Григорий Данилевский. Княжна Тараканова
страница №4
...осень писал за море, хвалил всходы и каков был роствсякого злака; а что вышло? Сказано: не по рости, а по зерни.
- Верно говорить изволите, - отвечал, вздыхая, Терентьич.
- Вот хоть бы и о прочих делах, - продолжал граф. - Много у меня
всякого разъезду и ко мне приезду; а веришь ли, ничего, как прежде, не
знаю. Был Филя в силе, все в други к нему валили... а теперь...
Граф смолкал и задумывался.
"Ишь ты, - мыслил, глядя на него, Кабанов, - при этакой силе и
богатстве - обходят".
- Да, братец, - говорил Орлов. - Тяжкие пришли времена, разом попал
промеж двух жерновов; служба кончена, более в ней не нуждаются, а дома...
скука...
- Золото, граф, огнем искушается, - отвечал Терентьич, - человек -
напастями. И не вспыхнуть дровам без подтопки... а я вам подтопочку могу
подыскать...
- Какую?
- Женитесь, ваше сиятельство.
- Ну, это ты, Кабанов, ври другим, а не мне, - отвечал Чесменский,
вспоминая недавний совет о том же предмете Концова.
25
Судьба Таракановой, между тем, не улучшилась, Московские празднества в
честь мира с Турцией заставили о ней на некоторое время позабыть. После их
окончания ей предложили новые обвинительные статьи и новые вопросные
пункты. Был призван и напущен на нее сам Шешковский. Допросы усилились.
Добиваемая болезнью и нравственными муками, в тяжелой, непривычной
обстановке и в присутствии бессменных часовых, она с каждым днем чахла и
таяла. Были часы, когда ждали ее немедленной кончины.
После одного из таких дней арестантка схватила перо и набросала письмо
императрице.
"Исторгаясь из объятий смерти, - писала она, - молю у Ваших ног.
Спрашивают, кто я? Но разве факт рождения может для кого-либо считаться
преступлением? Днем и ночью в моей комнате мужчины. Мои страдания таковы,
что вся природа во мне содрогается Отказав в Вашем милосердии, Вы откажете
не мне одной..."
Императрица досадовала, что еще не могла оставить Москвы и лично видеть
пленницу, которая вызывала к себе то сильный ее гнев, то искреннее,
невольное, тайное сожаление.
В августе фельдмаршал Голицын опять посетил пленницу.
- Вы выдавали себя персианкой, потом родом из Аравии, черкешенкой,
наконец, нашею княжной, - сказал он ей, - уверяли, что знаете восточные
языки; мы давали ваши письмена сведущим людям - они в них ничего не
поняли. Неужели, простите, и это обман?
- Как это все глупо! - с презрительной усмешкой и сильно закашливаясь,
ответила Тараканова. - Разве персы или арабы учат своих женщин грамоте? Я
в детстве кое-чему выучилась там сама. И почему должно верить не мне, а
вашим чтецам?
Голицыну стало жаль долее, по пунктам, составленным Ушаковым,
расспрашивать эту бедную, еле дышавшую женщину.
- Послушайте, - сказал он, смигивая слезы и как бы вспомнив нечто более
важное и настоятельное, - не до споров теперь... ваши силы падают... Мне
не разрешено, - но я велю вас перевести в другое, более просторное
помещение, давать вам пищу с комендантской кухни... Не желаете ли
духовника, чтобы... понимаете... все мы во власти божьей... чтобы
приготовиться...
- К смерти, не правда ли? - перебила, качнув головой, пленница.
- Да, - ответил Голицын.
- Пришлите... вижу сама, пора...
- Кого желаете? - спросил, нагнувшись к ней, князь, - католика,
протестанта или нашей греко-российской веры?
- Я русская, - проговорила арестантка, - пришлите русского,
православного.
"Итак, кончено! - мыслила она в следующую, как и прежние, бессонную
ночь. - Мрак без рассвета, ужас без конца. Смерть... вот она близится,
скоро... быть может, завтра... а они не утомились, допрашивают..."
Пленница привстала, облокотилась об изголовье кровати.
"Но кто же я наконец? - спросила она себя, устремляя глаза на образ
спаса. - Ужели трудно дать себе отчет даже в эти, последние, быть может,
минуты? Ужели, если я не та, за какую себя считала, я не сознаюсь в том?
из-за чего? из чувства ли омерзения к ним, или из-за непомерного гнева и
мести опозоренной ими, раздавленной женщины?"
И она старалась усиленно припомнить свое прошлое, допытываясь в нем
мельчайших подробностей.
Ей представилась ее недавняя, веселая, роскошная жизнь, ряд успехов,
выезды, приемы, вечера. Придворные, дипломаты, графы, владетельные князья.
