Алексей Чапыгин. Разин Степан
страница №22
...уехал к Троице!- К Сергию?
- Куды еще? К Троице.
- Ну, и вольготно звонцу шалить колоколами.
- Нет, православные! Тут дело патриарше, не шалость пустая.
- Патриарший разряд сыщет.
- Коли доведут - сыщет!
- Сыскать про Трошку надо. А коли же сыскивать, православные, так
чуйте: старик тож неладное играет, да еще в повечерие: грех велик!
- На старика поклеп! Наигрывает старой сколь жалостно, одно что в
вечерю...
- А чуете ли, кого поминает?
- Волгу!
- Девку еще!
- А сокола сизого? Да сдается мне, замест сокола поминает вора Стеньку,
казнили коего по государеву указу, четвертовали. Чуйте, православные! Его
поминает.
- Лжешь на старца, пузатой!
- Зато не нищий: и пузат, да богат!
- Всяк про себя деньги копит. Иной нищий богаче купца.
- Чуйте, православные: "властям не кланялся", "вороги насядут,
потеряешь буйну голову!".
- Оно впрямь, схоже!
- И Волгу-реку со Царицыном, Свияжском, камнигоры самарские - про то
нынче сказывать не можно: там бунты идут. Играть же указом воспрещено -
чуйте, православные!
- Ну, чуем! Что из того?
- То! А може, не то?
- То ли, не то, а я, православные, делаю почин. С тем шел сюда, чтоб
старого безбожника, кой в повечерие бунтовские песни играет, в Разбойной
сволокчи. Эй, парни, бери!..
- Пров Микитич, подмочь мы можем, да только...
- Чого только?
- Подмогем до крылец в Кремль, а в Разбойной не пойдем - с дьяками суди
ты!
- Волоките! Сам все улажу. Ну-ка, мохната шапка зимня, с нами, и музыку
бери!
Купец, помогая приказчикам, выволок домрачея из канавы на дорогу.
- Да чего вы, божьи люди? Стар и убог, чай, сами видите? Играю нищеты
деля: може, кто алтын кинет?
- Там тебе гробных рублей (*65) дадут. Волоки, парни!
- Идем, дедко!
- Эх, пошто трогаете старца!
- Пропущай!
Юноша кинул батог, двинул на голове шляпу. Толпа не расступалась,
старика тащили медленно, улица была плотно забита людьми.
- Чого мешаете, православные?
- Волоки, нам што!
- Не дело это... старого.
Парень из толпы тронул юношу за рукав:
- Вася! Гостя нашего... старца...
- Пожди, Куземка! Дай им взяться ладом. Где робята?
- Тут, с народом.
- Кличь!
И, раздвинув толпу, засучил к локтям сборчатые рукава. Толпа отхлынула.
Приказчики, оглянувшись, выпустили из рук старика. Купец закричал:
- Вы, парни, чого? А?!
- Не видишь, что ли, Пров Микитич?
- Чого?
- Люди хлынули прочь, а первой кулашной боец в дело вязнет.
- Какой еще? Волоки!
- Васька Ирихин - слышь, какой!
- Эй, православные, подмогите парням.
- У нас ребра и так щитаны.
Люди все больше редели, кто-то сказал:
- Тащи, пузатой, коли затеял!
- Нагляделся, вишь, казни, так на всякого рад скочить...
- Мы Разбойной обходим.
- Черта с таким народом послужишь государю!
- Не государю, а твоей чести.
- Тьфу, сволочь!
Купец, ругаясь, отступился и спешно, не то от зла или боясь толпы,
ушел.
Приказчики задержались; сняв шапки, поклонились старику:
- Прости нас, дедушко!
- Велел, а дело наше подневольное!
- Ништо взять у старого...
- Шальной он у нас! Вишь, в гости норовит пролезть.
- Такому не быть гостем! Знаем его лари - мелковат торгом.
- У черта ему гостем быть!
- Старается - крамолу ищет...
Толпа, переговариваясь, разошлась.
Юноша подвинулся к старику.
- Пойдем-ка, дед, к матке: чай, по нас соскучала!
- Поволокли... а чудно!..
- Сразу видал, что этот к тебе неспроста лезет. Все ждал, когда возьмет
да городские подмогать зачнут. А я мекал - гикну ребят... Только скоро
тебя спустили... Люблю бой!
Звон колокольный заливал воздух Москвы, улицы и закоулки. Над низкими
домами гудело медью, и в медный, веселый гуд, не смолкая, упрямо вливался
заунывный похоронный звон.
- Ты куда, дед?
- Да иду, робятко, надо мне задтить на Архангельске подворье к монашкам
- земляки есть, а кои прибыли из Соловков: Азарий-келарь да
Левонтий-поп...
- Пошто они тебе?
- Вишь ты, Васильюшко. Пожил я у вас - пришел от имени батюшки.
Сказнили его нынь, а теперь идти мне...
- Это вора-то Стеньку?
- Ой, робятко, молчи! Не вор он... не говори так... В тепле у вас, в
доброй жире пожил, и слава богу. Посужу с монашками: може, еще потрудятся
во славу атамана Соловки-то! Потрудятся ужо...
- Идем к нам! Снова, гляди, уловят... По Москве нынче много таких
черевистых ходит... имают людей.
- Не уловят, даст бог! Решетки в городу не замкнут скоро - светло; а я
часик, два, три поброжу...
- Тебя, ежели, где искать?
- Не ищи, Васильюшко! Сам прибреду.
