Григорий Данилевский. Княжна Тараканова
страница №2
...очная борьба.- Простите, ваше сиятельство, мою дерзость, - сказал я, не вытерпев, -
но, уж если вы повелеваете, я не утаю. Виденная мною особа действительно
очень схожа с покойною императрицею Елисаветой. Кто не знает изображений
этой государыни? Тот же величественный очерк белого, нежного лица, те же
темные дугой брови, та же статность, а главное - эти глаза. Не могу не
привести рассказа моей покойной украинской бабушки о родных Разумовского.
- Да! Ведь ты, Концов, сам батуринец! - живо подхватил граф. - Ну-ка,
что же тебе говорила бабка?
Я сообщил о Дарагановке и о жившем там в оны годы таинственном дитяти.
- Так вот откуда эта Таракановка, - сказал граф, - верно, верно! И я
некогда что-то слышал о тьмутараканской принцессе.
Он встал со скамьи. Волнение, видимо, охватило его мысли. Заложа руки
за спину и понурившись, он медленно опять стал прохаживаться по тропинкам
сада. Я почтительно следовал за ним.
- Концов, ты не мальчик! - вдруг сказал Алексей Григорьевич, обратя ко
мне свои проницательные, соколиные глаза. - Дело великой, государственной
важности. Будь осторожен, и не только в действиях или словах, в самих
помыслах. Клянешься ли, что будешь обо всем молчать?
- Клянусь, ваше сиятельство.
- Так слушай же, помни... За все ответишь мне головой.
Граф помедлил и, устремив на меня задумчивый, в самую глубь души
глядевший взор, прибавил:
- Не забывай же, меня ты знаешь... головой...
Мы прошли в конец сада, сели на другую, более уединенную скамью.
- Недолго поймать всклепавшую на себя, - сказал граф, - мало ли,
всячески можно изловчиться, если приказывают. Да честно ли, слушай,
обманом-то, тайком? а? притом с женщиной... ведь жалко было бы? правда?
- Как не жалко, - ответил я в простоте, - врагов следует побеждать, но
открыто... иначе всяк назвал бы предателем, низким душегубцем.
Граф как-то живо при этом мигнул, точно в глазах его что-то пробежало.
- Ну да, милый, уж так-то подло... и мы с тобой не палачи! - произнес
он. - А из Петербурга все-таки даром не напишут, и притом, как на нас там
смотрят, еще вилами писано по воде... Да что! откровенно тебе скажу:
оттуда уже дважды являлись ко мне тайные послы, соблазняя и склоняя против
всех вверенных мне дел... Ожидал ли ты этого? Не обидно ли, после всех
моих заслуг? а?
Откровенность графа поразила меня и вместе сильно мне польстила.
"Вот положение сильных мира!" - думал я, искренне жалея графа.
Действительное падение фавора его семьи мне уже было известно.
Алексей Григорьевич задал мне еще несколько вопросов о княжне и
окружающих ее, сказал, что берет меня в свой ближний штаб, и отпустил, с
приказом остаться в Болонье и ждать его зова. Я поблагодарил за внимание и
откланялся.
На другой день граф уехал в Ливорно, к эскадре, и возвратился не ближе
недели. Меня к нему не звали. Будучи без денег, я сильно во всем нуждался,
да и скучал. Писать в Россию было некому. Прошло еще несколько дней. За
мной явились.
Граф принял меня в рабочем кабинете.
- Угадываешь ли. Концов, что я тебе скажу? - спросил он, перебирая
бумаги.
- Как знать мысли вашего сиятельства?
- Вот записка; получишь у казначея деньги и прежде всего уплати долги,
пошли своим заимодавцам-французам... ты обезденежел на службе... а завтра
едешь в Рим...
Я поклонился и ждал дальнейших повелений.
- Знаешь, зачем? - спросил граф.
- Не могу угадать.
- Пока ты странствовал и хворал, таинственная княжна, покинутая
ветрогоном Радзивиллом, - сказал граф, - оставила Рагузу. Сперва она, с
неаполитанским паспортом, навестила Барлетту, пожила там, а теперь под
видом знатной польской дамы появилась в Риме. Понимаешь?
Я снова поклонился.
- Так вот что, - заключил граф. - Я давно перед нею виноват, не отвечал
ей на два письма... да и как было, среди всяких соглядатаев, отвечать?
Пытался было к ней послать эти дни доверенного человека, твоего же
сослуживца по флоту, но она его не приняла. Жаль бедную, неопытна, молода
и всеми брошена, без средств. Ты сумеешь увидеть ее и начнешь с нею
переговоры. Я ее приглашаю сюда... Там, слышно, есть кое-кто из русских.
Разузнай-ка, да главное - обереги ее от врагов и всяких влияний. Пусть
доверится нам одним; мы ей окажем помощь. А насчет совести, будь спокоен,
все будет исполнено от сердца и по законам справедливости.
10
Я был ошеломлен, поражен.
"Неужели граф затевает измену? - мелькнуло у меня в мыслях. - Быть не
может! Знатный патриот, герой достопамятного переворота и главный пособник
Екатерины не замыслит этого! Но что же у него в уме?"
Волнуемый сомнениями, я возымел смелое, дерзкое намерение - выведать
сокровенные мысли графа.
В те дни, надо сказать, вдруг пошло кем-то пущенное шептанье, будто с
севера прислан тайный указ, что графа отзывают, заменяя его в команде
флота другим, и все его при этом поистине жалели.
- Простите, ваше сиятельство, - сказал я графу, - завтра же я еду в
Рим; вы мне поручаете дело высшей важности. Если княжна согласится на наши
кондиции и примет ваш зов, осмеливаюсь спросить, что может от того
произойти?
- Вот ты брандер какой, водяной вьюн, - усмехнулся Алексей Григорьевич,
- и все вы, моряки, таковы - все вынь да положь. А мы, дипломаты, не любим
лишней болтовни. Поживешь, сам увидишь... дело покажет себя. А я верный и
преданный слуга нашей государыни Екатерины Алексеевны.
- Простите, граф, великодушно, - продолжал я, - мне дается не морское,
а дипломатическое дело. Я в таковых не вращался и сильно сомневаюсь... Ну,
как эта особа и впрямь объявит свои права?
- О том-то я и думаю, - ответил граф. - Легко может статься, что она
истинный царский отпрыск, нашей матушки Елисаветы кровь! На все надо быть
готовым. Старайся, Концов: не забудутся твои услуги... И прежде всего
помни, надо княжне, как женщине, помочь деньгами, вывести ее из
угнетенного положения... Почем знать? И для ее величества, государыни,
авось это будет приятно перед обществом. У нашей царствующей монархини
сердце, ой, порою... хоть и каменное... да и она, может, сжалится,
смягчится впоследствии.
Граф более и более меня поражал.
