
многих случаях могущественными деятелями в своих последствиях. Обсуждая
частные случаи, г-н Миварт проходит мимо последствий усилившегося
употребления и неупотребления частей тела, чему я всегда придавал высокое
значение и над чем я в своем "Variation under Domestication" останавливался
гораздо дольше, чем, смею думать, какой-либо другой из, писателей." "С одной
стороны, неупотребление может объяснить слабое развитие всей задней части
тела, включая сюда и боковые плавники." "Я могу привести другой пример
строения, которое, очевидно, своим возникновением обязано исключительно
употреблению и привычке." "По-видимому, вероятно, что неупотребление
оказалось могущественным деятелем в производстве фундаментальных органов."
"В общем, мы можем сделать заключение, что привычка, употребление и
неупотребление в некоторых случаях сыграли очень значительную роль в
процессе изменения конституции и строения; но последние изменения нередко в
значительной степени комбинировались, а подчас и маскировались влиянием
естественного подбора внутренних изменений."
В своем вспомогательном труде "The Variation of Animals and Plants
under Domestication", где Дарвин рассматривает вопрос детально, он дает
более многочисленные доказательства унаследования эффектов употребления и
неупотребления. Приведем некоторые из таких мест, взятые из первого тома
первого издания.
Говоря о домашних кроликах, Дарвин пишет: "Недостаток упражнения,
очевидно, изменил длину ног относительно тела..." "Таким образом, мы видим,
что наиболее важный и сложный орган (мозг) во всей своей организации
подчиняется закону уменьшения в массе от неупотребления". Дарвин замечает,
что у птиц океанических островов, которые не подергались преследованию со
стороны врагов, уменьшение крыльев произошло, по всей вероятности, от
постепенного неупотребления. Сравнивая одну из таких птиц - лысуху с
островов Тристан-да-Кунья с соответствующей европейской птицей и показывая,
что все кости, участвующие в полете, у первой меньше, Дарвин прибавляет:
"Таким образом, в скелете этого естественного вида встречаются почти такие
же самые изменения, разве только пошедшие несколько дальше, как и у домашней
утки; а в последнем случае, я думаю, что никто не станет оспаривать, что
такие изменения произошли от уменьшения употребления крыльев и усиленного
употребления ног... Как и у других домашних животных, прирученных очень
давно, точно так же и у шелковичного червя пострадали некоторые инстинкты;
гусеницы, помещенные на тутовое дерево, иногда приобретают странный
недостаток пожирать основание листа, на котором они находятся, и через то
падать вниз; но по словам Робине (Robmet), они сохраняют способность опять
взбираться на дерево. Но иногда и эта способность теряется; и тогда упавшие
гусеницы, будучи не способны подняться, погибают от голода; часто они не
умеют перейти с листа на лист".
Вот еще несколько примеров, взятых из второго тома:
"Во многих случаях есть основание думать, что уменьшенное употребление
разных органов оказало влияние на соответствующие части организма потомства.
Но нет хороших доказательств того, что это когда-либо совершалось в течение
одного поколения... Наши домашние куры, гуси и утки почти совершенно
потеряли не только у отдельных особей, но у всей породы способность летать;
и потому нам никогда не случается видеть, чтобы испуганный цыпленок пытался
бы улететь, как это делает молодой фазан... У домашнего голубя длина грудной
кости, высота ее гребня, длина лопатки и душки, длина крыльев, измеренная
между концами лучевой кости, - все стало меньше по сравнению с
соответствующими частями дикого голубя". После подобного же и подробного
рассмотрения уменьшения размеров у кур и уток Дарвин прибавляет:
"Уменьшенный вес и размер костей в предыдущих случаях, по всей вероятности,
является косвенным результатом реакции ослабленных мускулов на кости...