5
Ириньица лежала, закинув исхудалые руки за голову. Василий вошел, сел
на лавку; не раздеваясь, кинул рядом с собой расшитую шляпу. Свечи горели
в одном трехсвещнике: две из них догорали, одна, высокая, ярко
потрескивала, оплывая. Василий встал, взял две свечи из столешного ящика и
зажег, вынув огарки. Делал он все очень тихо, бесшумно. Ириньица
прошептала, не открывая глаз:
- Где ж летал, мой голубь-голубой?
- Эх, мама! Не чаял я, что услышишь... Мекал - спишь. Был и видал - ой,
что!
- Скажи, сынок... чую...
- А вот! Тут, не дально место, на Козьем, вора Стеньку Разина на куски
секли... Перво, палач ему правую руку ссек, потом левую ногу, а вывели
заедино с ним, вором, его брата Фролку, да, вишь, не казнили...
пристрастия для привели скованна. Фролка от тое казни братней в ужастие
пришел и слезно закричал: "Знаю-де я слово государево!" Он же, вор
Стенька, весь истерзанный, да из отруба руки, ноги кровь бьет вожжой,
рыкнул на Фролку что есть силы - всему народу в слух пало: "Молчи, собака!
Шлю тя к матери и со словом государевым заедино..." Тогда палач его по
стриженой голове тяпнул и нараз ссек, а потом... Ты что, мама?!
Ириньица, дрожа, села. Полуседые волосы лезли ей на глаза. Сбороздила
волосы прочь иссохшей рукой и крикнула так, как не ожидал сын, громко:
- Дитятко! Ой, не надо!!
- Чого не надо, мама?
Ириньица упала на постелю и тихо, как первый раз говорила, сказала:
- Ой, молиться надо мне, и тебе, голубь, молиться тоже. Отец он твой
был - Степан Тимофеевич!
- Отец? А я почем про то мог знать? Вор да вор - отец? Ай-яй, где его
пришлось повидать! Отец!..
- Истинно отец он твой, а что не сказала - моя вина... Без закону ты им
со мной прижит... Для страху не говорила - будет-де меня корить и не
любить.
- Еще и корить! Так вон он кто - мой отец?.. Не занапрасну тогда
Лазунка, наш гость, сказал: "Будь в отца!" - и учил стреле и на саблях
рубить учил...
- Дитятко! Прахотная, думала я думу... Хошь глазом глянуть хотела...
Выбралась идти, да ноги, боялась, не понесут далеко... И у дверей стоя
четыре денька тому, чула - кричит народ: "Везут!" Ой, ослабела я, уползла
сюда на перину... А нынче, вишь, казнили сокола!.. И мне помирать...
Остатние деньки с тобой я...
- Пошто так, мама? Жить живи, я лекаря сыщу... лечить тебя...
- Нет, Васильюшко. Не ищи ни лекаря, ни знахаря... Сердце исчахло, да и
незачем маяться мне... Теплилось оно, мое сердце, все той же единой
надеждой увидать сокола Степанушку, и вот...
Ириньица, не закрывая глаз и не меняя лица, плакала.
- Эх, мама! Разжалобил тебя, сказал, не знаючи. Ты не плачь. Что
укажешь или пошлешь куда - все сполню... Не плачь, прикажи чего!
- Одну заботу положу на тебя, голубь-голубой... Сходи ты, сыщи товарыща
твоего, кой смелый и ничего не боится. Чула от тебя, такие есть... Я ему
денег дам, что попросит, ай узорочья - ничего не жаль! - лишь пробрался бы
на лобное место и голову, псами-боярами посеченную, Степанушкину, принес.
- Понимаю, мама! Принести?
- Только не ты, дитятко! Человека сыщи такого... Состригу я с той
головы кудерышки да под подушку складу...
- Да, мама, не чула, - сказал я: обрита его голова со лба до темени...
- Ну, так прощусь с ей, дитятко... Легко мне будет, бесслезно... Сходи,
сынок, за таковым удалым!
- Схожу, мама. А ты, родненька, не горюй! И пошто, пошто я раньше того
не знал?! Отец!
Василий быстро поймал на лавке шляпу, подтянул кушаком распахнутый
кафтан, а выйдя в сени, пошарил чего-то недолго.
Ириньица, медленно приподнимаясь, села на постели, провела руками по
лицу и сперва тихо, потом быстрее несколько раз тряхнула головой, как бы
себя убеждая, сказала:
- Ой, баба-лежебока! В путь пора, а ты окисла в дреме?
Стала подыматься на ноги, ее пошатнуло, но с упрямством в лице она
удержалась за кромку тяжелого стола.
- Буде, крепись. Дела много: обрядиться, подрумяниться, брови
подвести... Ой, нерадивая!
Держась за стену, она подошла к шкафу, открыла и сквозь него прошла в
прируб,
В подвале было ведомо время по часам - они висели на стене: гири их
старательно по утрам подымал Василий. Но сегодня он куда-то заторопился,
забыл, и часы стояли. Ириньица не видела часов, перебирала свои сарафаны.
Оделась в белый атласный сарафан с лямками, низанными жемчугом, шитый
золотыми узорами. Переменила шелковую рубаху на белую тонкого полотна,
достала кику полегче, без очелья, надела. Одеваясь, шептала:
- По дружке Степанушке... в белом... не черном... Ух, дай бог силы!
С трудом выбралась в сени, нашла яндову с вином, через край яндовы
выпила вина, закашлялась и, отдышавшись, поела белого хлеба.
