Райдер Хаггард. Аллан Кватермэн
страница №3
... двадцать человек, составлявшиенаши главные силы, собрались в доме, и наш хозяин обратился к ним и к нашим
Аскари с речью.
Это была исключительная сцена, оставившая глубокое впечатление на
присутствовавших.
Около огромного дерева стояла коренастая фигура миоссионера. Он снял
шляпу, одна рука его, пока он говорил, была поднята кверху, другая покоилась
на гигантском стволе дерева. На добром лице его ясно отражалась душевная
скорбь. Близ него сидела на стуле его бедная жена, закрыв лицо руками. Сбоку
стоял Альфонс, выглядевший очень печально, а позади него стояли мы трое. За
ними Умслопогас, склонив вниз свое угрюмое лицо и опираясь, по обыкновению,
на свой топор. Впереди стояла группа вооруженных людей, одни с винтовками в
руках, другие — с копьями и щитами, следившие с серьезным вниманием за
каждым словом миссионера.
Серебристые лучи месяца, проникая через ветви дерева, освещали бледным
светом всю сцену, а меланхолическая песня ночного ветра прибавляла еще более
тяжелый оттенок грусти всей картине.
— Люди, — произнес мистер Мекензи, объяснив всем собравшимся наш план
возможно яснее, — много лет я был вашим лучшим другом, защищал вас, учил,
берег вас и ваши семьи от всяких тревог, и вы благоденствовали здесь, у
меня!
— Вы видели все, как мое единственное дитя — "Водяная Лидия", как вы
ее называете, моя дочь росла и расцветала, с самого раннего детства до
теперешнего времени. Она была товарищем игр ваших детей, она помогала
няньчить больных, и вы всегда любили ее!
— Мы любим ее, — ответил чей-то глубокий голос, — мы рады умереть за
нее!
— Благодарю вас от всего сердца! Благодарю. Я уверен в этом теперь, в
тяжелый час тревоги. Ее молодая жизнь в опасности, дикари хотят убить ее,
ибо, поистине, они сами не знают, что делают!
— Вы будете бороться из всех сил, чтоб спасти ее, я знаю это, чтоб
избавить меня и мою жену от отчаяния. Подумайте о ваших женах и детях! Дитя
умрет, и за ее смертью последует нападение на нас; если вы сами уцелеете, то
ваши дома и сады будут разрушены, а имущество и скот сделаются добычей
врагов. Вы знаете, что я мирный человек. За все эти годы я не пролил капли
человеческой крови, но теперь я буду бороться, во имя Божие. Он поможет нам
спасти нашу жизнь и наши дома. Клянитесь, — он продолжал с возрастающим
жаром, — клянитесь мне, что пока хотя бы один человек из вас останется в
живых, вы будете сражаться рядом со мной и с этими храбрыми людьми, чтобы
спасти дитя от ужасной смерти!
— Не говори более, отец мой! — произнес тот же глубокий голос,
принадлежавший старейшему из обитателей миссии. — Мы клянемся. Пусть мы и
наши семьи умрут собачьей смертью, пусть шакалы грызут наши кости, если мы
нарушим нашу клятву! Страшное дело, отец мой, нам бороться с множеством
врагов, но мы пойдем сражаться и умрем, если нужно! Клянемся!
— Клянемся все! — повторили за ним другие.
— Все мы обещаем это! — оказал я.
— Хорошо! — продолжал миссионер. — Вы все верные, честные люди, на
вас можно положиться. А теперь, друзья мои, и черные, и белые, преклоним
колени и вознесем наши смиренные молитвы Всемогущему! Его десница управляет
нашей жизнью. Он дает жизнь и смерть. Ему угодно будет укрепить нашу руку,
чтобы мы одержали верх над врагами сегодня, на рассвете!
Он встал на колени. Мы это сделали тоже, все, кроме Умслопогаса,
который мрачно стоял позади, опираясь на свой топор. У гордого старого
зулуса не было ни семьи, ни имущества, ничего, кроме боевого топора!
Хозяин поднялся на ноги. Мы последовали его примеру и начали готовиться
к сражению. Люди были заботливо выбраны, им дана подробная инструкция, что и
как делать. После долгих обсуждений мы решили, что 10 человек,
предводительствуемые Гудом, не возьмут огнестрельного оружия, кроме самого
Гуда, у которого был револьвер и меч, тот самый, который я вытащил из груди
убитого в лодке Аскари. Мы боялись, что их перекрестные выстрелы могут убить
наших собственных людей. Кроме того, мы думали, что они отлично обойдутся и
холодным оружием, так же, как Умслопогас, горячий защитник стали. У нас было
четыре винтовки Винчестера и полдюжины винтовок Мартини. Я вооружился своей
собственной винтовкой, превосходным оружием. Мистер Мекензи также взял
винтовку. Остальные были розданы двоим людям, которые умели хорошо стрелять
из них. Винтовки Мартини были вручены тем, которые должны были открыть огонь
с разных сторон крааля в спящих Мазаев и более или менее привыкли к
употреблению оружия. Умслопогас остался со своим топором. Сэр Генри и один
из Аскари должны были засесть у входа в крааль и перебить дикарей, если бы
они вздумали спасаться бегством; также они попросили дать им какое-нибудь
холодное оружие. К счастью, у мистера Мекензи был выбор великолепнейших,
английского изделия, топориков. Сэр Генри выбрал один из них, Аскари взял
другой, Умслопогас прикрепил рукоятки, сделанные из какого-то туземного
дерева, похожего на ясень, потом опустил их на полчаса в ведро с водой, чтоб
дерево разбухло к рукоятки вошли прочнее. В это время я ушел в свою комнату
и принялся открывать маленький жестяной ящик, содержавший в себе — что вы
думаете? Не более, не менее, как 4 кольчуги.
В предпоследнем нашем путешествии по Африке этим кольчугам мы были
обязаны спасением своей жизни. Припомнив это, я решил, что мы наденем их,
прежде чем отравимся в нашу опасную экспедицию. Работа бирмингамских
мастеров была превосходна, кольца сделаны из лучшей стали. Моя кольчуга
весила только семь фунтов, я мог носить ее несколько дней, и она не
нагревалась. У сэра Генри было целых две кольчуги, одна — обыкновенная,
облегающая тело, как джерси, и другая, сделанная по его собственному
указанию и весившая 12 фунтов. Она покрывала все тело до колен, но была не
так удобна, так как застегивалась позади и была несколько тяжела. Несколько
странно, конечно, говорить о кольчугах в наши дни, так как они совершенно
бесполезны против пуль.
Но в борьбе с дикарями, которые вооружены копьями и топорами, кольчуги
непроницаемы для ударов и оказывают несомненную услугу.