Потузиус показал, что у уменьшенных пород свиней короткость ног и рыла,
форма суставных отростков затылка и положение челюстей с верхними клыками,
выдающимися очень неправильным образом вперед от нижних клыков могут быть
приписаны тому, что эти части не имели достаточного упражнения... Такие
изменения строения, хорошо передающиеся по наследству, характеризуют
некоторые улучшенные породы, потому что они не могли произойти ни от одной
домашней или дикой расы. Относительно рогатого скота профессор Таннер
заметил, что легкие и печень у улучшенных пород оказываются значительно
меньше в объеме по сравнению с теми же частями у животных, пользующихся
совершенною свободою... Причина уменьшения легких у высокосовершенствованных
пород животных, которые совершают мало движения, очевидна само собою". (На
следующих страницах Дарвин также приводит факты, иллюстрирующие последствия
употребления или неупотребления в изменении вида ушей, длины кишечного
канала и природы инстинктов домашних животных.)
Однако допущение или, скорее, утверждение Дарвина, что передача по
наследству функционально возникших изменений является фактором органической
эволюции, становится особенно очевидным не из тех отрывков, которые
приводились нами выше. Гораздо лучше выясняется это из одного места в
предисловии ко второму изданию его "Происхождения человека". Он там
протестует против того распространенного извращения его взглядов, что
названный выше фактор не проявляется в природе. Место это следующее:
"Я пользуюсь здесь удобным случаем, чтобы заметить, что мои критики
часто приписывают мне, будто я объясняю все изменения строения организма и
его духовных свойств исключительно естественным подбором таких
видоизменений, которые часто называются самопроизвольными, между тем я даже
в первом издании "Происхождения видов" ясно утверждал, что должно придавать
большое значение унаследованному эффекту употребления и неупотребления как
по отношению к телу, так и по отношению к духу".
Но это еще не все. Есть доказательство того, что уверенность Дарвина в
важном значении фактора, о котором идет речь, становилась с годами все
сильнее, по мере пополнения новых доказательств. В шестом издании
"Происхождения видов" в первой из вышеприведенных цитат Дарвин говорит
следующим образом: "Я думаю, что не может быть никакого сомнения в том, что
у наших домашних животных употребление усилило и увеличило одни части
организма, а неупотребление уменьшило другие и что такие изменения
передавались по наследству".
Но если обратиться к первому изданию того же труда, то можно будет
увидеть, что слова: "Я думаю, что не может быть никакого сомнения..." -
заменили первоначальные слова: "Я думаю, что может быть малое сомнение...".
Такая обдуманная замена одного слова с определенным значением другим, менее
определенным, должна объясниться более решительным признанием фактора,
которому первоначально придавалось меньше значения, чем следует; это
особенно ясно доказывается словами вышеприведенной цитаты из предисловия к
"Происхождению человека", в которой Дарвин говорит: "Даже в первом издании
"Происхождения видов..." и т. д. Смысл этой цитаты тот, что в последующих
изданиях и последующих своих трудах Дарвин значительно сильнее настаивает на
факторе, о котором идет речь. Такая перемена имеет тем большее значение, что
она произошла в то время жизни, когда обнаруживается естественная склонность
к устойчивости взглядов.
В течение более раннего периода, когда Дарвин только открывал те
многочисленные случаи, разъяснение которых было дано его гипотезой, иногда
вместе с тем он имел возможность убеждаться, насколько шатки были
объяснения, даваемые для этих многочисленных случаев гипотезой,
признававшейся его дедом и Ламарком; естественно, что Дарвин всецело
проникся убеждением, что одна гипотеза совершенно удовлетворительна, а
другая не выдерживает критики. Но в уме человека, столь искреннего и
настолько доступного для всякого рода доказательств, каким был Дарвин,
естественно произошла реакция. Передача по наследству функционально
возникших видоизменений, хотя (как можно судить по вышеприведенным цитатам,
касавшимся воззрений названных более ранних исследователей), по-видимому,
одно время и отвергалась, но при всем том такая передача всегда признавалась
в известной мере, но затем она стала признаваться все более и более и в
конце концов совершенно разумно была причислена к факторам, имеющим важное
значение.