"Вот, - мыслил я, - удостоился чести, кого к себе расположил! Теперь
ясно - граф не изменяет, хоть человеколюбие и увлекло его до смелого
ропота и некоих сильных укоризн! Влияние Орловых пало; граф, очевидно,
задумал уговорить претендентку отказаться от ее прав".
Путь, указанный графом, стал мне понятен. Я собрался и уехал, с
искренним увлечением в точности исполнить порученное мне дело.
Это было в начале февраля текущего, 1775 года. Кажется, так недавно, а
сколько испытано, пережито.
Достигнув Рима, я отыскал графского посланца, явившегося туда ранее
меня. То был лейтенант нашей же службы, как говорят, грек, а скорее
полунемец, полуеврей, Иван Моисеевич Христенек. Я ему отдал порученные мне
бумаги и стал его расспрашивать о предмете нашей миссии. Черный, как жук,
невысокий, юркий и препротивный человек, Христенек все улыбался и говорил
так вкрадчиво, а глаза чисто воровские, разом глядят и в душу, и в карман.
Я узнал от Христенека, что княжна занимала в Риме на Марсовом поле
несколько комнат в нижнем ярусе дома Жуяни. Здесь она проживала в большой
скрытности и недостатках во всем; за квартиру платила пятьдесят цехинов в
месяц и имела всего три прислуги, ходила лишь в церковь и, кроме друга,
аббата-иезуита, да, по своей хворобе, врача, не допускала к себе никого.
Христенек, присланный графом, переодетый нищим, тщетно бродил более
двух недель возле двора Жуяни, ища свидания с его уединенной жилицей. Ему
не доверяли и, как он ни бился и ни упрашивал прислугу, к ней не
допускали. Он повел меня на Марсово поле.
Дом Жуяни стоял уединенно и особняком, в глубине двора, прикрытый
спереди небольшим тенистым садом. Я подошел к двери и тихо ударил скобой.
Из окна, увитого виноградными лозами, выглянула сперва не знакомая мне
горничная княжны, дочь прусского капитана, Франциска Мешеде, потом
видевшийся со мной в Рагузе секретарь княжны, Чарномский.
- От кого? - спросил он, с робким недоверием, оглядывая меня из-за
полураскрытой двери.
Я его едва узнал; куда делась его щеголеватость и самоуверенность!
Наряд на нем был приношенный, волосы не завиты, щеки без румянца, а в ушах
простенькие, недорогие серьги.
- От графа Орлова, - ответил я.
- Есть письмо?
- Да вы пустите меня.
- Есть письмо? - повторил, уже принимая нахальный вид, секретарь
княжны.
- Собственной графской руки, - ответил я, подавая пакет.
Чарномский схватил письмо, бегло взглянул на его немецкую надпись, как
бы растерявшись, несколько помедлил и скрылся. Прошло две или три минуты.
Дверь быстро отворилась. Я был впущен.
- Ах, извините, извините! - сказал, отвешивая поклоны, Чарномский. -
Представьте, ведь я вас не узнал в мундире: вы так изменились; пожалуйте,
милости просим... желанный гость!
Он до того изгибался и юлил, что мне показался смешным и жалким.
Княжна приняла меня в небольшой горенке, выходившей окнами в задворный,
еще более уединенный сад. Здесь уже не было ни дорогих штофных обоев и
бронз, как в Рагузе, ни золоченых мебелей, ни всей недавней роскоши. Сама
всероссийская княжна Елисавета Тараканова, принцесса Владимирская, dame
d'Azov и пленительница персидского шаха и немецких князей, лежала теперь
больная на кожаной софе, прикрытая теплой, голубого бархата мантильей, и в
туфлях на куньем меху. В комнате было холодно и сыро. Тощее пламя чуть
мигало в камине.
Я не узнал княжны. Ее истомленное, заострившееся лицо, с ярким румянцем
на щеках, было еще обворожительно. Глаза улыбались, но они уже были не те:
они напоминали взор красивой, дикой, смертельно раненной серны, избегшей
погони, но понимающей свой близкий конец.
- А, наконец и вы! - робко сказала она, улыбаясь. - Вы привезли ответ
графа на мое письмо... я прочла... благодарю вас... что скажете еще?
- Граф ваш покорный слуга и преданный раб, - ответил я, повторяя
порученные мне слова. - Он весь к вашим услугам и у ваших ног.
Княжна привстала. Оправив пышные волны светлых без пудры волос, она,
осиливая смущение, дружески протянула мне руку, которую я почтительно
решился поцеловать.
- Меня все, за исключением двух близких лиц, бросили, - произнесла она,
сильно и судорожно кашляя в прижимаемый к губам платок, - притом я
несколько некстати и приболела... это, впрочем, пустяки!.. не будем об
этом говорить... Но я, право, без всяких средств... Князь Радзивилл, его
друзья и помогавшие мне французы, верите ли? все меня оставила,
скрылись... И все это сделалось так неожиданно, скоро... Едва ваша армия
заключила мир с Турцией, услужливые магнаты-поляки бросили меня. Я им это
вспомню. А теперь скажу откровенно, - прибавила она, улыбаясь, - ну, я
совсем, как есть, без денег, ни байока... нечем платить доктору, за
провизию; кредиторы осаждают, грозит полиция, ведь это ужас, нечем жить.
Проговорив это, княжна опять немилосердно закашлялась и устремила на
меня растерянный, молящий взгляд. Прежней уверенности в нем не было и
следа.
- Ваша светлость, - сказал я, выполняя данную мне инструкцию, - вот
небольшая помощь, предлагаемая вам графом. Сколько здесь, я не знаю, но
граф предлагает это искренне, от души.
Я вынул и подал княжне запечатанный шифром графа его кредитив на имя
римского банкира Дженкинса. Она прочла бумагу, провела рукой по глазам,
взглянула на меня и опять закашлялась.
- Как! - вскрикнула она, с блаженной улыбкой прижимая к груди бумагу. -
И это истина, не шутка?
- Столь важный и высокий сановник, как его сиятельство граф Орлов, -
ответил я, - в таких делах не шутит.
Княжна стремительно вскочила с софы, захлопала в ладоши, как дитя, со
смехом и слезами, быстро меня обняла, вскрикнула что-то и выбежала в
смежную комнату. Там послышался ее крик: "Безграничный кредит!" - и вслед
за тем ее громкое, истерическое рыдание. Прислуга засуетилась. Вошел
бледный, взволнованный Чарномский.
- Ее высочество так вам благодарна! - сказал он, с чувством пожимая мне
руку. - Вы первый помогли, не изменили данному слову... Это так редко;
княжна, впрочем, недаром колебалась - ее столько обманывали. И наши,
неблагодарные, поманили ее и бросили... Граф ее приглашает в Болонью,
согласится ли она, не знаю, но надо надеяться, что она решится и последует
на зов графа... Она бесстрашна, предприимчива, смела, как рыцарь, и для
дорогого ей дела, верьте, не побоится ничего.