Мы благословляли теперь свою предусмотрительность, не забыв захватить
их с собой, радуясь, что наши носильщики не успели украсть их, когда бежали
со всем нашим имуществом. Так как Куртис имел две кольчуги, то я предложил
ему одолжить одну Умслопогасу, который также подвергался немалой опасности.
Он согласился и позвал зулуса, который пришел, неся топор сэра Генри,
совершенно готовый к употреблению. Мы показали ему стальную рубашку и
объяснили, что ее надо надеть на себя; он сначала заявил, что носит свою
собственную кожу целых сорок лет и не хочет надевать на себя железную. Тогда
я взял острое копье, бросил рубашку на пол и изо всей силы ударил ее копьем.
Копье отскочило, не оставив даже знака на стали.
Этот опыт, видимо, убедил его. Когда я ему указал на то, что
предосторожность необходима, если она может сохранить жизнь человека, что,
одев эту рубашку, он может свободно владеть щитом, так как обе руки будут
свободны, он согласился надеть на себя "железную кожу". Рубашка, сделанная
для сэра Генри, отлично сидела на зулусе. Оба они были почти одинакового
роста, и хотя Куртис выглядел толще, но мне кажется, эта разница
существовала только в нашем воображении. В сущности, он вовсе не был толст.
Руки Умслопогаса были тоньше, но крепки и мускулисты. Когда оба они встали
рядом, одетые в кольчуги, облегавшие как платье их могучие члены, выказывая
сильные мускулы и изгибы тела — это была такая пара, что десять человек
могли отступить при встрече с ними!
Было около часу пополудни. Разведчики донесли, что Мазаи, напившись
крови быков и наевшись до отвалу, отправились спать вокруг костров. Часовые
расставлены у всех отверстий крааля. — Флосси, — добавили они, — сидит
недалеко от стены у западной стороны крааля, с ней няня и белый осел,
который привязан. Ноги девочки связаны веревкой, и воины улеглись вокруг
нее.
Мы закусили и пошли заснуть часа на два перед экспедицией. Я только
удивлялся, когда Умслопогас повалился на пол и сейчас же заснул глубоким
сном. Не знаю, как другие, но я не мог спать. Обыкновенно, в таких случаях,
хотя мне досадно в этом сознаться, я чувствовал всегда некоторый страх. Но
теперь я спокойно обдумывал наше предприятие, которое мне совсем не
нравилось. Нас было 30 человек, большая часть наших людей совершенно не
умела стрелять, а мы готовились сражаться с сотнями храбрых, свирепых и
ужаснейших дикарей Африки, защищенных каменной стеной. В сущности, это было
сумасшедшее предприятие, в особенности потому, что мы должны были занять
свои позиции, не привлекая внимания часовых. Какая-нибудь случайность, шум
разрядившегося ружья — и мы пропали, потому что весь лагерь поднимется на
ноги, а все наши надежды основывались на неожиданном нападении.
Кровать, на которой я лежал, предаваясь таким печальным размышлениям,
стояла близ открытого окна, выходившего на веранду. Вдруг я услыхал странные
стоны и плач. Сначала я не мог понять, что это такое, но, наконец, встал,
высунул голову в окно и огляделся. Я увидел на веранде человеческую фигуру,
которая стояла на коленях, била себя в грудь и рыдала. Это был Альфонс. Не
разобрав слов, я позвал его и спросил, что с ним делается.
— Ах, сударь, — вздохнул он, — я молюсь за души тех, которых я
должен убить сегодня ночью!
— Но я желал бы, — возразил я, — чтобы вы молились немножко потише!
Альфонс ушел, и все стихло. Прошло несколько времени. Наконец, мистер
Мекензи шопотом позвал меня в окно.
— Три часа, — оказал он, — через полчаса мы должны двинуться!
Я попросил его войти ко мне. Он вошел. Если бы мне не было стыдно, я
готов был разразиться смехом при виде миссионера, явившегося ко мне в полном
вооружении.
На нем была широкая одежда священника, пояс и широкополая шляпа,
которую он, по его словам, ценил за ее темный цвет. Он опирался на большую
винтовку, которую держал в руке; за резиновым поясом, который обыкновенно
носят английские мальчики, был засунут огромный, с роговой ручкой, разрезной
нож и десятиствольный револьвер.
— Друг мой, — сказал он, — заметив, что я изумленно уставился на
пояс, — вы смотрите на мой нож? Я думаю, что он будет удобен, он сделан из
превосходной стали, я убил им нескольких свиней!
В это время все остальные встали и уже одевались.
Я одел легкий жакет сверх стальной рубашки, чтоб иметь под рукой, в
кармане, патроны, и пристегнул револьвер. Гуд сделал то же самое. Но сэр
Генри ничего не надел, кроме стальной рубашки и пары мягких башмаков, так
что ноги его были обнажены от колен. Револьвер висел на ремне, надетом
поверх кольчуги. Между тем Умслопогас собрал всех наших людей под большим
деревом и ходил кругом, осматривая их вооружение. В последнюю минуту мы
кое-что изменили. Двое из людей, вооруженных ружьями, не умели стрелять, но
отлично владели копьем; мы отобрали у них винтовки, дав щиты и длинные
копья, и велели присоединиться к Куртису, Умслопогасу и Аскари. Нам было
ясно, что три человека, как бы они ни были сильны, не справятся с делом!
СТРАШНАЯ РЕЗНЯ
С минуту мы стояли тихо, ожидая момента выступления. Это было тяжелое
ожидание, и как долго оно тянулось! Казалось, минуты шли черепашьим шагом.
Воцарилось торжественное молчание, еще более угнетавшее душу. Помню, как-то
раз мне привелось видеть повесившегося человека. Я ушел от этого зрелища с
ощущением, похожим на мое теперешнее чувство, с той разницей, что в нем
теперь преобладал живой и личный элемент. Торжественные лица людей, которые
знали, что, быть может, несколько минут отделяют их от перехода к вечному
покою и забвению, странный шепот, постоянное поглядывание сэра Генри на свой
топор, даже особая манера, с которой Гуд протирал свое стеклышко, — все
говорило, что нервы людей возбуждены до крайности. Один Умслопогас стоял,
опираясь на топор и держа щепотку нюхательного табаку я руке, и был
совершенно спокоен и неподвижен.
Трудно было потрясти его железные нервы!
Месяц склонялся все ближе к горизонту, наконец, исчез. Стало темно.
Только на востоке небо начало бледнеть, предвещая скорое появление зари.
Мистер Мекензи стоял, с часами в руке, жена держала его за руку,
стараясь подавить рыдания.
— 20 минут четвертого, — произнес он, — скоро будет достаточно
светло. Капитан Гуд мог бы двинуться, три или четыре минуты пройдет в
дороге!