- В путь-дорогу! В путь-дорогу, баба! Силы паси-кормись.
Вернувшись из сеней, стала прибирать горницу. Из коника вытащила
скатерть малиновую бархатную, покрыла дубовую доску стола. В другом
трехсвещнике установила и зажгла свечи. Поправила у образов лампадки и
тоже зажгла. Покрестилась, но в землю боялась кланяться - не встать с
полу.
В сенях застучали смелые шаги, вошел сын, поставил на лавку мешок:
- Вот на, мама! Принес.
- Ты? Сам ты?
- А кого еще искать в подмогу?
- Ой, сынок, сынок! Голубь - страшно... И тебя с моих глаз, боюсь,
утянут окаянные...
- Некому тянуть... Казнили, решили дело... Сторожов там нету... В яме
на колье голов много... На тот высокий кол, батюшков, я иную голову вздел,
схожую. Да все обриты, и воронье терзает, ништо!
Ириньица шепотом спросила, подходя, шатаясь на ногах, к лавке:
- Та ли головушка, голубь?
- Та, мама! Она... Чего не веришь?
- Я так, голубь! Я так... сказать...
Мать, раньше чем вынуть из мешка голову, обняла сына.
- Родненькой! Васильюшко! Дай поцолую тебя, соколик мой, и
благословлю... Прости грешную...
- В чем прощать-то?.. Да благословлять пошто? Дай-ка выну я голову,
снесу - тяжелая...
- Нет, сама! Сама, сама я, а ты поди, сынок, да приведи гостя, старца
нашего.
- Он сказал: "Сам прибреду". Чуть не поволок его купец Редькин с
приказчиками, что лари у моста.
- Нет, родной! Сыщи - видишь, чуть не уволокли куда... С батюшкой твоим
был - сыщи его. А я, може, отдохну... сосну мало...
- Опочинь да здрава будь! А ладно, мама, что опять пошла, как тогда,
когда Лазунка был... Одно что-то мне нерадошно...
- Что ж нерадошно, отчего, дитятко?
- Так... я не знаю... Гляжу вот: нарядилась, как на свадьбу, а глаза...
- Что глаза мои, Васильюшко?
- Да все едино как плачут...
- Ой ты, ой! Голубок-голубой... Ой ты, дай бог тебе путь доброй и силу
возростить... и крепким...
Ириньица еще раз обняла сына; сын в ответ на ее ласки тоже обнял мать
торопливо. Уходя, ударил о полу кафтана шляпой.
- Эх, не хотелось бы уходить от тебя! Ну, я скоро, мама...
- Подь, голубь, с богом... Хоть ты и ненадолычко, а старца сыщи. Тут
он, близ где-то...
- Сказал: "Прибреду". Темнеет, придет ужо... Ну, подтить, так иду!
В желтом свете свечей Ириньица стояла у лавки над мешком, высокая, вся
плоская. Желтели клочья волос поседевшие из-под узорчатой красной кики.
Тронула мешок исхудалой рукой и отдернула пальцы, отступила:
- Нет, не то! Нет, не то... иное... иное надо... надо.
Она подошла к сундуку за печкой, открыла углубление в потайную горницу.
Негасимая у образа лампада тускло горела в подземелье. Ириньица, шатаясь,
но уверенно подошла к портрету старика, пошарила рукой справа у рамы,
нажала пружину. Портрет боком двинулся на хозяйку. В открытом шкапу в
стене тускло светилась драгоценная посуда, золотая и серебряная, с
камнями, в узорах. Ириньица, стиснув зубы, из последних сил напрягаясь,
стащила с полки широкое серебряное блюдо с алмазами на верхней кромке.
Блюдо ударило ее по ногам. Она села на пол и, боясь сидеть, скоро встала.
Не закрывая потайного углубления в стене, так же выбралась, волоча за
собой блюдо, и заперла вход.
Подошла, поставила, отодвинув трехсвещники, блюдо на стол. Отдышалась,
тогда пришла к мешку, подсунула под него руки и перенесла к столу бережно.
А когда сгибалась поставить мешок на пол, как помешанная от нахлынувших
обрывков воспоминаний короткого счастья и горя, - запела колыбельную
песню. Голос слабел, срывался, иногда шептал, но она пела и пела:
Старые старушки, укачивайте,
Красные девицы, убаюкивайте,
Спи с Христом!
Спи до утра - будет пора -
Разбудим... Ворогов вон со двора...
Нагнулась, раскинув полотнища мешка, вынула окровавленную голову с
синими губами и закрытыми глазами. Губы распухли, кровь почернела,
облепила усы и бороду. Голова была гладко выстрижена, с левой стороны шла
глубокая кровоточащая борозда. Ириньица поставила голову срезом шеи на
блюдо, пела так же или казалось, что пела, шептала:
Сон ходит по лавке,
Смертка - по избе...
Сон говорит: "Я дремать хочу..."
Смерть взговорила: "Косу точу!"
Опустилась на колени перед столом и навзрыд заплакала:
- Голубь-голубой, мой Степанушко! Вот, вот и свиделись... А сказал
соколик: "Не видаться!" Да что ты, баба, наладилась в путь, а воешь!
Нечего уж тут... лежебока! Берись за работу... Понесу, сокол, твою
головушку по Москве, а упрячу, окручу ее в камкосиную скатерть. Коли
стретят злые - скажу:
- Несу любимое, родное... Не дам его никому - судите заедино с ним...