- Могу ли я это сообщить графу? - спросил я.
- Подождите некоторое время... в ее положении... притом она, как
видите, больна, - ответил Чарномский, - зайдите через день, через два, вам
дадут знать. А пока все держите в величайшей тайне.
- Но здесь есть другие русские, - сказал я. - Они вхожи к княжне, могут
ей повредить; кто они?
Чарномский, покраснев и смешавшись, искоса взглянул на меня и ответил,
что об этом не знает ничего. Я удалился. Прошло несколько дней; известий о
княжне не было. Мы с Христенеком бессменно сторожили в соседних австериях,
поглядывая, кто посещает княжну и что будет далее. Первые дни вкруг дома
Жуяни все было тихо, пустынно. Несколько раз подъезжал врач, проходила в
дом какая-то женщина в черном, с черною вуалью на голове, по-видимому,
монахиня. Она подолгу оставалась у княжны. Раз, под вечер, слуга к ограде
дома подвел красивую, наемную карету. Из ворот, укутанная голубою
мантильей, пошатываясь, вышла и села в карету женщина.
- Княжна! - сказал я Христенеку. - Надо выследить, куда поедет.
Мы крикнули извозчика и поехали следом. Карета с опущенными занавесками
быстро понеслась переулками, выехала на корсо и остановилась у банкирской
конторы Дженкинса. Было ясно: магический ключ графского кредитива отпирал
доступ к доверчивой, смелой красавице.
11
Прошла еще неделя. От княжны не было известий. Я несколько простудился
и сидел дома; ходивший же наблюдать Христенек объявил с досадой, что чуть
ли нас преважно не провели: княжна не думала собираться в Болонью.
Она, как узнал соглядатай, расплатилась с долгами. Кредиторы и полиция,
грозившие ей арестом, успокоились и более ее не осаждали. Дом Жуяни на
диво преобразился. У его ворот, днем и по вечерам, толпились экипажи. Штат
княжны снова увеличился. Она заняла оба яруса обширного дома Жуяни,
накупила нарядов, по-прежнему выезжала, посещала гулянья, галереи картин и
редкостей, принимала гостей и держала открытый стол. Кстати, в это время
Рим был особенно оживлен: в нем происходили выборы нового папы, на место
умершего Климента XIV.
Салон княжны по вечерам навещали известные живописцы, музыканты,
писатели и духовная знать. Незнакомка в черном платье в это время почти не
показывалась. Я однажды только видел ее у ворот дома Жуяни. Встретясь со
мной, она отвернулась с досадой и, как мне померещилось, произнесла как бы
что-то по-русски. Я рассмотрел только ее золотистые, с сильною проседью
волосы и гневом пылавшие, серые, еще красивые глаза.
Из окон княжны слышались по временам звуки арфы, на которой она весьма
искусно играла; толпа уличных зевак и оделяемых щедрою милостынею нищих до
поздней ночи стояла у сквозной ограды ее дома, глазея во двор и оглашая
криком и рукоплесканиями пышные, с кавалькадами, выезды княжны.
Я выздоровел и лично видел, как снова, то в красивых экипажах, то
верхом на бешеных скакунах, она носилась по площадям и улицам, по-прежнему
беспечна, нарядна и весела. Я невольно радовался за бедную, которой, как
женщине, через меня была оказана такая поддержка. Одно было досадно:
приставленный мне в помощь Христенек начинал намекать как бы на недоверие
графа ко мне.
Рим заговорил о красивой гостье, как о ней говорили Венеция и
изменившая, под конец даже ей враждебная, Рагуза. Христенек проведал, что
банкир Дженкинс отсчитал ей, от имени графа Орлова, десять тысяч
червонцев. Ожившая красавица мотала полученные деньги с безумною
расточительностью, не помышляя, что им когда-нибудь настанет конец.
Однажды и я был приглашен на ее вечер. Княжна казалась пышным солнцем
среди окружающих ее звезд. Она играла на арфе с таким чувством, что я был
глубоко тронут. Об отъезде, однако, не объяснила, а лишь мимоходом
сказала:
- Будьте покойны, все устроится.
По совету Христенека, дня через два, я письменно напомнил княжне о
графе. Ответа долго не было. Мы терялись в догадках; но вот однажды мне
подали от нее записку с приглашением на свидание в церковь
Санта-Мария-делли-Анджели.
Был вечер. Я тихо вошел в полуосвещенную, пропитанную запахом ладана
церковь. Свечи у икон кое-где мерцали. Таинственная тишина наполняла
пустынный сумрак колонн и молелен. В наиболее уединенном месте, скрытая
выступом боковой молельни, с книжкой в руке, стояла в бархатной, модной
накидке, под вуалью, стройная, худощавая особа. Я узнал княжну.
- Желание добра и всех благ моему отечеству, России, и всем моим
будущим подданным, - сказала она, склоняясь над молитвенником, - во мне
так сильно, что я решилась и принимаю приглашение графа. Прежде он меня
пугал, я ему не верила, теперь верю. Видите, я сдержала слово: моим
друзьям я объявила, что покидаю свет и навсегда уезжаю в отдаленный
монастырь, где постригусь... Вам скажу другое.
Она помедлила, как бы собираясь с силами.
- Завтра я еду, - произнесла она с некоторою торжественностью, - только
не в монастырь, а с вами к графу Орлову. Вы не предадите меня, не измените
мне?
Я молча поклонился. Что я мог ей ответить - я, верный слуга государыни?
Взор княжны пылал восторгом, надеждами; в нем не было колебаний и
сомнений: передо мной стояла глубоко убежденная женщина, жалость к которой
невольно охватывала меня.
- Итак, до завтра! в путь...
"Ну, слава богу! - подумал я. - Граф теперь ее отговорит, устроит ее".
Она крепко сжала мне руку, хотела еще что-то сказать и быстро вышла. Я
также направился к порогу церкви. От урны с святой водой отделилась другая
женщина. Она преградила мне дорогу. Я узнал в ней особу в черном, ходившую
в дом Жуяни.
- Концов! - шепнула она с негодованием, по-русски, отталкивая меня в
сторону, за колонны. - Вы... вы предатель?
- Как можете вы так говорить? Кто вы? - спросил я. - Если вы русская,
назовите себя.
- Вам дела нет до моего имени; но вы в заговоре против этой особы...
уговорили ее ехать... ее тянут в западню, - шептала, по-русски, в волнении
незнакомка, сжимая мне руку. - Клянитесь... или вы изверг, такой же
злодей, как те, что научили погубить другого, такого же неповинного... в
Шлиссельбурге...
Мне вспомнились рассказы бабушки о кровавой драме Мировича.