Гуд кивнул головой и еще раз протер свое стеклышко. Всегда учтивый, он
раскланялся с миссис Мекензи и отправился занимать свою позицию у крааля,
куда его должны были провести туземцы знакомыми тропинками.
Явился мальчик и донес, что в лагере Мазаев все крепко спят, за
исключением двух часовых, которые прохаживались у входа. Затем выступили все
мы. Сначала шел проводник, за ним — сэр Генри, Умслопогас, Аскари, двое
туземцев из миссии, вооруженные длинными копьями и щитами. Я шел за ними,
рядом с Альфонсом и пятью туземцами, которые имели ружья. Миссионер замыкал
шествие с остальными шестью людьми.
Крааль, где расположились лагерем Мазаи, находился у подошвы холма, в
800 ярдах от миссии. Первые пятьсот ярдов мы прошли благополучно. Затем мы
поползли тихо, как леопард за добычей, скользя, словно призраки, из куста в
куст. Пройдя немного, я оглянулся назади увидал Альфонса. Он едва держался
на ногах, с бледным лицом и дрожавшими коленями. Его винтовка со взведенным
курком почти упиралась я мою спину. Благополучно отняв винтовку у Альфонса,
мы продолжали свой путь, пока не очутились в сотне ярдов от крааля. Зубы
Альфонса начали стучать самым ужасным образом.
— Перестаньте, или я убью вас! — прошептал я свирепо. Мысль о том,
что все мы можем погибнуть из-за этого стука зубов, вовсе не улыбалась мне.
Я начал бояться, что повар выдаст всех нас, и искренно желал, чтобы он
остался где-нибудь позади.
— Но, сударь, я не могу ничего поделать, — отвечал он, — мне
холодно!
Это была трудная задача, но к счастью я быстро решил ее. В кармане моем
находился маленький кусочек грубой тряпочки, которой я чистил ружье.
— Возьмите ее в рот, — прошептал я, отдавая ему тряпку, — если я
услышу еще звук, вы — погибли!
Я знал, что тряпка смягчит стук зубов; Альфонс безропотно повиновался
мне и продолжал идти тихо.
Мы снова поползли. Осталось около 50 ярдов до крааля. Между им и нами
находилось пустое пространство, заросшее кустами мимоз и сухим кустарником.
Мы спрятались в кустах. Начало светать. Звезды побледнели, и восток заалел.
Мы ясно видели очертания крааля и легкий отблеск потухающих костров в лагере
Мазаев. Мы остановились и прислушались, зная, что часовой находится близко.
Он появился, высокий, статный человек, и лениво прохаживался в пяти шагах от
заросшего кустарником входа. Мы надеялись убить его сонного, но он и не
думал спать. Если нам не удастся убить его, убить тихо, без звука, без стона
— мы пропали! Мы спрятались и продолжали наблюдать за ним. Умслопогас,
находившийся впереди меня, повернулся, сделал мне знак, и в следующую
секунду я увидел, что он лег на живот и пополз, как змея, по траве, выжидая
случая, когда часовой повернет голову. Часовой беззаботно замурлыкал песню.
Умслопогас полз, незамеченный, добрался до кустов мимозы и ждал. Часовой
расхаживал взад и вперед, потом обернулся и взглянул на стену, Умслопогас
проскользнул ближе, прячась позади кустов, не сводя глаз с воина. Глаза
часового устремились на дорожку между кустами, и, казалось, что-то удивило
его. Он сделал несколько шагов вперед, остановился, зевнул, взял маленький
камень и бросил его в кусты. Камень пролетел над головой Умслопогаса, не
задев его кольчуги. Если бы он задел ее, то звук непременно выдал бы нас. К
счастью, рубашка была сделана из темной стали и не блестела. Уверившись, что
в кустах нет ничего, воин оперся на свое копье и лениво посмотрел в кусты.
Он стоял так минуты три, погруженный в задумчивость, а мы лежали, терзаясь
опасениями, каждую минуту ожидая, что будем открыты, благодаря какой-нибудь
случайности. Я снова услышал, как стучали зубы Альфонса даже через тряпку.
повернулся к нему и сделал свирепое лицо. Наконец, пытка закончилась.
Часовой взглянул на восток, видимо, довольный, что близится смена, и
принялся потирать руки и ходить взад и вперед, чтобы согреться.
В ту минуту, когда он повернулся, длинная черная змея скользнула в
ближайший кустарник, мимо которого должен был проходить дикарь. Часовой
вернулся, двинулся мимо кустов, не подозревая об опасности. Если бы он
взглянул вниз, может быть, избежал бы ее. Умслопогас встал и с поднятой
рукой пошел по его следам. Как только воин повернулся, зулус сделал прыжок,
и при свете зари мы видели, как его длинные руки вцепились в горло врага.
Затем два темных тела конвульсивно сплелись вместе, потом голова Мазая
откинулась назад, мы слышали, как он захрипел и упал на землю, вздрагивая
всеми членами. Зулус пустил в ход всю свою силу и сломал шею дикарю. На
минуту он придавил коленом грудь своей жертвы, все еще сжимая ему горло,
пока не убедился, что воин мертв. Тогда он встал, кивнул нам, чтобы мы шли
вперед. И мы двинулись на четвереньках, как обезьяны. Добравшись до крааля,
мы заметили, что Мазаи загородили вход, протянув сюда четыре или пять кустов
мимозы, — несомненно, из боязни нападения. Здесь мы разделились. Мекензи с
своим отрядом поползли в тени стены налево, сэр Генри и Умслопогас заняли
места по сторонам терновой загородки, а два человека, вооруженных копьями, и
два Аскари залегли прямо против входа. Я полз со своими людьми по правую
сторону крааля, длина которого была около 50 шагов. Через несколько минут я
остановился и разместил моих людей неподалеку друг от друга, не отпуская от
себя Альфонса. В первый раз я взглянул через стену во внутренность крааля.
Было совсем светло, и первое, что мне бросилось в глаза, был белый ослик, а
за ним бледное личико маленькой Флосси, которая сидела в 10 шагах от стены.
Вокруг нее лежали спящие воины. По всему краалю виднелись остатки костров,
вокруг которых спали Мазаи. Один из них встал, зевнул, посмотрел на восток и
снова лег. Я решил подождать еще пять минут.
Нежные лучи рассвета широко разлились над равниной, лесом, рекой и
величественной горой Кениа, окутанной молчанием вечных снегов, и одели
пурпурно-красным отблеском ее величавую вершину, высоко вздымавшуюся к
ярко-синему небу, нежному, как улыбка матери. Птицы звонко пели свою
утреннюю песнь, легкий ветерок шелестел в кустах. Утро дышало миром и
счастьем нарождающейся силы, всюду были тишина и спокойствие, всюду, кроме
человеческого сердца!