Закопайте меня в лютую яму... Ой, берись! Буде... слезы... буде!
Цепляясь за стол, поднялась, прошла в прируб, оттуда принесла кувшин
серебряный с водой и на плече полотенце. Плескала водой на измазанную
грязью и кровью голову атамана, корила себя и плакала неудержимо:
- Баба так уж баба! Глаза твои мокрые... ой, на мокром... Голубь...
голубой... умою твое личико водой студеной. А я на торгу была и чула -
стрельцов-то, кои меня выволокли из ямы, истцы-сыщики ищут, всю-то Москву
перерыли, да не нашли... По начальнику весь сыск пошел... он-де пузатой...
Соколик, сыщут тебя, и на дыбу с тобой... Да открой же оченьки!
Обмыла лицо и бороду, лоб и плохо заживший от сабли Шпыня шрам, открыла
Разину глаза. И глянули потускневшие глаза еще раз, не дрогнули больше
брови, хмурые и грозные.
- Вот так! Вот так... Ах, кабы, мой голубь, да словечко молвил - ой,
може, молвишь что бедной бабе?! Нет уж, все прошло, минуло все, кануло, и
жисть... жисть тоже. Пой ты, бессамыга! Пой, а то падешь, и никуда в
путь... Ни... не отдам я тебя, мой голубь, сокол ясной, никакой крале!..
Перлами из жемчугов окручу твою головушку... Прикую сердце твое к моей
кроватке золотыми цепями... Убаюкивать буду: спи, спи!.. Нет же, гляди,
убаюкивать зачну. Пой, баба!
На тех огнях на светлыих
Котлы кипят да кипучие...
Баю, баю-бай!
Да восстань, мое дитятко,
Со стены ты сними свой булатный меч...
Секи, кроши губителей!
Баю, баю-бай...
Гроза пройдет да страшная,
Беда минет наносная...
Кувшин звякнул на полу. Ириньица, широко раскрыв глаза, попятилась к
постели:
- Убит? Ой, убит! Не пройдет, не минет... Окаянные! Истерзали!
Нечестивые и с царем опухлым! Лютые! Подожди, баба... сердце!.. сердце!
Она упала навзничь на постель, слезы высохли, глаза затуманились, с
усилием глядя на мертвую голову, неподвижно уставившую в стену взор,
Ириньица шептала:
- Сон по лавке... сон! Сон по лавке... придет пора... будим... раз...
будим... - Вытянулась, слегка запрокинула голову, кинула одну руку вдоль
тела, другую согнула на грудь...
- Мама! Нашел я его, игреца-гостя, идет ужо. Ты спишь?
Сын, войдя в подвал, говорил все тише и тише, шагнул было, но сел на
лавку пятясь. Оглядывал как будто первый раз горницу; скатерть постелила?
кувшин кинула и воду... а? Обмыла, вишь, мертвое... На столе, на
серебряном блюде, сверкавшем алмазами, стояла голова атамана, и глаза его,
которых не видел сидевший юноша, ему казалось, глядели на сонную Ириньицу,
спавшую тихо.
- Оченно уж тишь! Жуть... Ой, да я часы не поднял! не завел... дай-ка!
Василий встал и оглянулся на дверь. В сенях завозилось. Дверь толкнули,
в подвал, сгибаясь, влез старик в серой бараньей шапке, с домрой в руке.
Юноша махнул ему:
- Мать спит!
Старик снял шапку, перекрестился на икону и, оглядывая горницу,
неслышно ступая лаптями, подошел к столу, осмотрел мертвую голову, шепотом
спросил:
- Ты это, робятко, батюшкину голову принес?
- Я, дед.
- Чтоб не зорили дом и тебя, ежели хватятся, сыщут, поволокут,
ухоронить ее надо...
- Даст ли голову отца мама? Она спит, что ужо скажет?
- Не баско как-то она возлегла, моя хозяйка! Дайкось!
Старик пододвинулся, пригнулся к голове Ириньицы - опустил на пол домру
и шапку из руки, широко двуперстно перекрестился:
- Молись богу, родной, померла мать.
- Ой ты?
Сын, двинув на голове шляпу, обходя стол, припал к груди Ириньицы.
Старик, косясь на него подслеповатыми глазами, подумал: "Ровно как отец
шапку движет".
Сын не заплакал по умершей и шапки не снял.
- Померла, дед? Что с ей творить?
- Ужли, робятко, тебе не жаль родную? Уж коли так, то крепок сердцем
ты!
- Жаль... только я не баба - выть не стану спуста... О могиле завсе
поминала... Иножды уж думал: "Померла?" Послала искать тебя, а на дорогу
обняла, цоловала и крестила... Нынче что творить, говорю?
- Поди, робятко, к попу, снеси какое ему малое узорочье аль лопотину...
Жадны они на мирское, и не все, да много их жадных... Церковной укажет,
что с ей творить. Поди, родной! Я же в сей упряг проберусь, куда и голову
батюшки земле предам... Попу ее казать не можно. Да на болото сброжу,
воткну на тот высокий кол иную голову.
- Заместо отцовой вздел я сам голову, и не ходи на Козье.
- Сказала, что отец тебе Разин, дитятко?
- Сказала, дед!
- То-то. А ты - "вор-атаман".
- Пошто не знал?
- Поди, робятко, за попом! Я тут посижу... Житье-бытье наше удалое с
атаманушкой попомню и про себя молитву сотворю...
- Иду я!
- А узорочье?
- Посулю. Есть что дать.