- Успокойтесь, - сказал я, - перед вами честный человек, офицер... я
исполняю свой долг и убежден, что княжну ожидает только улучшение ее
судьбы.
Незнакомка молча указала мне на образ богоматери.
- Повторяю, - прошептал я, - княжна в безопасности; ее доля переменится
к лучшему.
Она выпустила мою руку, склонилась и тихо вышла из церкви.
Я долго следил за нею глазами, стараясь угадать, кто она и почему
принимает такое участие в княжне.
12
Было двенадцатое февраля. День стоял особенно сиверкий и прохладный,
хотя светлый. Княжна поместилась со свитой и слугами в несколько экипажей.
У церкви Сан-Карло она раздала нищим богатую милостыню и, провожаемая
толпой артистов и знати, среди гама и криков народа, бежавшего за нею и
махавшего шляпами, направилась к выезду из Рима. Прописавшись в городских
воротах под именем графини Селинской, она выехала на Флорентийскую дорогу.
Я поскакал вперед, Христенек следом за нею.
Шестнадцатого февраля княжна приехала в Болонью. Графа не было в этом
городе; он ее ожидал в своем, более уединенном, пизанском палаццо. Шумный
поезд и толпа слуг княжны, в несколько десятков человек, озадачили графа.
Он, впрочем, принял гостью отменно ласково и почтительно, отвел ей невдали
от себя приличное помещение, окружив ее всеми удобствами и относясь к ней
точно верноподданный, при посторонних перед нею даже не садился.
Наступили дивные дела. О чем граф говорил с княжной и какие повел
относительно нее негоции, про то никому не было известно. Мы угадали
только, и весьма скоро, что тут оказалась азартная игра в любовь.
И действительно, княжна вскорости поселилась в графской квартире; ее
свита и слуги остались в ближних домах. Христенек, с приездом княжны,
стал, видимо, меня оттирать и, точно вся удача была делом его рук,
выдвигался вперед. Я этим с гордостью и презрением пренебрег, так как граф
не мог не видеть, что лишь моему влиянию был обязан приездом сюда княжны.
Разнесся слух, что Алексей Григорьевич подарил княжне разные вещи, в
том числе медальон со своим миниатюрным, на кости портретом, осыпанный
дорогими камнями, и что с ее появлением даже покинул свою любимую дотоле
фаворитку, красивейшую и премилую госпожу, жену богача Александра Львовича
Давыдова, урожденную также Орлову.
Сомнения не было - новая очаровательница полонила сердце графа, нашего
исполина. Лев влюбился в легкокрылую бабочку. Ослепленный ею, граф даже не
стеснялся: ездил с нею открыто везде - на гулянье, в оперу, в церковь.
Княжна удостоила призывать и меня; расспрашивала о том, о сем и
подтвердила, что доверяет мне больше всех. Граф меня осыпал любезностями.
Христенек, видя снова мое предпочтение, пустился на хитрости. Хитрый грек
стал жаловаться, что княжна его обидела невниманием в Риме, что он с этим
не может помириться, и она, с позволения графа, поднесла ему патент на
полковничий чин. Меня обошли. Я снес и эту выходку, видя довольство мною
графа и княжны, чему вскоре увидел доказательство.
- Ну, Концов, - сказал мне однажды граф, - честь тебе и хвала, что ты
дал мне случай угодить такой особе. Надо ей и на будущее устроить
спокойное и безбедное житье. Не правда ли, что за прелесть! какой живой,
обворожительный ум! Скажу откровенно, хоть бы жениться, бросить холостой
удел...
- Что же, ваше графское сиятельство, - отвечал я, - за чем дело стало?
- Упирается, братец, говорит - соглашусь, когда буду на своем месте.
- То есть, как, извините, на своем?
- Не понимаешь?.. Когда будет в России, дома - ну, когда государыня
смилуется и удостоит признать ее права.
- И в том есть надежда?
Орлов задумался.
- Полагаю, - сказал он, - дело возможное, только не повредили бы ей
здешние друзья... Сильно следят тут за нею эти поляки и всякое иезуитство;
еще, пожалуй, окормят нас, застрелят или попадешь где в переулке под
наемный кинжал. Нужная для их смут особа...
Глаза графа смотрели тревожно; его открытое, смелое и умное лицо,
видимо, было смущено. Сердечная страсть, как бы против его воли, ясно
сказывалась в дрожании голоса и в каждом его слове.
Прошел день. Граф не расставался с гостьей.
- Вот беда, ума не приложу, - сказал он как-то, позвав меня, - бьюсь,
бьюсь, не слушает... Если бы нашелся пособник, если бы кто ее уговорил...
- В чем? - спросил я.
- Тайно обвенчаться и бежать.
- С кем?
- Со мной...
- Что вы, ваше сиятельство? Куда?
- Хоть на край света... Да, кстати, уговори ее не носить при себе
пистолетов; она чуть на днях в запальчивости не убила свою служанку
Франциску...
Произнеся такое признание, атлетический, красивейший из смертных
богатырь граф стоял с краской в лице и с опущенными, как у влюбленного
юноши, глазами, робко ожидая моего приговора. Что было ответить? Я в
смущении промолчал, но и здесь, как и во всем и всегда, решил остаться его
преданным и покорнейшим слугою. Дело шло о свадьбе, что же тут дурного?
Женясь на ней, граф шел на зов сердца, а вместе выигрывал и в положении:
роднясь с царскою кровью, обращал претендентку в скромную графиню Орлову.
...Прерываю рассказ, обращаясь к действительности, к бедному нашему
фрегату. Боже, что за ужас! Истерзанный бурею "Северный орел" пять суток
уносился течением неизвестно куда. Тщетно производили вычисления, промеры.
Сегодня, с рассветом, мы прошли за Испанией, невдали от африканских
берегов, мимо каких-то диких каменистых островов. Давали знаки. В тумане
нас никто не заметил. Днем я, отбыв свою очередь, стоял на вахте.
Нестерпимый, знойный береговой ветер и безбрежная ширь взволнованного,
рокочущего между скал моря, корабль без мачт и руля, общее отчаяние и ни
малейшей надежды спастись - вот что было перед глазами. Первый подводный
камень - и все мы идем ко дну.
Ирен, далекая, ненаглядная изменница! Видишь ли ты мучения отверженного
тобой, бесславно гибнущего изгнанника?
...Ночь. Снова тишина. Я опять в каюте. Господь-вседержитель! дай силы
пережить хотя бы еще сутки, дописать начатое.
13
Истомленная команда уснула. Бодрствуют одни часовые да я.
Приступаю к изложению тягчайшего испытания жизни. Оно-то, это
испытание, и составляет главнейший предлог настоящей исповеди, - да
прочтутся эти строки тою, по чьей вине я скитаюсь на чужбине, а через то
невольно помог совершиться деянию, назначенному мне быть в вечный суд и
укор.
Это было в Болонье, куда переехал граф.