Покончив с тем поворотом во взглядах, который обнаружился в последних
сочинениях Дарвина, мы позволим себе задать вопрос: не следует ли пойти
дальше? Можно ли признать вполне достаточной ту долю участия в органической
эволюции, какую Дарвин в конце концов приписывает передаче видоизменений,
произведенных употреблением и неупотреблением? Обсуждая ряд доказательств, о
котором мы говорили выше, я полагаю, позволительно будет думать, что
названная доля участия должна быть значительно больше, чем допускал это
Дарвин даже в последнее время.
В пользу такого взгляда можно прежде всего привести то обстоятельство,
что существует обширный класс явлений, который остался бы необъясненным,
если не допустить существование фактора, о котором идет речь. Если
допускать, что кооперирующие части, как мы уже видели, не изменяются все
вместе, даже тогда, когда их немного, и они вместе связаны друг с другом, и
если тем более не может быть допущена возможность изменения кооперирующих
частей в том случае, когда их много и они притом удалены друг от друга, -
тогда мы совершенно отказываемся объяснить те многочисленные изменения в
организации, которые обнаруживаются во всех случаях, когда при выгодном
употреблении какой-либо изменившейся части и многие другие части организма,
связанные с первой в деятельности, тоже подвергаются изменениям.
Возрастающая сложность строения, сопровождающая возрастающую сложность
условий существования, предполагает возрастание числа способностей, из
которых каждая направлена к сохранению особи или потомства, далее, различные
особи вида, в общем нуждающегося в нормальной совокупности всех
способностей, в каком-либо одном индивидуальном случае могут выигрывать от
более сильного развития какой-либо одной из этих способностей, а в иных
случаях - от усиленного упражнения других способностей, вследствие этого, по
мере того как число способностей делается больше, в той же мере становится
труднее для каждой способности порознь развиваться далее путем естественного
подбора. Только тогда, когда усиление какой-либо одной способности является
выгодным преимущественно перед другими способностями, является возможность
для этой способности развиться до конца. В особенности в случае
способностей, которые не служат в сколько-нибудь значительной степени для
самосохранения, - в таких случаях развитие способности путем естественного
подбора является, по-видимому, неосуществимым.
Существует факт, признаваемый Дарвином, что там, где вследствие подбора
в течение ряда поколений какая-либо часть организма увеличилась или
уменьшилась, вследствие реакции на другие части организма, в последних тоже
возникают изменения Такая реакция происходит путем изменения отправлений.
Если изменения в строении, вызванные такой переменой в отправлениях,
способны передаваться по наследству, в таком случае восстановление
соответствия в частях организма, совершаясь в течение ряда поколений, будет
поддерживать приблизительное равновесие в организме. Если же передачи по
наследству не существует, тогда организм, поколение за поколением, все более
приходит в расстроенное состояние и начинает делаться невыгодным.
Далее, так как установлено, что изменение в равновесии отправлений
отпечатлевает свой след на воспроизводительных элементах, то нам приходится
иметь дело с альтернативой или отпечатлевающийся след не имел никакого
отношения к частным изменениям, которые совершаются в организме, или же этот
след воспроизводит названные изменения Вторая часть этой альтернативы делает
явления легкопонятными, тогда как при допущении первой части альтернативы у
нас не только остаются нерешенными некоторые вопросы, но получается
противоречие с общеизвестной истиной, что при воспроизведении способны
передаваться до мелких подробностей черты предков.