- Стой, дитятко! Поклонись земно отца твоего голове... Не много таких
отцов на свете, и будут такие не скоро...
Сын, сняв шляпу, склонился перед столом до полу, сказал:
- Прости, родитель, что, не знаючи, лаял тебя!
- Так, так, робятко.
- От сей день буду я думать о воле вольной и другим сказывать ее и
делать что...
- Разумной ты, спаси тя бог! Матушку свою укрой гробными досками с
честью... Ладная была, домовитая хозяйка и на тебя добра не жалела...
Обучили тебя многому умные, а остаток, в миру чего знать, сам дойдешь.
Юноша поднялся во весь рост, надел шляпу. Старик сел на скамью перед
столом.
- Теперь к попу, дед. Завтре матушку схороним по чести, и ты будь со
мной...
- Стой-ко, робя, забуду, гляди! Тут где мешок, не вижу, да лопата, штоб
рыть?
- Под твоей скамлей мешок... Лопата в сенях, от двери два локтя,
справа...
- Тут он, мешок... нащупал. К тебе я приду ночлегу для, озорко одному в
такой тиши с упокойной, да и схороним ее, провожу ее на керсту, а там
пойдем по белу свету: я песни играть про грозного атамана Степана
Тимофеевича, ты же теки на Дон-реку. Чул я от упокойной, знаю: рожон ты на
Москве, Василей, да кровь родителева от Дона-реки... И придет, може, тебе
для время опробовать, сколь отцовой силы в тебе живет?.. Поди, родной!
Юноша ушел. Старик посидел пригорюнясь, погладил обмытую мертвую голову
атамана рукой и, повернувшись к лампадкам, горевшим тускло, начал молиться
да кланяться в землю. Встал с земли, поцеловал в синие губы мертвую
голову, также поцеловал Ириньицу. Неторопливо ощупав мешок, спрятал голову
Разина, взял шапку и, нашарив в сенях лопату, сгорбясь, побрел в сумрак
серой ночи, бормоча:
- Бродить мне привышно... а это сделать безотговорно и надобно!
В ту же ночь, с шестого на седьмое июня 1671 года, у лобного места, где
казнили атамана, звонец церкви Григория, Трошка, подошел к столбу, врытому
у ямы. Там в назидание и устрашение народа прибит был длинный лист
приговора "Разину Степану и брату его Фролке". Потянулся черный пономарь
сорвать лист и вздрогнул - за ним послышались лапотные шаги. Трошка рванул
конец листа, оторвал и, привычно сунув за пазуху, полубегом пошел прочь:
- Испишу, а лист сожгу - не сыщут!
Отойдя, оглянулся, увидал: около ямы, где торчали вверх руки-ноги
казненных да чернела стриженая голова на высоком колу, медленно, не глядя
по сторонам, ходил старик в кафтане, лаптях, мохнатой шапке, сгорбясь,
поглядывал в землю и как будто искал чего...
У себя под трапезной, завесив окошки, пономарь зажег на столе восковые
огарки, очинил гусиное перо и, придвинув чернильницу, списывал кусок
приговора, шевеля русой курчавой бородой, думал:
"Остатки со столба сорву - испишу все..."
Он переписывал:
"Вы, воры, и крестопреступники, и изменники, и губители душ
христианских, с товарыщи своими под Синбирском и в иных во многих местах
побиты, а ныне по должности к великому государю, царю и великому князю
Алексею Михайловичу, всея великия и малыя и белыя Русии самодержцу,
службою и радением Войска донского атамана Корнея Яковлева и всего войска
и сами вы пойманы и привезены к великому государю к Москве, в роспросе и с
пыток в том своем воровстве винились. За такие ваши злые и мерзкие перед
господом богом дела и к великому государю, царю и великому князю Алексею
Михайловичу, всея Русии самодержцу, за измену и ко всему Московскому
государству за разоренье по указу великого государя бояре приговорили
казнить смертью, четвертовать".
СЛОВАРЬ УСТАРЕВШИХ СЛОВ
Аксамит - бархат.
Альбо - либо, или.
Антимонь - сурьма.
Баско - хорошо, красиво.
Бахарь - сказочник-певец.
Бердыш - стрелецкое и вообще пехотное оружие: особый вид топора с
лезвием в виде полумесяца на длинном древке.
Бирюч (бирич) - глашатай, объявляющий царские и княжеские указы.
Богобойные - богобоязненные.
Бортные угодья - лесное пчеловодство, добыча меда диких пчел.
Братина - большая деревянная или металлическая чаша для напитков.
Брашно - еда, угощение.
Бунчук - короткое древко с привязанным конским хвостом, символ власти
атамана, гетмана,
Бурдюга - шалаш, землянка.
Буявая, супорисгая - беспокойная, упрямая.
Вершить - вести дела, исполнять.
Веса - деревни, села.
Виска - виселица.
Вицы - прутья, розги.
Воину - воистину.
Ворворш - пуговицы в виде шариков на шнурке.
Вязень - колодник, узник.
Гирло - устье реки.
Долонь - ладонь.
Доможирить - вести хозяйство по дому.
Дуван - казачья добыча.
Единорог - артиллерийское орудие с особым устройством казенника.
Ера - беспутный, живой, подвижный человек.
Ердань - бассейн, прорубь.
Жаратка - загнетка: в русской печке место для выгребания жара.
Жигало - жало.
Жилец - дворянин, временно призывающийся для несения государственной
службы.
Завилья - узоры в виде завитков.