Княжна пожелала меня видеть, ласково попросила сесть и села сама. Вижу
- опять у нее на щеках багровые пятна, глаза горят и вся она как бы вне
себя.
- Лейтенант, я вам по тайности сообщу одно дело, - сказала она,
оглядываясь.
- Слушаю, ваша светлость, можете во всем на меня положиться, - ответил
я.
- Граф уезжает завтра утром в Ливорно. Слышали вы это?
- Знаю, - ответил я.
- Там, видите ли, произошла ссора и драка англичан-матросов с русскими,
и графа туда приглашает его приятель, английский консул Дик.
- Что же, - произнес я, - дело пустое, скоро уладится, и граф
возвратится.
- Он меня зовет с собой... Что если я не соглашусь и с ним не поеду? -
спросила княжна. - Как вы думаете? он не бросит меня, как другие, не
скроется навсегда?
- Помилуйте, - ответил я, исполняя мысли графа, - это простая прогулка;
отчего бы вам и в самом деле не поехать с графом? Погода отменная, приятно
провести вместе такой вояж.
- Да, - ответила она задумчиво, - хотелось бы и мне взглянуть на этот
город и на ваш флот; граф так хвалит родных моряков.
- И прекрасно, за чем же дело стало? - сказал я, размышляя: "Да! задело
графа за ретивое, не хочет с нею расстаться и на малый срок".
- И еще одно, - произнесла княжна, собираясь с мыслями.
Вижу, в ее глазах слезы, губы вздрагивают; она глядит на меня и будто
меня не видит.
- Слушайте! - проговорила она, схватывая меня за руку. - Вы - честный
человек... граф мне сделал предложение, сватается за меня... что вы
скажете?
Я почтительно встал.
- От всего сердца поздравляю, - искренне ответил я, с поклоном, - ваши
достоинства победили, удивительного нет.
- Не обманет он меня? Не предаст? - заговорила княжна вполголоса, опять
оглядываясь, а губы, вижу, белые и вся вне себя. - Скажите мне правду,
заклинаю вас, молю!.. Видите, я по вашему совету уже не ношу оружия, оно
обижало его...
Мне пришло в голову, что в эту поездку граф мог решиться обвенчаться с
нею.
- Помилуйте, ваша светлость, - сказал я и вечно буду помнить это мною
сказанное роковое слово, - чего опасаетесь? Да граф в вас до безумия
влюблен, мне это хорошо известно; он спит и видит, в мыслях помутился,
даже хотел с вами бежать.
- Так это истина? Клянитесь вашею матерью, отцом, - произнесла она,
стискивая мне руку.
- Как перед богом! Сам от него наедине слышал: он удостоил меня
откровенности... А между тем, что я для него? Мелкий подчиненный,
ничтожество... Он так искренне говорил...
Княжна устремила взгляд на походный, висевший в ее комнате образок
спаса в терновом венке и несколько мгновений оставалась в неподвижности,
как бы горячо и усердно молясь.
- Смелые только и живут! - произнесла она, вставая и выпрямляясь. - Как
жену, он не предаст меня, не может предать... я еду... но помните, даром
не отдам свободы и сердца... чему быть, то сбудется на днях...
Я от души вновь поздравил княжну.
- Еще слово, Концов, - остановила она меня, - скажите, да так же, как
перед богом, по совести, действительно ли это тот Орлов, который помог
вашей императрице взойти на престол?
- Он самый.
- Молодец, герой! - одушевленно вскрикнула княжна. - Эввива! [да
здравствует! (ит.)] Отважный Сид, Баярд! Божья искра дает таким смелость и
величие души.
Я ушел, полный радости за исход дела, хотя тайная мысль шевельнулась во
мне:
"А знает ли княжна о другом, последующем подвиге графа? И почему я не
сказал ей об этом его тяжком, ничем не замолимом, черном грехе?"
Я исполнял долг службы, волю начальства, но вместе жалел эту женщину.
Тяжелые сомнения охватили меня, не дали в ту ночь спокойно спать.
"Долг долгом, а что если?.. Пойти утром, - шептал мне внутренний голос,
- предупредить ее... время не ушло; пусть лучше и строже все обдумает и
сама решит".
Чуть взошло солнце, я оделся и поспешил к дому графа. У крыльца
толпился народ, подъезжали запряженные экипажи. Я протискался сквозь
толпу. Граф с княжной уже сидел в коляске; в другом экипаже был Христенек,
в третьем - часть прислуги.
- Садись, Концов, тебя только ждали! - крикнул граф.
Я бессознательно сел в экипаж к Христенеку. Поезд двинулся. Утро, после
небольшого дождя, было светлое, тихое.
- Что видите вы во всем этом? - спросил меня Христенек, когда выехали.
- В чем?
- Да этот-то вояж?
- Не знаю и знать не смею, - ответил я.
- Завтра быть парочке молодых, - улыбнулся он, - обвенчаются.
- Но где же церковь?
- А флотская на что? Взойдут на адмиральский корабль, там живо их и
повенчают. Для того, видно, она и согласилась туда ехать...
- Так это верно?
- Еще бы, ужели не видите?.. Граф - точно на крыльях; трудно было
верить, а из сказки выходит быль.
В Ливорно графа Орлова встретил командир нашей эскадры, адмирал Самуил
Карлович Грейг. Ездили потом граф и княжна с визитами к нему и к консулу
Дику, катались с консулом, его женой и всею компанией в окрестностях и
совершили прогулку в катерах по морю, с музыкой, везде провожаемые
любопытною, гонявшеюся за ними толпой.
Вечером, во второй день пребывания в Ливорно, граф с княжной были в
опере. Когда они возвратились, я из сеней отведенного графу роскошного
приморского палаццо приметил сходившего с графского крыльца другого
проныру, тоже грека нашей службы, Осипа Михайловича Рибаса, или де Рибаса.
Этот был тоже вроде Христенека, черен, как жук, но выше ростом и менее
подвижен. Их у нас так и звали: жук и жуколица. Де Рибас, как я узнал, еще
ранее меня и Христенека, ездил с разведками о княжне в Венецию.
- Прощай, поп, - засмеялся граф в окно де Рибасу, - не забудь только
ризы...
"Риза... и почему поп?" - терялся я в догадках, стоя у мраморной
колоннады крыльца, с которого был великолепный вид на голубое, безбрежное
море и эскадру.
14
Двадцать первого февраля была особенно приятная, почти летняя погода. В
небесах ни облачка, на море тихо и везде как-то празднично радостно.
У английского консула для графа и его спутницы был дружеский завтрак.