Вдруг, когда я напряженно ждал сигнала, уже успев выбрать человека,
которому поручил открыть огонь, — зубы Альфонса снова застучали, как копыта
жирафов, нарушая царившую вокруг тишину. Тряпка незаметно выпала из его рта.
Мазаи, лежавший в краале, вблизи нас, оглянулся вокруг, удивляясь этому
звуку. Вне себя я ударил концом винтовки прямо в живот француза. Это
остановило его дрожь. Теперь сигнал не был нужен. С обеих сторон крааля
послышались выстрелы, засверкал огонь. Я присоединился к нападающим; с
верхнего конца крааля раздался ужасный рев, в котором я различил голос Гуда,
резко выделявшийся в общем шуме. Со страшным криком ужаса и ярости черная
толпа дикарей вскочила на ноги, многие из них сейчас же упали под выстрелами
наших ружей. С минуту они стояли в нерешимости, но, услыхав непрестанные
крики и рев на верхнем конце крааля, осаждаемые градом выстрелов, бросились
бежать к выходу. Мы открыли огонь им вслед, стреляя прямо в толпу дикарей. Я
сделал 10 выстрелов из своего ружья, как вдруг вспомнил о маленькой Флосси.
Взглянув в ее сторону, я заметил, что белый ослик лежал на земле, вероятно,
убитый нашими пулями или копьем Мазаи. Поблизости не видно было ни одного
дикаря. Черная няня Флосси стояла перед ней и торопливо перерезала копьем
веревку, связывающую ее ноги. Затем она быстро побежала к стене крааля и
начала карабкаться на нее. Девочка последовала ее примеру, но, видимо,
ослабела и с трудом цеплялась за стену. Увидав это, двое дикарей бросились,
чтобы убить ее. Первый близко подбежал к бедной девочке, которая после
напрасных усилий снова упала на землю. Блеснуло копье, но моя пуля уложила
дикаря на месте. Позади его стоял другой, а у меня, — увы! — остался
только один патрон в магазине. Флосси вскочила на ноги и встала перед
дикарем, который поднял копье. Я отвернулся, чувствуя невыносимую боль в
сердце при мысли, что дикарь убьет дорогое дитя. Но, взглянув туда, я с
удивлением заметил дымок; копье Мазаи лежало на земле, а дикарь зашатался,
обхватив голову руками, и свалился на землю. Я вспомнил, что у Флосси был
револьвер, который спас ей жизнь. Потом девочка собрала все силы, с помощью
няни перелезла через стену и таким образом была спасена. Все это заняло не
более нескольких секунд. Я наполнил магазин патронами и снова открыл огонь
по беглецам, которые карабкались по стене. Я убил нескольких дикарей, и,
наконец, добрался до угла крааля, где шел горячий бой. Двести человек
дикарей, — считая, что мы уничтожили из них 50, — собрались у входа,
заросшего кустарником, представляя из себя значительную силу против Гуда и
десятка людей, которые усердно поражали их копьями. Дикари упорно держались
у загородки, которая представляла собой действительно сильное укрепление.
Один из них успел перепрыгнуть через загородку, но топор сэра Генри с силой
опустился на его украшенную перьями голову, и воин упал в середине кустов.
С криком и ревом начали дикари прыгать через изгородь; большой топор
сэра Генри и Инкози-каас летали над их головами, и, один за другим, дикари
падали на землю, на трупы товарищей, образуя новое препятствие своими
телами.
Те, которые спаслись от топоров, падали от руки Аскари или двух кафров
из миссии.
Я и мистер Мекензи стреляли в уцелевших дикарей.
Гуд и его люди оказались теперь отгороженными от нас, и мы должны были
перестать стрелять в дикарей из боязни убить своих (один из людей Гуда
все-таки был убит). Обезумев от ужаса, Мазаи дружным усилием прорвались
через изгородь, и, вытолкнув Куртиса, Умслопогаса и других троих перед
собой, начали драться у входа. Тут мы принялись стрелять в них.
Наш бедный Аскари упал замертво, с копьем в спине, за ним упали двое
людей, вооруженных копьями, и, умирая, дрались, как львы. Многие из нашего
отряда подверглись той же участи. Я боялся, что битва проиграна, и велел
своим людям бросить винтовки и взять копья. Они повиновались, потому что
кровь их была разгорячена. Люди миссионера последовали их примеру. Это
принесло хорошие результаты, но успех битвы все еще был сомнителен.
Наши люди дрались великолепно, отбивались, кричали, убивали дикарей и
падали сами.
В общем хаосе выделялся резкий крик Гуда, ободряющие его возгласы. С
регулярностью машины поднимались и опускались два топора, оставляя за собой
смерть и разрушение. Но я заметил, что сэр Генри устал от чрезмерного
напряжения, побледнел от нескольких ран, его дыхание сделалось прерывистым,
и жилы на лбу налились. Даже Умслопогас, этот железный человек, утомился. Он
перестал долбить врагов своим Инкози-каас и пустил в дело клинок. Я не
вмешивался в бой, пуская пули в Мазаи, когда это было нужно. Я вынужден был
поступать так, потому что истратил сорок девять патронов в это утро и не
промахнулся ни разу.
Все-таки бой клонился не в нашу пользу. Нас осталось не более
пятнадцати или шестнадцати, а дикарей было около пятидесяти человек. Если бы
они сплотились вместе и дружно принялись за дело, победа была бы на их
стороне. Но дикари не сделали этого, а многие из них бежали, побросав
оружие. Ухудшило дело еще и то, что миссионер бросил свою винтовку, и
какой-то дикарь погнался за ним с мечом. Миссионер выхватил из-за пояса свой
огромный нож. Они вступили в отчаянную борьбу. В узком пространстве
миссионер и дикарь катались по земле, около стены. Занятый своими делами,
помышляя о своем собственном спасении, я не знал, чем окончилась эта борьба.
Бой продолжался. Дело клонилось в дурную для нас сторону. Только
счастливый случай спас нас. Умслопогас, нарочно или случайно, вырвался из
общей свалки и погнался за одним дикарем. Тогда другой дикарь изо всей силы
ударил его большим копьем между плеч. Копье ударилось о стальную рубашку и
отскочило. С минуту дикарь стоял, как очарованный, — это дикое племя не
имело понятия о кольчугах, — потом побежал, крича диким голосом:
— Это дьяволы, дьяволы! Они заколдованы, заколдованы!
Я послал пулю ему вслед, и Умслопогас прикончил своего дикаря. Страшная
паника охватила всех воинов.