Загунуть - затихнуть, угомониться.
Замотчанье - промедление.
Здынуть, здымать - поднять, вздымать.
Изветчики - вестники.
Изгада - изжога, тошнота.
Исфагань (Исфахан, Испагань) - в XVII в. столица Персии.
Кальян - восточный прибор для курения табака.
Камкосиный - из камки, шелковой китайской ткани с разводами.
Каптур - шапка, вообще головной убор.
Каторги - галеры, гребные суда.
Келарь - монах, ведающий монастырскими припасами или вообще светскими
делами монастыря.
Киота (киот) - подставка для икон.
Киса - мошна, кошелек.
Клескать - хлопать в ладоши.
Копоский - разборчивый, придирчивый, беспокойный,
Кортель - верхняя женская одежда на меху.
Кошуля - сорочка, рубашка.
Крамарь - торговец.
Кресало - огниво.
Кручной - кружечной двор, кабак.
Крыга - льдина.
Крыж - крест.
Кузня - здесь: кованый сосуд.
Кунтуш - род кафтана с откидными рукавами.
Кюльзюм-море - Каспийское море.
Лагалище - футляр.
Махан - мясо; здесь: конина.
Меледить - подпрыгивать.
Менгун - деньги, плата.
Мултанеи - индийцы.
Мурмолка - шапка.
Мухтояровый - то есть сделанный из бумажной ткани с шелком или шерстью.
Накрачей - барабанщик.
Натодельная - пригодная к делу, подходящая.
Обнос - клевета, ложный оговор.
Однорядка - долгополый кафтан без воротника.
Односумка - подруга.
Озорно - боязно, стыдно.
Озям (азям) - верхняя крестьянская одежда.
Опашень - верхняя мужская одежда: широкий долгополый кафтан с короткими
широкими рукавами.
Ордыны - кочевники.
Оселедец - длинная прядь волос на темени.
Охабень - верхняя одежда с откидным воротником.
Пастись - опасаться, избегать.
Паузок - речное судно для перевозки грузов.
Плахта - яркая цветная ткань, обычно надевалась поверх юбки.
Позовное - плата за приглашение на праздник, чаевые.
Поминки - здесь: подарки, подношения.
Помовать - кивать, покачивать.
Поруб - погреб; яма со стенками из бревен.
Послухи - свидетели.
Потоки - желоба на скатах крыши.
Прахоть - болезнь, немощь.
Призор - порча от "дурного глаза".
Прируб - пристройка к дому.
Причетник - церковнослужитель: дьячок или пономарь, звонарь.
Прыск - бросок, прыжок; также: возможность достичь чего-либо.
Прясла - звенья изгороди.
Распашница - верхняя женская одежда.
Рейтары - конные солдаты, кавалеристы.
Сажень - мера длины, равная трем аршинам (2,1 м).
Свейская - шведская.
Семо и овамо - сюда и туда.
Скать - сучить.
Скласть - положить.
Скрыня - ларец, сундук.
Сочельник - музыкант, играющий на сопели, народном деревянном духовом
инструменте типа флейты.
Сполох - набат, колокольный звон, служащий сигналом бедствия.
Стрета - встреча.
Сугрева - укрытие, приют.
Сукман - суконный кафтан; одежда низших слоев населения.
Сыроядцы - язычники, дикари.
Таем - тайно, тайком.
Тамашить - беспокоить.
Терлик - верхняя одежда знатных лиц, надевавшаяся в торжественных
случаях; шилась преимущественно из златотканой материи и украшалась
драгоценностями.
Терпентин - живица: смолистый сок, выделяемый хвойными деревьями.
Терченин - горец, живущий на Тереке.
Треух объяринной - шапка из плотной шелковой ткани с узорами.
Турский - турецкий.
Убаить - уговорить.
Убрусы - вышивка.
Углезнуть - сбежать, скрыться.
Угобжает - угождает, потакает.
Узорочье - предметы роскоши, драгоценности.
Улус - становище кочевников.
Упряг - здесь: определенный отрезок времени; срок от роздыха до
роздыха.
Усохутиться - спрятаться, скрыться.
Утеклец - беглец.
Уторопь - торопливо, спешно; в уторопь - вдогон.
Уторы - нарезка в клепках бочек для крепления днища.
Фальконет - старинная мелкокалиберная пушка.
Ферязь - верхняя длинная мужская одежда.
Фрязи - французы; фряжское - французское.
Харкиз (харьюз) - хариус, семейство рыб подотряда лососевидных.
Хвалынь (Хвалынское море) - Каспийское море.
Шадрины - оспины.
Шандал - подсвечник.
Шанцы - военные укрепления, редуты.
Шарпать - грабить; шарпальник - грабитель.
Шемайка (шемая, синец) - рыба семейства карповых,
Ширинка - короткое полотнище ткани: полотенце, платок (обычно вышитые).
Шиш - бунтовщик, разбойник.
Шугай - короткая кофта с рукавами.
Эдиль-река - Волга.
Ю - ее.
Юкнуться - стукнуться, ушибиться.
Ямы - путевые станции, на которых меняли лошадей.
Яндова (ендова) - большая металлическая чаша.
Япанча (епанча) - шерстяной плащ без рукавов.
Ярыга - слуга в кабаке; низший чин полиции.
Ясак - подать, собиравшаяся в пользу Русского государства с народов
Поволжья и Сибири.