Хотя, при отсутствии денежного интереса или интереса тщеславия, для
определения того, способны ли передаваться по наследству функционально
возникшие видоизменения, не производятся такие специальные опыты, какие
делаются для закрепления в потомстве случайных видоизменений, - тем не менее
некоторые очевидные примеры такой передачи сами собою бросаются в глаза,
даже когда о них совершенно не думают. В добавление к примерам малой
заметности явлений, о которых идет речь, обратим внимание на одно, о котором
я уже говорил выше, а именно, что аппарат для разрывания и жевания пищи
ослабевает с ослаблением его отправлений, как это можно видеть на примере
цивилизованных народов и некоторых разновидностей собак, которым пришлось
вести обеспеченный образ жизни. Из многочисленных случаев, упоминаемых
Дарвином, можно видеть, что они охватывают не одну какую-либо особую
категорию частей организма, но простираются на все части - на кожную
систему, мускульную, костную, нервную системы, на внутренности; что случаи
передачи по наследству функционально произведенных изменений между частями
организма, подверженными такому изменению, чаще всего констатировались на
таких частях, которые наиболее способны сохранять изменения и допускают
легкую возможность сравнения, а именно на костях; все эти случаи имеют тем
большее значение, что они свидетельствуют, каким образом в множестве других
подобных случаев совершаются параллельные изменения строения рядом с
параллельным изменением привычек.
Что же мы можем сказать в качестве общего заключения? Можем ли мы
удовольствоваться допущением, что наследование функционально произведенных
изменений имеет место только в тех случаях, когда есть доказательство этого?
Можем ли мы согласиться, что все те многочисленные случаи изменения строения
под влиянием изменения отправлений, которые встречаются в разных тканях и в
разных органах, что все они являются только специальными и исключительными
примерами, вовсе не имеющими общего значения? Можем ли мы думать, что те
доказательства, которые в настоящее время получили известность без участия в
этом ученых-исследователей, не были бы так многочисленны, если бы на
собирание их не было потрачено столько внимания? Чтобы думать таким образом,
я полагаю, нет разумного основания. Что касается меня, то вся совокупность
фактов внушает мне непоколебимую уверенность, что передача по наследству
функционально произведенных изменений имеет место повсюду. Принимая во
внимание, что физиологические явления совершаются согласно физическим
законам, трудно было бы понять, почему бы изменившееся действие органических
сил, вызывающее во многих разных случаях наследственные изменения строения,
не производило бы того же самого во всех случаях. Можно считать за строго
правильные, я думаю, следующие положения: во-первых, деятельность всякого
органа вызывает в нем реакцию, которая обыкновенно не изменяет его нормы
питания, но иногда понижает в нем питание соответственно понижению самой
деятельности, в других же случаях - повышает питание пропорционально
повысившейся деятельности; во-вторых, деятельность органа, вызывая
измененное consensus отправлений и строения, отпечатлевает такой измененной
consensus также на семенных и зародышевых клеточках в то время, когда
образуется будущая особь; в-третьих, иногда в ряду поколений, в случаях
слишком малочисленных/чтобы их отмечать, но зато легко бросающихся в глаза
своей очевидностью, результаты видоизменений того или иного рода
обнаруживаются сами собою. Далее, как мне кажется, так как существуют
некоторые очень обширные категории явлений, которые остаются необъяснимыми,
если мы признаем наследование случайных видоизменений за единственный
фактор, но которые становятся объяснимыми, если мы допустим наследование
функционально произведенных изменений, - то мы считаем себя вправе сделать
заключение, что такое наследование случайно возникших изменений является
фактором, который не только принимает простое участие в органической
эволюции, но таким фактором, без участия которого органическая эволюция, в
своей высшей форме в любой момент, не могла бы никогда и совершиться.