— Заколдованы, заколдованы! — кричали они и бежали во все стороны,
побросав свои щиты и копья.
Нечего и рассказывать о конце этого ужасного побоища. Это была ужасная
резня, в которой никому не было пощады. Произошел еще инцидент довольно
скверного свойства. Я надеялся, что все кончено, как вдруг из-под кучи
убитых вылез уцелевший воин и, раскидав трупы, как антилопа прыгнул и ветром
понесся в ту сторону, где стоял я. Но Умслопогас шел по его следам с
присущей ему ловкостью. Когда они приблизились ко мне, я узнал в дикаре
вестника, который приходил в миссию прошедшей ночью. Умслопогас также узнал
его.
— А, — крикнул он насмешливо, — это с тобой я разговаривал прошлой
ночью. Лигонини! Вестник! Похититель маленьких девочек! Ты хотел убить
ребенка! Ты надеялся стать лицом к лицу с Умслопогасом из народа Аназулусов!
Молитва твоя услышана! Я поклялся раскрошить тебя на куски, дерзкая собака!
И я сделаю это!
Мазаи яростно заскрежетал зубами и бросился с копьем на зулуса.
Умслопогас отступил, взмахнул топором над его головой и с такой силой всадил
топор в плечи дикаря, что пробил кости, мясо и мускулы и отрубил голову и
руки от туловища.
— О, — воскликнул зулус, смотря на труп своего врага, — я сдержал
свое слово. Это был хороший удар!
АЛЬФОНС ОБЪЯСНЯЕТСЯ
Побоище окончилось. Отвернувшись от ужасного зрелища, я вспомнил, что
не видал Альфонса с того времени, как силой заставил его умолкнуть, ударив в
живот. Бой, казалось, тянулся бесконечно, но, в сущности, продолжался
недолго, Где был Альфонс? Я боялся, что бедняга погиб, и начал искать его
среди убитых, но потом решил, что он, наверное, жив и здоров, и пошел к той
стороне крааля, где мы стояли сначала, окликая его по имени. В пятнадцати
шагах от каменной стены находилось старинное дерево из породы бананов.
— Альфонс! — кричал я, — Альфонс!
— Да, сударь! — отвечал голос. — Я здесь!
Я оглянулся кругом. Никого.
— Где вы? — крикнул я.
— Я здесь, сударь, в дереве!
Я взглянул в дупло банана и увидев бледное лицо, длинные усы, жалкую
фигуру повара, похожего на побитую моську. В первый раз я понял, что мое
подозрение справедливо. Альфонс отъявленный трус! Я подошел к нему.
— Вылезайте оттуда!
— Все кончено, сударь? — спросил он боязливо. — Совсем кончено? Ах,
какие ужасы я пережил! Какие молитвы я возносил к небу!
— Ну, вылезай, бездельник! — сказал я не совсем дружелюбно, — все
кончено!
— Значит, сударь, молитвы мои услышаны? Я выхожу!
Мы пошли к другим, которые собрались группой у входа в крааль, похожий
теперь на кладбище. Вдруг из кустов выскочил дикарь и яростно бросился на
нас. С воплем ужаса Альфонс побежал от него, за ним погнался Мазаи и,
наверное, убил бы француза, если бы я не успел всадить дикарю пулю в спину.
Альфонс споткнулся и упал, дикарь упал на него, содрогаясь в предсмертной
агонии. Затем начались такие пронзительные вопли, что я испуганно побежал к
тому месту, откуда они слышались, отбросил труп дикаря и извлек Альфонса. Он
был покрыт кровью и трясся, как гальванизированная лягушка. Бедняга, --
думал я, — дикарь успел-таки прикончить его! Встав на колени около
Альфонса, я начал искать его рану.
— О, моя спина! — вопил он. — Я убит, я умер!
Я долго возился с ним, но, не нашел ни одной царапины. Он просто
перепугался и больше ничего.
— Вставайте! — крикнул я. — Вставайте! Не стыдно ли вам? Вы
целехоньки!
Он встал.
— Но, сударь, я думал, что меня убили! — сказал он, — я не знал, что
победил дикаря!
Толкнув труп Мазаи, он вскричал торжествующим голосом.
— А, дикая собака! Ты мертв. Какова победа!
Я оставил Альфонса любоваться своей победой и отошел, но он последовал
за мной, как тень. Первое, что мне бросилось в глаза, когда мы
присоединились к другим, это — миссионер, сидевший на камне; его нога была
завязана платком, сквозь который сочилась кровь. Он действительно получил
рану в ногу копьем и сидел, держа в руке свой любимый разрезной нож, который
был согнут теперь.
— А, Кватермэн, — сказал он дрожащим взволнованным голосом, — мы
победили! Но какое ужасное зрелище! Печальное зрелище!
Перейдя на свое родное шотландское наречие и глядя на свой согнутый
нож, он продолжал:
— Мне досадно, что я согнул мой лучший нож в борьбе с дикарем. — Он
истерически засмеялся.
Бедный миссионер! Рана и волнение окончательно разбили ему нервы. И
неудивительно. Мирному человеку тяжело участвовать в таком убийственном
деле. Судьба часто и жестоко смеется над людьми!
Странная сцена происходила у входа в крааль.
Резня кончилась, раненые умирали от страданий. Кусты были затоптаны и
вместо них повсюду лежали трупы людей. Смерть, повсюду смерть! Трупы лежали
в разных положениях, одни на других, кучами, в одиночку, некоторые походили
на людей, мирно отдыхавших на траве.
Перед входом, где валялись копья и шиты, стояли уцелевшие люди, около
них лежало четверо тяжелораненых. Из тридцати сильных, крепких людей едва
осталось пятнадцать, и пять из них, включая миссионера, были ранены, двое --
смертельно. Куртис и зулус остались невредимыми. Гуд потерял пятерых людей,
у меня было убито двое, Мекензи оплакивал пять или шесть человек. Что
касается всех уцелевших, за исключением меня, они были в крови с головы до
ног, — рубашка сэра Генри казалась выкрашенной в красный цвет, — и страшно
измучены. Один Умслопогас стоял, озаренный лучами света, около груды трупов,
мрачно опираясь на свой топор, и не казался расстроенным или усталым, хотя
тяжело дышал.
— Ах, Макумацан! — сказал он, когда я ковылял около него, чувствуя
себя больным, — я говорил тебе, что будет хороший бой, так и случилось.
Никогда я не видел ничего подобного, такого отчаянного дня! А эта железная
рубашка, наверное, заколдована. ее не пробьешь. Если бы я не влез в нее, я
был бы там! — он кивнул по направлению груды убитых людей.
— Я дарю тебе эту рубашку! Ты — храбрый человек! — сказал сэр Генри.