ПРИМЕЧАНИЯ
1. Приказы в XVII в. являлись центральными правительственными
учреждениями, ведавшими делами внутренней и внешней политики. Земский
приказ ведал делами об убийствах, разбоях и грабежах в Москве.
2. По уголовному законодательству XVII в. в наказание за убийство мужа
женщина подвергалась мучительной и позорной казни: ее живой по шею
закапывали в землю.
3. В Разбойном приказе рассматривались дела об убийствах, разбоях и
грабежах на всей территории государства (кроме Москвы).
4. Стрелецкая слобода - поселение стрельцов в Москве. Стрелецкие
слободы были расположены по р.Неглинной около Кремля и вдоль Земляного
города.
5. Борис Иванович Морозов (1590-1661), боярин, шурин царя Алексея
Михайловича, его воспитатель и влиятельный советчик. Дьяк Чистов - Чистый
Назарий, думный дьяк, возглавлял Посольский приказ; убит 2 июня 1648 г.
Плещеев Леонтий Степанович - судья Земского приказа; убит во время
восстания в 1648 г.
6. Паншин - городок, расположенный у впадения в Дон рек Тишины и
Иловли, являлся одним из опорных пунктов донского казачества в его
походах.
7. Жидовин Схария - лицо полулегендарное. О нем сообщает религиозный
писатель XVI в. игумен Иосиф Волоцкий в "Сказании о новоявившейся
ереси...". Согласно "Сказанию...", Схария - еретик, чернокнижник, астролог
и звездочет, положивший начало ереси жидовствующих.
8. Юрий Олексиевич - Долгорукий (ум. в 1682 г.), князь, боярин, глава
Приказа сыскных дел. Возглавлял дворянское ополчение во время подавления
разинского восстания; отличался особой жестокостью в расправе с
повстанцами.
9. Фролова башня - одна из башен московского Кремля, построена в 1491
г. миланским архитектором Пьетро Солярио. С 1658 г. башня стала называться
Спасской, в честь иконы Спаса, написанной над ее воротами.
10. Плящий - трескучий мороз, от слова "плясать". По-видимому, здесь
игра слов: упомянуты инициаторы "соляного налога" - дьяк Чистов, судья
Плещеев и боярин Б.И.Морозов.
11. Соляной бунт - восстание городской бедноты в Москве в июне 1648 г.
Причиной восстания было введение в первые годы царствования Алексея
Михайловича налога на соль. В романе Чапыгина изображен лишь один из
эпизодов Соляного бунта.
12. Алексей Михайлович Романов, ступивший на российский престол в 1645
г.
13. Храм Василия Блаженного, сооружен в Москве в 1555-1560 гг. русскими
зодчими Бармой и Постником в ознаменование победы над Казанским ханством.
14. Успенский собор построен в Москве в 1475-1479 гг. русскими
мастерами под руководством выдающегося итальянского зодчего Аристотеля
Фиоравенти. Собор был местом торжественных богослужений, здесь оглашались
важные государственные акты, он служил также усыпальницей патриархов и
митрополитов.
15. Речь идет о том, что царь Алексей Михайлович во время Соляного
бунта подчинился требованиям восставших выдать ненавистных им бояр и
дьяков, пообещав прекратить беззакония.
16. Весной и летом 1650 г. в Пскове и в Новгороде произошло восстание
городской бедноты, подавленное московскими воеводами.
17. Иван Разин - старший брат С.Т.Разина. В эпизодах романа, связанных
с Иваном Разиным, писатель опирается на труды некоторых русских историков,
в частности Н.И.Костомарова, а также зарубежных историков XVIII-XIX вв.
18. Дид Тимоша - Тимофей Разин, отец Степана Разина. Достоверных
исторических сведений о нем не сохранилось. Умер в 1650 г.
19. Корней Яковлевич - Корнилий Яковлев-Ходнев, донской войсковой
атаман, представитель казачьей старшины, предательски выдавший Разина
царским карателям в апреле 1671 г.
20. Фрол - младший брат Степана Разина. Принимал активное участие в
восстании. Был схвачен вместе с Разиным в Кагальницком городке 14 апреля
1671 года, отвезен в Москву, где умер в 1672 г.
21. Анатолия - область Турции, находящаяся на северо-западном побережье
Малой Азии.
22. В 1637 г. донские казаки по собственной инициативе захватили Азов,
в то время принадлежавший Турции, и держали его несколько лет, героически
перенеся в 1641 г. осаду города огромной турецко-татарской армией. В 1642
г. по настоянию русского правительства казаки вынуждены были покинуть
город.
23. Пафнутий Васильевич Киврин (Ховрин), лицо вымышленное. Возможно,
что одним из прототипов Киврина был московский посол на Дону Герасим
Евдокимов, вовлекавший казачью старшину в заговор против Степана Разина;
убит разинцами в марте 1670 г.
24. В августе 1649 года войсками гетмана Богдана Хмельницкого под
Збаражем было нанесено поражение польской армии.
25. Креститься двумя пальцами - значило быть сторонником старой веры,
то есть не принимать церковной реформы, проведенной патриархом Никоном в
1656 г.
26. Васька Ус (Василий Родионович Лавреев) - один из ближайших
сподвижников Степана Разина. В 1666 г., еще до начала разинского движения,
организовал большое восстание казацкой голытьбы. В 1670 г. присоединился к
Разину. Мотив измены Василия Уса Разину не подтверждается историческими
данными. Вместе с Федором Шелудяком и Иваном Терским руководил восставшей
Астраханью. Умер от тяжелой кожной болезни в Астрахани летом 1671 г.