Будет ли наше заключение справедливо или нет, во всяком случае, я
думаю, есть достаточно оснований принять предварительно гипотезу о том, что
последствия употребления и неупотребления передаются по наследству, и затем
установить методическое производство исследований для решения вопроса о том,
признать ли гипотезу справедливой или отвергнуть ее. Ибо мне кажется, едва
ли разумно принимать без ясных доказательств такое представление, что
простое различие в строении, возникающее самопроизвольно, может передаваться
по наследству, а глубокое различие, поддерживаемое в течение ряда поколений
путем изменения отправлений, - что такое различие в строении не передается
потомству. Принимая в соображение, что изменение строения под влиянием
отправления является бесспорным фактом - vera causa, поскольку дело идет об
отдельной особи; принимая, далее, в соображение, что есть немало фактов,
которые такими компетентными наблюдателями, как Дарвин, рассматривались как
доказательство того, что передача таких изменений имеет место в отдельных
случаях, - принимая все это в соображение, следует, я думаю, в конце концов
признать за хорошо обоснованную ту гипотезу, что такая передача совершается
в согласии с общим законом, простирающимся на все живые существа.
Но если признать достаточную обоснованность за только что высказанным
заключением, - если признать бесспорным, что с самого начала вместе с
наследованием полезных, случайно возникших видоизменений имело место и
наследование изменений, произведенных употреблением и неупотреблением, - то
можем ли мы сказать, что мы перечислили все категории органических
феноменов? Я думаю, на этот вопрос должно ответить, что еще остаются
неперечисленными некоторые категории органических феноменов. Я полагаю,
должно указать на то, что некоторые основные черты животных и растений и до
сих пор остаются необъясненными и что поэтому необходимо признать участие в
данном отношении еще и какого-то нового фактора. Показать это я и
предполагаю далее.
Спросите свинцовых дел мастера, который исправляет ваш насос, каким
образом поднимается в насосе вода; он ответит "посредством всасывания", имея
в виду свою способность всасывать воду в рот через трубку; он уверен, что
понимает действие насоса. Вопрос, что именно он подразумевает под
всасыванием, кажется ему абсурдом. Он говорит, что вы знаете так же хорошо,
как и он сам, то, что он подразумевает. И он не может понять, что может быть
возбужден вопрос, отчего происходит то, что вода поднимается в трубке, когда
он особенным способом складывает свой рот. На вопрос, почему, действуя
всасыванием, насос не будет в состоянии поднимать воду выше 32 футов, а
практически несколько ниже, он не может дать никакого ответа; но это не
колеблет его доверия к своему объяснению.
С другой стороны, любознательный человек, который добивается понять,
что такое всасывание, может получить от физика объяснения, дающие ему вполне
ясное представление не только об этом, но и о многих других вещах. Он
узнает, что и мы сами, и все окружающие нас предметы находятся под
атмосферным давлением, доходящим до 15 фунтов на квадратный дюйм, т. е. 15
фунтов составляют средний вес воздушного столба, имеющего основанием
квадратный дюйм и простирающегося в вышину от уровня моря до пределов земной
атмосферы. Он узнает, что когда он помещает один конец трубки в воду, а
другой берет в рот и затем оттягивает назад свой язык, образуя таким
способом свободное место, то происходят два явления: одно заключается в том,
что давление воздуха, находящегося с наружной стороны щек, не
уравновешиваемое более одинаковым давлением воздуха внутри щек, вдавливает
их внутрь; и другое заключается в том, что давление воздуха на поверхность
воды, не уравновешенное более одинаковым давлением внутри трубки и во рту (в
который вошла часть воздуха из трубки), вталкивает воду внутрь трубки
вследствие неравенства давлений. Уразумев однажды сущность так называемого
всасывания, он начинает понимать, что происходит тогда, когда, вследствие
поднятия поршня в насосе и освобождения под ним воды от атмосферного
давления, давление атмосферы на воду кругом трубки насоса, не будучи уже
уравновешиваемо соответствующим давлением в трубе, заставляет воду
подниматься по трубе и следовать за поршнем. Только теперь он начинает
понимать, почему вода не может быть поднята выше теоретического предела,
равного 32 фунтам. Этот предел много ниже на практике вследствие
несовершенств самих аппаратов. Ибо если, упрощая мысль, предположить, что
труба насоса имеет в поперечном разрезе квадратный дюйм, то атмосферное
давление на воду в колодце, равное 15 фунтам на квадратный дюйм, может
поднять в трубе воду лишь на такую высоту, что весь водяной столб будет
весить 15 фунтов. Раз установлено такое представление о действии насоса,
становится понятным и действие барометра. Делается ясным, как при данных
условиях вес ртутного столба уравновешивается весом атмосферного столба,
имеющего равный диаметр, и как при изменении веса атмосферного столба
происходит соответствующее изменение в весе ртутного столба, указываемое
изменением его высот. Мало того после этого становится понятным, что
приписывать поднятие воздушного шара его относительной легкости - ошибка.