— Начальник! — отвечал зулус, глубоко обрадованный и подарком, и
комплиментом. — Ты. Инкубу, можешь носить такую рубашку, ты сам храбрый
человек, но я должен дать тебе несколько уроков, как владеть топором. Тогда
ты покажешь свою силу!
Миссионер спросил о Флосси. Мы все искренне обрадовались, когда один из
людей сказал, что видел, как она бежала к дому вместе с нянькой. Захватив с
собой раненых, которые могли вынести движение, мы тихо направились к миссии,
измученные, покрытые кровью, но с радостным сознанием победы. Мы спасли
жизнь ребенка и дали Мазаям хороший урок, который они долго не забудут! Но
чего это стоило!
У ворот стояла, ожидая нас, миссис Мекензи. Завидев нас, она вскрикнула
и закрыла лицо руками.
— Ужасно, ужасно! — повторяла она и несколько успокоилась, только
увидев своего достойного супруга. В немногих словах я рассказал ей об исходе
борьбы (Флосси, благополучно прибежавшая домой, могла потом рассказать ей
все подробно). Миссис Мекензи подошла ко мне и торжественно поцеловала меня
в лоб.
— Бог да благословит вас, Кватермэн, — сказала она, — вы спасли
жизнь моего ребенка!
Мы отправились к себе переменить платье и перевязать наши раны. Я рад
признаться, что остался невредим, а сэр Генри и Гуд, благодаря стальным
рубашкам, получили незначительные ранения, легко излечимые простым
пластырем.
Рана миссионера имела серьезный характер, но, к счастью, копье не
задело артерии. Вымывшись с наслаждением, одев наше обычное платье, мы
прошли в столовую, где нас ожидал завтрак. Как-то курьезно было сидеть в
прилично обставленной столовой, пить чай и есть поджаренный хлеб, словно
все, что случилось с нами, было сном, словно мы несколько часов тому назад
не дрались с дикими к рукопашной схватке.
Гуд сказал, что все происшедшее кажется ему каким-то кошмаром. Когда мы
кончили завтрак, дверь отворилась, и вошла Флосси, бледная, измученная, но
невредимая, она поцеловала нас всех и поблагодарила. Я поздравил ее с
находчивостью и смелостью, которую она выказала, убив дикаря ради спасения
своей жизни.
— О, не говорите, не вспоминайте! — произнесла она и залилась
истерическим плачем. — Я никогда не забуду его лица, когда он повернулся ко
мне, никогда! Я не могу!
Я посоветовал ей пойти и уснуть. Она послушалась и вечером проснулась
бодрая, со свежими силами. Меня поразило, что девочка, владевшая собой, и
стрелявшая в дикаря, теперь не могла вынести даже напоминания об этом.
Впрочем, это отличительная черта ее пола!
Бедная Флосси! Я боюсь, Что нервы ее долго не успокоятся после ужасной
мочи, проведенной в лагере дикарей. После она рассказывала мне, что это было
ужасно, невыносимо, сидеть долгие часы в эту бесконечную ночь, не зная, как,
каким образом будет сделана попытка спасти ее! Она прибавила, что, зная нашу
малочисленность, не смела ожидать этого, тем более, что Мазаи не выпускали
ее из вида; большинство из них не видало никогда белых людей, они трогали ее
за руки, за волосы своими грязными лапами. Она решила, если помощь не
явится, с первыми лучами солнца убить себя. Нянька слышала слова лигонини,
что их замучат до смерти, если при восходе солнца никто из белых людей не
явится заменить ее. Тяжело было ребенку решиться на это, но я не сомневаюсь,
что у нее хватило бы мужества застрелиться. Она была в том возрасте, когда
английские девочки ходят в школу и помышляют о десерте. Это дикое дитя, эта
дикарка выказала более мужества, ума и силы воли, чем любая взрослая
женщина, воспитанная в праздности и роскоши.
Кончив завтрак, мы отправились спать и проспали до обеда. После обеда
мы все вместе, со всеми обитателями миссии — мужчинами, женщинами, юношами,
детьми — пошли к месту побоища. чтобы похоронить наших убитых и бросить
трупы дикарей в волны реки Таны, протекающей в 50 ярдах от крааля.
В торжественном молчании похоронили мы наших мертвецов. Гуд был избран
прочесть похоронную службу (за отсутствием миссионера, вынужденного лежать в
постели), благодаря звонкому голосу и выразительной манере чтения. Это были
тяжелые минуты, но, по словам Гуда, было бы еще тяжелее, если бы нам
пришлось хоронить самих себя!
Затем мы принялись нагружать трупами Мазаев телегу, запряженную быками,
собрав сначала все копья, щиты и другое оружие. Пять раз нагружали мы телегу
и бросали трупы в реку. Очевидно было, что немногие дикари успели бежать.
Крокодилам предстоял сытный ужин в эту ночь! В одном из трупов мы узнали
часового с верхнего конца крааля. Я спросил Гуда, каким образом ему удалось
убить его. Он рассказал мне, что полз за ним по примеру Умслопогаса и ударил
мечом. Тот отчаянно стонал, но, к счастью, никто не слыхал этих стонов.
По словам Гуда, — ужасная вещь убивать людей, и отвратительнее всего
— это обдуманное, хладнокровное убийство. Последним трупом, брошенным нами
в волны Таны, закончили мы инцидент нашего нападения на лагерь Мазаев. Щиты,
копья, все оружие мы взяли с собой, в миссию, не могу не вспомнить одного
случая при этом. Возвращаясь домой, мы проходили мимо дупла, где скрывался
Альфонс сегодня утром. Маленький человек присутствовал при погребении убитых
и выглядел совсем другим, чем был тогда, когда Мазаи сражались с нами. Для
каждого трупа он находил какую-нибудь остроту или насмешку. Он был весел,
ловок, хлопал в ладоши, пел, когда течение реки уносило трупы воинов за
сотни миль. Короче говоря, я подумал, что ему надо дать урок и предложил
судить его военным судом за постыдное поведение утром.
Мы привели его к дереву и начали суд. Сэр Генри объяснил ему на
прекрасном французском языке весь стыд трусости, весь ужас его поведения,
дерзость, с которой он выбросил изо рта тряпку, между тем как, стуча зубами,
он мог поднять на ноги весь лагерь Мазаев и разрушить все наши планы.
Мы ждали, что Альфонс будет пристыжен, сконфужен, но разочаровались. Он
кланялся, улыбался и заявил, что его поведение может показаться странным,
но, в действительности, зубы его стучали вовсе не от страха, о, нет,
конечно, он удивлялся, что господа могли даже подумать это, — но просто от
утреннего холода. Относительно тряпочки, если господам угодно попробовать ее
ужасный вкус — какая-то микстура из парафинового масла, сала и пороху!