Княжна явилась туда богато и со вкусом наряжена, бойка и весела. Куда
делась хвороба: щебетала с прочими гостями, гуляла по эстраде, украшенной
цветами, смеялась и беспечно шутила. Все обходились с ней вежливо и с
отменным вниманием. Граф Алексей Григорьевич, услуживая спутнице, то
подавал ей веер и перчатки, то заботливо брал у слуг и подносил ей
прохладительное. Мы видели: он не спускал с очаровательницы влюбленных,
потерянных глаз. И она как бы переродилась, поздоровела; куда делся ее
болезненный вид! Ее рыцарь, укрощенный лев, был у ее ног.
- Каков наш селадон, - шепнул Христенек, поглядывая на меня. - Как на
покое-то, на чесменских лаврах, не пропускает герой иных побед!
Адмирал Грейг, по природе угрюмый, сосредоточенный и важный, был
несколько рассеян, сидел с опущенными глазами и, как бы не примечая
никого, более молчал. Кто-то взглянул в окно. Оттуда было видно море и
выстроившаяся в отдалении русская флотилия. Дамы заговорили о приятности
прогулки на парусах.
- Когда же, граф, покажете ваши корабли? - спросила княжна. - В
Чивитта-Веккии вы устроили примерное сражение под Чесмой, осчастливили
других, не удостоите ли и нас?
- Все готово! - ответил, вставая и почтительно кланяясь, Орлов.
Общество двинулось к морю.
Мужчины и дамы спустились на берег. Граф Алексей Григорьевич был
особенно почтителен к княжне. Он накинул ей на плечи шаль, взял из рук
слуги ее зонтик и, развернув его над нею, шел рядом с ней, осыпая ее
нежно-страстными признаниями. Стоявшие у берега зрители, любуясь его
генеральским, темно-зеленым, с красными отворотами, раззолоченным мундиром
и величественною осанкой, кричали "виват" и шептали:
- Вот парочка!
Все уселись в поданные шлюпки и катера; с княжной в раззолоченный,
по-царски убранный катер поместились адмиральша Грейг и консульша Дик;
граф сел с адмиралом, а мы - свитские - с слугами княжны.
Катера направились к флотилии. Эскадра встретила нас с особою
пышностью: везде были флаги, офицеры на палубах стояли в парадных
мундирах, матросы - на мачтах и реях. На всех судах заиграла приятная
музыка. Волны слегка колыхались. Дальний берег был усыпан
любопытствующими.
С адмиральского корабля "Три иерарха" спустили разукрашенное кресло, и
в нем подняли с катера княжну, а за нею и прочих дам. Мы взошли по трапу.
Едва дамы ступили на борт, со всех сторон раздалось дружное "ура" и
загремела пушечная пальба. Зрелище было торжественное. Народ, покрывавший
улицы и набережную, в радости махал шляпами и платками. Все ждали, что
Орлов и здесь произведет маневры с сожжением, для примера, негодного
корабля. Множество зрительных труб было на нас направлено с берега.
Десятки шлюпок с публикой стали отчаливать и подходили к судам.
На корабле "Три иерарха" была особая суета. Адмиральская прислуга
возилась с угощением, нося на палубу вина, сласти и плоды. Потчевали и
нас. В кают-компании начались танцы. Молодежь с дамами усердно танцевала
контрданс и котильон. Адмиральша и консульша особенно ухаживали за
княжной.
Вскоре дам пригласили в особую каюту. За ними, разговаривая друг с
другом, сошли туда же граф и адмирал. Последний был как бы не по себе и
несколько сумрачен.
- Будут венчать графа и княжну, - сказал кто-то из офицеров вполголоса
товарищу.
Я обомлел.
- Почему же здесь? - спросил тот, кому это было сказано. - Что за
таинственность и поспешность?
- Русской церкви нет ближе; адмирал уступил корабельную - княжна потому
и приехала в Ливорно и на этот корабль.
Спустя некоторое время, по особому зову, под палубу спустились кое-кто
из свитских, в том числе и молча переглянувшиеся, оба грека нашей службы,
пронырливые и ловкие Рибас и Христенек. Мне при этом почему-то вспомнились
загадочные слова графа Рибасу: "поп и риза". Духовенства на корабле, между
тем, не было видно.
Палуба несколько опустела. Офицеры ходили, весело беседуя и наводя
лорнеты на публику в шлюпках. Музыка на корме играла веселый марш, потом
арию из какой-то оперы.
Под палубой, между тем, произошло нечто доныне в точности не известное.
Одни после утверждали, что за угощением была только вновь открыто
провозглашена помолвка графа и княжны и все при этом торжественно пили за
здравие жениха и невесты. Другие чуть не клятвенно утверждали, будто в
особой каюте для вида и в исполнение слова, данного княжне, совершилось
самое венчание ее и графа и что роли иерея и дьякона при этом кощунственно
играли, переряженные в церковные флотские одежды, Христенек и Рибас,
первый был дьяконом, а второй - попом.
Но я забегаю вперед. Надо возвратиться на палубу "Трех иерархов".
Нет сил, сердце надрывается и перо падает из рук при мысли о том, что я
здесь вскоре увидел. И где бы я ни был, останусь ли чудом господним жив
или погибну в безднах волн, воспоминание об этом не умрет во мне до
последнего вздоха.
Палуба оживилась. Все, бывшие в каюте, снова взошли на палубу,
разместились говорливыми кучками по бортам и на рубке. Слышались остроты,
смех. Слуги разносили прохладительное и вино.
Княжна сидела у борта. Поднимался ветер, свежело. Она знаком головы
ласково подозвала меня к себе. Я ей помог надеть мантилью.
- Ввек не забуду! - шептала она, с восторженною, блаженною улыбкой
горячо пожимая мне руку. - Вы сдержали слово; сон сбывается, я буду скоро
в России, а там, отчего не надеяться?.. Провозгласят и будущую царицу
Елисавету Вторую... Век чудес! Чем была давно ли сама нынешняя
императрица?
Меня поразили эти слова. Я промолчал, смущенный безумным бредом
ослепленной женщины.
С "Трех иерархов" в это время дали знак особым флагом. Раздались новые
пушечные салюты. Загремело "ура". На всех кораблях опять заиграли
оркестры.
Эскадра начала маневры.
Восхищенная общим вниманием будущих подданных, княжна, облокотясь о
борт, стояла в приятной задумчивости, следя взглядом за сигнальными дымами
выстрелов и за начавшимся движением кораблей. Как теперь, вижу ее в
голубой бархатной мантилье, в черной соломенной шляпке и с белым зонтиком
в руке.
Забылся при этом и я, рассуждая:
"Да, дело сделано! граф нашел подругу жизни, сумеет ее наставить и,
вразумив, поспешит с нею к стопам милосердной императрицы".
15
- Ваши шпаги, господа! - раздался вдруг поблизости от меня громкий,
настойчивый голос.
Я оглянулся.
Капитан гвардии Литвинов обращался поочередно к адъютантам и к прочей
свите графа, отбирая у всех шпаги. Вооруженные матросы наполняли всю
палубу. Адмирала Грейга, его жены и консульши уже здесь не было. Я в
изумлении, вслед за другими, также подал капитану шпагу.