27. Сергей Тарануха - донской казак Сергей Кривой, один из есаулов
Степана Разина. Примкнул со своим отрядом к восстанию летом 1668 г.,
принимал участие в персидском походе.
28. Терки - город при устье Терека. Летом 1668 г. отряд Степана Разина
получил в Терках пополнение с Дона.
29. Имеется в виду, вероятно, эпизод псковского восстания 1650 г.,
когда псковичи задержали продажу хлеба агентам шведского правительства и
подвергли допросу шведского посланника.
30. Афонька Нащока - Ордин-Нащокин Афанасий Лаврентьевич (ум. в 1680
г.), боярин, полководец, крупный дипломат, глава Посольского приказа в
1667-1671 гг. В 1672 г. постригся в монахи.
31. Боярыня Анна Ильинишна - жена Б.И.Морозова.
32. В московском Судном приказе решались судебные дела дворянства.
33. Иванова площадь - площадь внутри московского Кремля; названа так по
находящейся на ней колокольне Ивана Великого.
34. Жидовин Лазунка (Жидовин Лазарь) - один из немногих представителей
правящих классов, примкнувших к восстанию Разина. Его имя упоминается в
документах, относящихся к той эпохе.
35. Стрельцы полка Семена Полтева; носили форменные белые кафтаны.
36. Василий Григорьевич Шорин - крупный купец, владел соляными я
кожевенными заведениями; его дом был разгромлен во время Соляного бунта.
37. Иван Андреевич Хованский (ум. в 1682 г.) - князь, начальник
Стрелецкого приказа.
38. Разрядный приказ - приказ, ведавший служилыми людьми.
39. Сокращенная (без первой цифры) дата старого русского летосчисления
"от сотворения мира". Разница между ним и календарем новой эры составляла
5509 лет. Таким образом, дата читается: 7174 г. (то есть 1665 г.).
40. Кондырев Иван, атаман донских казаков на Волге, Яике и Каспийском
море.
41. Самаренин Михаил - донской войсковой атаман. Принимал участие в
восстании Разина, потом изменил ему.
42. Волоцкий Никифор, атаман отряда донских казаков.
43. Ослябя Роман, инок - легендарный герой Куликовской битвы, монах
Троице-Сергиева монастыря.
44. Архангельский собор - построен в Москве в 1505-1509 гг. итальянским
архитектором Алевизом Новым; служил местом погребения русских великих
князей и царей (до царствования Петра I).
45. Поместный приказ - ведал поместными и вотчинными землями, оформлял
все сделки на земли и крепостных крестьян, разрешал земельные споры
дворян.
46. Никита Минов (1605-1681), патриарх всея Руси с 1652 г.,
осуществивший церковную реформу с целью укрепления церковной организации.
Низложен в 1667 г.
47. Иван Семенович Прозоровский - астраханский воевода, князь, участник
ряда войн, дипломат. Пытался организовать оборону Астрахани от отрядов
Степана Разина. После взятия Астрахани был казнен восставшими 23 июня 1670
г. Его брат - Михаил Прозоровский был убит во время штурма города.
48. Барятинский (Барятинский) Юрий Никитич (ум. после 1682 г.) - князь,
воевода. С его войсками в течение месяца сражались отряды Разина во время
осады Симбирска.
49. Возможно, Чекмез Яков, сотник Острогожского полка, участник
восстания.
50. Подошвенный бой - стрельба, ведущаяся у подножия городских стен;
головной бой - стрельба со стен острога, крепости.
51. Троеперстник - крестящийся тремя пальцами, сторонник "новой веры",
никонианец.
52. Каспулат Муцалович Черкасский - кабардинский князь.
53. Посольский приказ - ведал внешнеполитическими делами Русского
государства, дипломатическими сношениями; ему были подведомственны также
донские казаки.
54. Намаз - мусульманская молитва. Сура - глава Корана: в Коране 114
сур.
55. Муэдзин - мусульманский священнослужитель, призывающий на молитву.
56. Шииты и сунниты - приверженцы двух основных направлений в исламе:
шиизма и суннизма.
57. Семен Иванович Львов - князь, астраханский воевода. Его отряд был
разгромлен в бою с разницами под Черным Яром (апрель 1670 г.). Сам князь
Львов был помилован Разиным.
58. Федор Шелудяк - донской атаман, сподвижник Степана Разина. В 1671
г. возглавлял поход к Симбирску. Был оставлен Разиным во главе Астрахани
вместе с Василием Усом и Иваном Терским. Казнен в 1672 г.
59. В ведении Пушкарского приказа находились пушечные дворы, пороховые
заводы, артиллерия, постройка крепостей.
60. Артамон Сергеевич Матвеев (1625-1682) - глава Посольского приказа
(1671-1676), один из усмирителей Медного бунта. Был убит во время
стрелецкого восстания 15 мая 1682 г.
61. Намек на имя персонажа из известной древнерусской сатирической
"Повести о Ерше Ершовиче, сыне Щетинникове".
62. Аввакум Петрович - протопоп (1620-1682), один из основателей
русского старообрядчества, противник никонианской церковной реформы,
писатель.
63. Щербатов Константин Осипович (ум. в 1696 г.) - князь, возглавлял
вместе с Ю.А.Долгоруким армию, направленную в августе 1670 г. против
отряда Разина.
64. Богдан Матвеевич Хитрово (1615-1680) - боярин, начальник Оружейной
палаты.
65. То есть денег на погребение.