Что-то ужасное! Но он послушался и держал ее во рту, пока желудок его не
возмутился... Тряпка вылетела изо рта в приладке невольной болезни.
— Убирайтесь вы вон, паршивая собачонка! — прервал его сэр Генри со
смехом и дал Альфонсу такой толчок, что тот отлетел на несколько шагов с
кислым лицом.
Вечером я имел разговор с миссионером, который порядочно страдал от
своих ран. Гуд, весьма искусный в медицине, лечил его.
Мистер Мекензи сказал мне, что столкновение с дикарями дало ему хороший
урок, и как только он оправится, он передаст дела миссии молодому человеку,
который готовится к миссионерской деятельности, и уедет в Англию.
— Видите, Кватермэн, — сказал он, — я решил поступить так сегодня
утром, когда мы ползли к лагерю дикарей. Я сказал себе, что если мы
останемся живы и спасем Флосси, то я непременно уеду в Англию. Довольно с
меня дикарей! Я не смел думать, что мы уцелеем. Благодарение Богу и вам
четверым, что мы живы, и я остаюсь при моем решении, иначе будет хуже! Еще
нечто подобное, и моя жена не выдержит! Между нами, Кватермэн, я богат! У
меня есть триста тысяч фунтов, и каждый грош заработан честной торговлей.
Деньги лежат в Занзибарском банке, потому что моя жизнь здесь не требует
затрат. Хотя мне будет тяжело покидать эти места и оставить этих людей,
которые любят меня, я должен ехать!
— Я рад вашему решению, — отвечал я, — по двум причинам. Первая — у
вас есть обязанности по отношению к вашей жене и дочери, в особенности вы не
должны забывать о ребенке. Флосси должна получить образование и жить в среде
таких же детей, как она, иначе она вырастет дикаркой. Другая причина: рано
или поздно, но Мазаи отомстят вам за себя. Несколько человек их успели
убежать, — и результатом будет новое нападение на вас! Ради одного этого я
уехал бы непременно! Когда они узнают, что вас здесь нет, они, может быть, и
не пойдут сюда!*
* Мазаи в апреле 1886 г., действительно, убили миссионера Гутона и его
жену в описанном месте, на берегу Таны; это были первые белые люди, которые
пали жертвами жестокого племени.
— Вы правы! — отвечал миссионер. — Я уеду отсюда в этом же месяце.
Но жаль, очень жаль!
В НЕИЗВЕСТНОЙ СТРАНЕ
Прошла неделя. Однажды вечером мы сидели за ужином, в столовой миссии,
в невеселом расположении духа, так как завтра должны были проститься с
друзьями и отправиться дальше. О Мазаях не было ни слуху, ни духу. Кроме
двух копий, забытых на траве, и пустых патронов, валявшихся у стены, ничто
не напоминало, что в старом краале происходила ужаснейшая резня. Мекензи,
благодаря своему спокойному темпераменту, быстро оправился и ходил теперь с
помощью пары костылей. Из других раненых один умер от гангрены, а остальные
понемногу выздоравливали. Люди мистера Мекензи, ушедшие с караваном,
вернулись, и в миссии теперь был целый гарнизон.
Несмотря на радушные и горячие просьбы остаться еще, мы решили, что
пора двинуться в путь, сначала к горе Кениа, потом в неизведанные области,
искать таинственную белую расу людей. За это время мы успели оценить
достоинства осла, столь полезного в путешествиях, и приобрели их целую
дюжину для перевозки нашего имущества и, если понадобится, нас самих. У нас
осталось только двое слуг, те же Ваквафи, и мы сочли невозможным нанимать
туземцев и тащить их за собой Бог знает куда.
Мистер Мекензи сказал, что ему кажется странным, как мы, трое
образованных людей, обладающих всем в жизни — здоровьем, хорошими
средствами, положением, — для собственного удовольствия отправляемся
куда-то в глушь, в погоню за приключениями, откуда можем совсем не
вернуться. Но мы — англичане, искатели приключений с готовы до пяток! Наши
великолепные колонии обязаны своим существованием отважным людям и их
чрезмерной любви к приключениям, хотя эта любовь на первый взгляд кажется
чем-то вроде тихой формы помешательства.
"Искатель приключений" идет навстречу всему, что бы ни случилось. Я
даже горжусь этим титулом, который говорит о смелом сердце, о горячей вере в
Провидение. Кроме того, когда имена Крезов, перед которыми преклоняется мир,
имена всяких политиков, которые управляли миром, — забываются, имена
отважных искателей приключений, которые сделали Англию такой, какой она
является теперь, эти имена будут вспоминаться всегда с любовью и с гордостью
передадутся детям! Мы трое, конечно, не можем рассчитывать на это, мы
довольствуемся тем, что мы есть!
В этот вечер, сидя на веранде, покуривая трубки, мы увидели Альфонса,
который подошел к нам с изящным поклоном и заявил, что желает переговорить с
нами. Мы попросили его объясниться.
Он сказал, что боится присоединиться к нам в нашем путешествии, это
вовсе не удивило нас, знавших о его трусости. Мистер Мекензи уезжает в
Англию, а Альфонс был убежден, что его без хозяина схватят, препроводят во
Францию и посадят в тюрьму. Эта мысль преследовала его, и расстроенное
воображение придумывало тысячу опасностей. В сущности, его преступление было
давно забыто, и он мог беспрепятственно появиться во Франции. Но он не
допускал и мысли об этом и просил нас взять его с собой. Трус от природы,
Альфонс скорее готов был идти на всякий риск, подвергаться всевозможным
опасностям в нашей экспедиции, чем обречь себя на столкновение с полицией в
родной стране. Выслушав Альфонса, мы начали обсуждать между собой его
предложение и согласились взять его с собой.
Мистер Мекензи также советовал нам взять француза. Нас было немного, а
француз был живой, деятельный парень, который умел приложить руки ко всему и
отлично стряпать. Ах, как он умел стряпать! Я уверен, что он состряпал бы
великолепное кушанье из старых штиблет своего героя-дедушки, о котором он
так любил говорить. Затем маленький человек имел прекрасный характер, был
весел, как обезьяна, и его смешные, тщеславные рассказы были нескончаемой
забавой для нас; кроме того, он был удивительно незлобив. Даже его
трусливость не мешала нам, потому что мы знали теперь его слабость и могли
остерегаться ее. Предупредив француза, что он рискует натолкнуться на
опасности, мы сказали, что принимаем его предложение при условии полного
повиновения нашим приказаниям. Мы также решили положить ему жалованье по 10
фунтов в месяц, чтобы, вернувшись в цивилизованную страну, он мог всегда
получить их. На все это он согласился очень охотно и отправился писать
письмо Анете, которое миссионер обещал отослать.