Княжна, заслышав бряцание ружей и говор, быстро обернулась. Ее лицо
было бледно. Она мигом все поняла.
- Что это значит? - спросила она по-французски.
- По именному повелению ее императорского величества вы арестованы! -
ответил ей на том же языке капитан.
- Насилие? - вскрикнула княжна. - На помощь!.. сюда!
Она бросилась к трапу, протискиваясь слабыми руками сквозь сомкнутый
военный строй. Загорелые хмурые лица матросов удивленно и молча смотрели
на нее.
Литвинов заступил ей дорогу.
- Нельзя, - сказал он, - успокойтесь.
- Вероломство! Проклятие! - бешено проговорила она. - Так поступать с
женщиной, с прирожденной вашей княжной! слышите ли? дайте дорогу! -
кричала она солдатам по-французски. - Где граф Орлов? позовите, ведите
его... вы ответите за все!
- Граф, по приказанию государыни и адмирала, также задержан, - ответил
ей, вежливо кланяясь, Литвинов, - он арестован, как и вы...
Княжна громко вскрикнула, отступила... Ее гаснущий взор заметил меня в
стороне. Он с укоризной, как нож, скользнул по моему сердцу, как бы
говоря: "Ты виновник, ты погубил меня..." Она пошатнулась и упала без
чувств.
Матросы снесли ее в каюту.
Прислуга княжны, кроме горничной, оставленной при ней, была также
арестована и, под строгим надзором, перевезена на другой корабль.
Потрясенный до глубины души всем, что произошло на моих глазах, я вне
себя опомнился в какой-то полутемной корабельной каморке. Поднял голову и
вижу, что взаперти со мной, под караулом, сидит и сам главный предатель,
Христенек. Это меня непомерно удивило. Мой товарищ сидел, впрочем,
спокойно. Развалясь и доедая что-то прихваченное из сластей, он изредка
поглядывал на нашу затворенную дверь.
- Удивляетесь? - спросил он меня. - Не правда ли, ведь чудеса?
- Да, есть чему подивиться, - ответил я, насилу одолевая к нему
отвращение.
- Иначе было нельзя, - сказал он.
- Почему?
- Только приманка брака и соблазнила эту искательницу приключений.
- Но для чего было играть чувствами, сердцем! - "проговорил я, не
стерпев.
- Иначе ее не заманили бы на флот.
- Были другие способы, - возразил я. - Мне известно, граф клятвенно
признавался ей в любви, а, став его женою, она и без того охотно
доверилась бы нашей эскадре.
- Эх, любезный Концов, - простота! - проговорил с улыбкой грек. -
Ужели, извините, ранее не угадали? Да в то именно время, когда граф играл
с княжной в самые нежные амуры, я, под его диктант и от его имени, писал
государыне, что здесь, для уловления этой авантюрьеры, решились на все -
хоть, без дальнейших слов, камень ей на шею да в омут.
- Что же вы и впрямь ее не утопили? - смело воскликнул я, не помня, что
говорю. - Это не в пример было бы лучше для обманутой, несчастной,
чахоточной...
- Проживет еще, - сказал Христенек. - Повелено схватить ловко, без
шума; в точности и исполнили.
Я с негодованием слушал эти холодные, жесткие слова. Издевательство
наглого грека выводило меня из себя.
- Ну полно, друг, - произнес Христенек, - успокойте рыцарские свои
чувства, все пустяки! В наше время, помните, главное - отвага и в самой
дерзости умная в ловкая острота. Ты успел - могуч и богат; не успел -
бедность или того хуже - Сибирь. Вставайте-ка лучше, разве не видите?
пора...
Подняв голову, я увидел, что наша каморка уже отперта и за дверью,
улыбаясь, гурьбой стояли, подгулявшие и веселые, прочие моряки.
Меня и грека позвали в капитанскую. Там красовалась батарея вин,
дымились трубки, кипел пунш. Нас заставили выпить и отпустили на берег.
Граф, как я узнал, в это время был с адмиралом у консула. Там они
обсуждали свои дальнейшие действия.
Настал вечер. Улицы Ливорно шумели негодующею, взволнованною толпой.
Русские жались по квартирам. Я бессознательно схватил шляпу и плащ, прошел
окольными переулками за город и оттуда на взморье.
16
Я упал на берег. Боже, какая казнь! Слезы меня душили. Я ненавидел,
проклинал весь мир.
"Как, - мыслил я, - совершилось такое безбожное, вопиющее дело! и я во
всем этом был соучастник, пособник?"
Я дрожал от негодования и бешенства, с ужасом вспоминая и перебирая в
уме все возмутительные подробности и мелочи, весь адский расчет и
предательство того, кому я был так предан и кто не постыдился играть
священнейшим чувством - любовью. Мне представилась в эти минуты бедная,
всеми обманутая, убитая горем женщина. Я ее вообразил себе душевно
истерзанною, в тюрьме, может быть, в цепях, под охраной грубых солдат.
"И в какое время это сделалось? - мыслил я. - Когда так нежданно все ей
улыбалось, исполнялись все ее золотые, несбыточные грезы и мечты. Она,
тайная дочь бывшей императрицы, увидела наконец у своих ног первого
сановника новой государыни. С флота неслись приветственные клики, пальба.
Что она должна была чувствовать, что пережить?"
Из-под скалы, где я лежал, мне рыл виден закат солнца, золотившего
последним блеском холмы, верхи городских церквей и чуть видные в море
очертания кораблей.
- Позор, позор! - шептал я себе. - Граф Орлов навек запятнал себя
новым, еще более черным делом. Ни чесменские, ни другие лавры не укроют
его отныне перед людским и божьим судом. А с ним, по заслуге, ответим и
все мы, его пособники в этом поступке.
Отчаянье и скорбь во мне были так сильны, что я готов был лишить себя
жизни.
"Нет, кайся, всю жизнь кайся! - твердил во мне внутренний голос. - Ищи
искупить свой тяжкий грех".
С адмиральского корабля прозвучал пушечный выстрел. С прочих, более
близких, судов послышались звуки зоревой музыки. Там молились. Море
одевалось сумраком. У брандвахты и по берегу зажигались сторожевые огни.
Я встал и, еле двигая ноги, побрел в город. Там меня ожидал ординарец
графа. Я пошел за ним.
- Ну, Концов, признайся, удивлен? - спросил, встретив меня, Алексей
Григорьевич.
Речь отказывалась мне служить. Да и что я мог ему ответить. Этот,
наделенный всеми благами жизни, богатырь, этот лихач и умница, осыпанный
почестями сановник, еще недавно мой кумир, был теперь мне противен и
невыносим.