Дело в том, что при подобном объяснении опускают из виду то направленное
вверх давление, которое происходит вследствие разницы между весом массы
газа, заключенного в шаре, плюс цилиндрический столб воздуха, простирающийся
над ним до пределов атмосферы, и весом такого же цилиндрического воздушного
столба, простирающегося вниз (от границ атмосферы) до поверхности шара, эта
разница в весе и причиняет эквивалентное ей направленное вверх давление на
нижнюю поверхность шара.
Почему ввожу я эти избитые истины, совершенно не относящиеся к предмету
моего изложения? Во-первых, я это делаю для того, чтобы показать контраст
между неопределенным представлением причины данного явления и между ее
точным пониманием или, правильнее говоря, контраст между таким пониманием
причины, которое, вернее, есть простое классифицирование явления с другим
или другими явлениями, близкое знакомство с которыми дает иллюзию понимания,
и тем пониманием причины, которое основывается на определенных физических
силах, допускающих измерение. Во-вторых, я это делаю, чтобы показать, что
когда мы стремимся разложить понятную на словах причину на ее действительные
факторы, то мы приобретаем не только ясное решение находящейся перед нами
задачи, но этим самым открываем путь и к решению различных других проблем.
До тех пор пока мы удовлетворяемся неанализированными причинами, мы можем
быть уверены как в том, что не понимаем правильно происхождения частных
следствий, приписываемых этим причинам, так и в том, что мы упускаем из виду
другие следствия, которые раскрылись бы перед нами, если б мы имели дело с
анализированными причинами. В особенности это справедливо по отношению к
случаям, в которых причинность явления сложная. Из этого мы можем вывести
заключение, что явления, доставляемые развитием видов, не могут быть
правильно поняты, если не иметь в виду действовавших в тот момент конкретных
сил Рассмотрим подробнее факты, с которыми мы имеем дело.
Рост предмета происходит от соединенного действия известных сил на
известные материалы, и когда он убывает, то это доказывает или недостаток
некоторых материалов, или что силы кооперируют в направлении, отличном от
того, которое производит рост. Если строение изменилось, то следует тот
вывод, что процессы, создававшие его, сделались иными, параллельными, по
сравнению с процессами, действовавшими в других случаях, и отличаются от них
большим или меньшим количеством вещества или сил, принимающих в них участие.
Необычайная плодовитость доказывает, что ход жизненных деятельностей был
отклонен от его нормального хода, то же самое в обратную сторону имеет место
при бесплодии. Если какие-либо зародыши, яйца, семена или потомство на
известной ступени развития выживают в большем или меньшем количестве, то
причина этого заключается или в том, что их внешнее или молекулярное
строение отступает от среднего типа, или в том, что окружающие влияния
действовали на них в отличном направлении.
Когда жизнь делается продолжительнее, то мы должны заключить, что
сочетание видимых действий, составляющих ее, дольше обыкновенного сохраняет
свое равновесие, несмотря на присутствие окружающих условий, стремящихся его
нарушить.
Иначе говоря, если рост, изменчивость, переживание, вымирание могут
быть приведены к формам, приемлемым физической наукой, то эти явления должны
быть объяснены как результат деятельности известных факторов механических
сил, света, теплоты, химического сродства и т. д.
Это общее закл...