Потом он прочитал нам свое письмо, сэр Генри перевел его, и мы весьма
удивились. Здесь было много всего: и преданности, и страданий; "далеко,
далеко от тебя, Анета, ради которой, обожаемой, дорогой моему сердцу, я
обрек себя на страданья!" Все это должно было растрогать сердце жестокой и
прелестной служанки!
Наступило утро. В семь часов ослы были нагружены. Пора отправляться!
Печальное это было прощание, особенно с маленькой Флосси! Мы были с ней
хорошими друзьями, часто беседовали. Но ее нервы всегда расстраивались при
воспоминании об ужасной ночи, которую она провела во власти кровожадных
Мазаев.
— О, господин Кватермэн, — вскричала она, обвивая руками мою шею и
заливаясь слезами, — я не в силах проститься с вами. Когда мы снова
увидимся?
— Не знаю, мое дорогое дитя, — сказал я, — я стою на одном конце
жизни, а вы — на другом! Мне немного осталось впереди, целая жизнь в
прошлом, а вам, я надеюсь, предстоят долгие и счастливые годы жизни и много
хорошего в будущем! Мало-помалу вы вырастете и превратитесь в прекрасную
женщину, Флосси, вся эта дикая жизнь будет казаться вам каким-то сном! Если
мы никогда более не встретимся, я надеюсь, вы будете вспоминать вашего
старого друга и его слова! Старайтесь быть всегда доброй и хорошей, моя
дорогая, а, главное, правдивой. Доброта и счастье — одно и то же! Будьте
сострадательны, помогайте другим, мир полон страдания, моя дорогая, и
облегчить его — наш благороднейший долг.
Если вы сделаете это, вы будете милой, богобоязненной женщиной, озарите
счастьем печальную участь многих людей, и ваша собственная жизнь будет
полнее, чем жизнь других женщин. Я даю вам добрый совет, по старомодному
обычаю. А теперь скажу вам нечто приятное для вас. Вы видите этот клочок
бумаги, который мы называем чеком? Его надо отдать вашему отцу вместе с этой
запиской. Когда-нибудь вы выйдете замуж, моя дорогая Флосси, вам купят
свадебный подарок, который вы будете носить, а после вас ваша дочь, если она
будет у вас, в память охотника Кватермэна!
Маленькая Флосси долго кричала и плакала и дала мне на память локон
своих золотистых волос, который хранится у меня до сих пор. Я подарил ей чек
на тысячу фунтов и в записке уполномочил ее отца положить капитал под
проценты в правительственное учреждение, с тем, чтобы по достижении
известного возраста или замужества Флосси купить ей лучшее бриллиантовое
ожерелье. Я выбрал бриллианты, потому что ценность их не падает, и в трудные
минуты последующей жизни моя любимица может всегда обратить их в деньги.
Наконец, после долгих прощаний, рукопожатий, приветствий, мы
отправились, простившись со всеми обитателями миссии. Альфонс горько плакал,
прощаясь со своими хозяевами, у него было мягкое сердце. Я не особенно
огорчался, когда мы ушли, так как ненавижу все эти прощанья. Тяжелее всего
было смотреть на грусть Умслопогаса, когда он прощался с Флосси, к которой
сильно привязался. Он говорил, что она так же мила, как звезда на ночном
небе, и никогда не уставал поздравлять себя с тем, что убил лигонини,
который посягал на жизнь ребенка. Последний раз взглянули мы на красивое
здание миссии — настоящий оазис в пустыне, — и простились с европейской
цивилизацией. Но я часто думаю о Мекензи, о том, как добрались они до
Англии, и если живы и здоровы, то, вероятно, прочтут эти строки. Дорогая
маленькая Флосси! Как поживает она в стране, где нет черных людей, чтобы
беспрекословно исполнять ее приказания, где нет снежной вершины
величественной горы Кениа, на которую она любовалась по утрам! Прощай, моя
дорогая Флоccи!
Покинув миссию, мы пошли вдоль подошвы Кениа, прошли мимо горного озера
Баринго, где один из наших Аскари был ужален змеей и умер, несмотря на все
наши усилия спасти его. Мы прошли расстояние около 150 миль до другой
великолепной, покрытой снегом горы Лекекизера, на которую, по моему
убеждению, не ступала никогда нога европейца. Тут мы провели две недели,
затем вошли в нетронутый и густой лес округа Эльгуми. Я никогда не встречал
такой массы слонов, как в этом лесу.
Испуганные человеком, звери буквально роились в этом лесу, повинуясь
только закону природы, которая регулирует прирост животных. Нечего и
говорить, что мы не подумали стрелять слонов, во-первых, потому, что у нас
было немного зарядов, — запас нашей аммуниции значительно уменьшился, так
как осел, нагруженный ею, переплывая вброд реку, уплыл вместе с ней от нас,
а, во-вторых, потому, что мы не могли нести с собой cлоновую кость и не
хотели убивать животных ради удовольствия. В этом лесу слоны, незнакомые с
нравами охотников, подпускают людей к себе на 20 ярдов, стоят, сложив свои
огромные уши, похожие на гигантских щенков, и разглядывают необыкновенный
для них феномен — человека. Когда исследование покажется им
неудовлетворительным, слон, стоящий впереди, начинает трубить тревогу. Но
это случается редко. Кроме слонов, в лесу водится много всякого зверья,
дичи, есть даже львы! Я не выношу вида льва, после того, как получил рану на
ноге и остался калекой на всю жизнь. Лес Эльгуми изобилует также мухами
це-це, укус которых смертелен для животных. Не знаю, благодаря ли плохому
корму, или тому, что укусы це-це особенно ядовиты в этой местности, но наши
бедные ослы буквально падали и изнемогали. К счастью, эти укусы оказали свое
действие не раньше, как через два месяца, когда вдруг, после двух дней
холодного дождя, все животные пали; сняв шкуру с некоторых из них, я нашел
на мясе полосы, характерный признак смерти от це-це, указывающий на место,
худа насекомое впустило свой хоботок. Выйдя из леса, мы пошли к северу,
согласно указаниям мистера Мекензи, и достигли большого озера Лага, в 50
миль длины, о котором говорил несчастный, трагически погибший
путешественник. Здесь мы около месяца странствовали по возвышенностям;
местность эта вообще похожа на Трансвааль. Все это время мы поднимались, но
крайней мере, на сотню футов каждые 10 миль. Действительно, страна была
гориста и заканчивалась массой снеговых гор, среди которых находилось еще
озеро, по словам путешественника, "озеро, которое не имеет дна". Наконец, мы
добрались до этого озера на вершине гор, очевидно, ...