- Ты думаешь, я не помню, забыл? - продолжал он, как бы избегая на меня
глядеть. - Ведь главнейше я тебе во всем обязан... Не будь тебя и ее веры
в твое участие, не так бы легко сдалась пташка...
Слова графа добивали меня. Я стоял ошеломленный, растерянный.
- Может быть, тебе неизвестно, - как бы в утешение мне сказал граф, -
успокойся... из Петербурга, насчет этой дерзкой, всклепавшей на себя
несбыточное имя и природу, пришел несомненный приказ: схватить и доставить
ее туда во что бы то ни стало. Теперь понял?
Я в смущении продолжал молчать.
- Самозванка в наших руках, - закончил граф, - воля монаршая соблюдена,
и арестантку вскорости повезут на север. Будет немало розысков, докопаются
до главных корней... Это дело не одних чужих рук; замешан кое-кто и из
наших вояжиров. В бумагах этой лгуньи оказались весьма знакомые почерки...
"Ты радуешься, будут новые аресты, розыски! - подумал я. - А что сам-то
сделал, безжалостный, каменный человек?"
- Что же ты молчишь? - спросил граф.
- Город волнуется, - ответил я, - сходбища, крики, угрозы. Берегитесь,
граф, - прибавил я, не преодолевая отвращения к нему. - Это не Россия...
пырнут, как раз.
- А ты вот что, милый, - нахмурился граф, - кто тронет тебя или кого
другого из наших и станет грозить, укажи только на море... семьсот пушек,
братец, прямо оттуда глядят! Махну им, будет здесь гладко и чисто. Так
всякому и скажи! А я их не боюсь...
"Хвастун!" - подумал я, холодея от злобы, и ушел от графа молча, даже
не поклонившись ему.
17
Прошло еще несколько тяжелых, невыносимых дней. Ливорнцы,
действительно, шумели и стали грозить открытым насилием. Негодующая чернь
с утра до ночи стояла перед двором графа, изредка кидая в ворота камнями.
Графа охранял сильный отряд матросов. Лодки, наполненные дамами и знатными
горожанами, то и дело отплывали из гавани. Они сновали вкруг наших
кораблей, ожидая, не увидят ли где в окно несчастную пленницу?
Меня посылали на "Трех иерархов". Граф поручал отвезти туда письмо и
пачку французских книг. После я узнал, что это была посылка княжне.
Возвращаясь в город, я вдруг услышал крик, оглянулся с лодки и замер: в
открытом окне "Трех иерархов" виднелось припавшее к решетке бледное лицо,
и чья-то рука мне махала платком. Я также подал знак рукой. Был ли он, в
плеске волн, замечен с корабля - не знаю.
Матросы усердно ложились на весла. С моря дул свежий ветер. Лодка
быстро неслась, ныряя по расходившимся волнам.
Прошел слух, что эскадра на днях снимается. Куда было ее назначение,
никто не знал. Я собирался разведать, останусь ли при штабе графа, и
только что взялся за шляпу, в комнату кто-то вошел. Оглянулся - у порога
стояла черная фигура. Я разглядел в ней русскую незнакомку церкви
Санта-Мария. Примятый и запыленный наряд показывал, что она недавно с
дороги.
- Узнали? - спросила она, откидывая с головы вуаль, причем ее
золотистые, кудрявые волосы оказались еще более седы.
- Что вам угодно? - спросил я.
- Так-то вы ручались и уверяли? - произнесла она, подступая ко мне. -
Где же ваши уверения, что вы честный человек?
- Выслушайте меня... я не виноват, - начал я.
- Изверги, злодеи! - вскрикнула она. - Устроили западню, заманили,
сгубили бедную и думают, что это так им пройдет. Вы покойны? Ошибаетесь -
час расплаты близок, он настанет...
Она так приступала ко мне, что я подался в угол, к открытому окну. Окно
было в нижнем ярусе дома и выходило в сад. Я обрадовался, приметив, что в
саду в это время не было никого. Шум мог привлечь любопытных и повредил бы
незнакомке, которой посещение мне было непонятно и разубедить которую, как
мне казалось, было трудно.
- Вы не виноваты? - спросила она. - Не виноваты?
- Да, я действовал честно! Вы увидите, я докажу...
- Отвечайте... Вы советовали княжне ехать? Убеждали ее?
- Убеждал...
- Говорили ей о возможности брака с Орловым? Не прибегайте к уверткам,
слышите ли, мне нужен прямой ответ! - твердила эта женщина, в крайнем
волнении и вся трясясь.
- Брак мне был заявлен самим графом, он клятвенно уверял.
- А, вероломные предатели! Смерть тебе! - неистово вскрикнула
незнакомка, взмахнув при этом рукой.
Я не успел отшатнуться. В упор грянул выстрел. Клуб дыма заслонил мне
лицо. Я рванулся, схватил безумную за руку. Она, с искаженным от гнева
лицом, отбиваясь, выстрелила еще раз, и, к счастью, также неудачно. Отняв
у нее пистолет, я выкинул его в сад. Сбежалась прислуга, стали стучать в
дверь прихожей. Я бросился туда и, через силу погорая волнение, сказал,
что разряжал в окно пистолет и что не произошло ничего опасного. Меня
оставили, недоверчиво поглядывая на меня.
Замкнув дверь прихожей, я возвратился к незнакомке. Я был в неописанном
состоянии.
- Ах, ах! - твердил я. - Что вы сделали, на что решились! И за что, за
что?
Гостья, припав к столу головой, в беспамятстве рыдала. Я прошелся по
комнате и невольно взглянул в зеркало: на мне не было лица, я себя не
узнал.
- Слушайте же, - проговорил я наконец гостье, не перестававшей плакать,
- вы должны знать, что я сам стал жертвой возмутительного обмана.
И я начал рассказ.
- Вы видите, - сказал я, кончив, - господь смилостивился, я жив...
Объяснитесь же и вы...
Незнакомка долго не могла выговорить ни слова. Дав ей напиться, я
предложил ей выйти в сад. Здесь к ней возвратилась речь. Раза два она
несмело взглядывала на меня, как бы моля о снисхождении, наконец также
заговорила.
- Моя история более печальна, - сказала она со слезами, когда мы прошли
несколько дорожек и сели, - но я так перед вами виновата, так, - прибавила
она, закрыв лицо руками, - вы никогда не простите меня.
- Успокойтесь, - произнес я, мало-помалу придя в себя. - Я готов, я
забуду... все от бога, все в его власти.
Незнакомка обратила ко мне бледное, убитое лицо, схватила меня за руку
и опять зарыдала.
- Вы так великодушны, - прошептала она, - слышали ли о судьбе Мировича?
- Слышал.
- Я - виновница его покушения... Я его бывшая невеста, Поликсена
Пчелкина.
Я остолбенел... Все подробности дела Мировича, слышанные мною десять
лет назад от покойной...