"Сколько было поклонников! - мыслила она. - Из-за чего-нибудь они
ухаживали за мною, предлагали мне свое сердце и достояние, искали моей
руки... За красоту, за уменье нравиться, за ум? Но есть много красивых и
умных, более меня ловких женщин; почему же князь Лимбургский не
безумствовал с ними, не отдавал им, как мне, своих земель и замков, не
водворял их в подаренных владениях! Почему именно ко мне льнули все эти
Радзивиллы и Потоцкие, почему искал со мною встречи могучий фаворит
бывшего русского двора Шувалов? Из-за чего меня окружали высоким, почти
благоговейным почтением, жадно расспрашивали о прошлом? Да, я отмечена
промыслом, избрана к чему-то особому, мне самой непонятному".
- Детство! в нем одном разгадка! - шептала пленница, хватаясь за
отдаленнейшие, первые свои воспоминания. - В нем одном доказательство.
Но это детство было смутно и не понятно ей самой. Ей припоминалась
глухая деревушка где-то на юге, в пустыне, большие тенистые деревья над
невысоким жильем, огород, за ним - зеленые, безбрежные поля. Добрая,
ласковая старуха ее кормила, одевала. Далее - переезд на мягко
колыхавшейся, набитой душистым сеном подводе, долгий веселый путь через
новые неоглядные поля, реки, горы и леса.
- Да кто же я, кто? - в отчаянии вскрикивала арестантка, рыдая и колотя
себя в обезумевшую, отупелую голову. - Им нужны доказательства!.. Но где
они? И что я могу прибавить к сказанному? Как могу отделить правду от
навеянного жизнью вымысла? Может ли, наконец, заброшенное, слабое,
беспомощное дитя знать о том, что от него со временем грозно потребуют
ответа даже о самом его рождении? Суд надо мною насильный, неправый. И не
мне помогать в разубеждении моих притеснителей. Пусть позорят, путают,
ловят, добивают меня. Не я виновна в моем имени, в моем рождении... Я
единственный, живой свидетель своего прошлого; других свидетелей у них
нет. Что же они злобствуют? У господа немало чудес. Ужели он в возмездие
слабой угнетаемой не явит чуда, не распахнет двери этого гроба-мешка, этой
каменной, злодейской тюрьмы!..
26
Миновали теплые осенние дни. Настал дождливый суровый ноябрь.
Отец Петр Андреев, старший священник Казанского собора, был
образованный, начитанный и еще не старый человек. Он осенью 1775 года
ожидал из Чернигова дочь брата, свою крестницу Варю. Варя выехала в
Петербург с другою, ей знакомою девушкой, имевшей надежду лично подать
просьбу государыне по какому-то важному делу.
Домишко отца Петра, с антресолями и с крыльцом на улицу, стоял в
мещанской слободке, сзади Казанского собора и боком ко двору гетмана
Разумовского. Дубы и липы обширного гетманского сада укрывали его
черепичную крышу, простирая густые, теперь безлистные ветви и над
крошечным поповским двором.
Овдовев несколько лет назад, бездетный отец Петр жил настоящим
отшельником. Его ворота были постоянно на запоре. Огромный цепной пес,
Полкан, на малейшую тревогу за калиткой поднимал нескончаемый, громкий
лай. Редкие посетители, вне церковных треб имевшие дело к священнику,
входили к нему с уличного крыльца, бывшего также все время назаперти.
Письмо племянницы обрадовало отца Петра. В нем он прочитал и нечто
необычайное. Варя писала, что соседняя с их хутором барышня, незадолго
перед тем, получила из-за границы, от неизвестного лица при письме на ее
имя, пачку исписанных листков, найденную где-то в выброшенной морем,
засмоленной бутыли.
"Милый крестный и дорогой дядюшка, простите глупому уму, - писала дяде
Варя, - прочли мы с этою барышней те бумаги и решили ехать, и едем; а к
кому было, как не к вам, направить сироту? Год назад она схоронила
родителя, а в присланных листках описано про персону такой важности, что и
сказать о том - надо подумать. Сперва барышня полагала отправить ту
присылку в Москву, прямо ее величеству, да порешили мы спроста иначе, вы,
крестный дяденька, знаете про всякие дела, всюду вхожи и везде вам
внимание и почет; как присоветуете, тому и быть. А имя барышни Ирина
Львовна, а прозвищем дочка бригадира Ракитина".
"Ветрогонки, вертухи! - заботливо качая головой, мыслил священник по
прочтении письма. - Эк, сороки, обладили какое дело... затеяли из
Чернигова в Питер, со мною советоваться... нашли с кем!.."
Каждый вечер, в сумерки, отец Петр, не зажигая свечи, любил запросто, в
домашнем подряснике, прохаживаться по гладкому, холщовому половику,
простланному вдоль комнат, от передней в приемную, до спальни, и обратно.
Он в это время подходил к горшкам гераний и других цветов, стоявших по
окнам, ощипывал на них сухие листья и сорную травку, перекладывал книги на
столах, посматривал на клетку со спящим скворцом, на киот с образами и на
теплившуюся лампадку и все думал-думал: когда, наконец, оживятся его
горницы? когда явятся вертуньи?
Гости подъехали.
Дом священника ожил и посветлел. Веселая и разбитная крестница Варюша
засыпала дядю вестями о родине, о знакомых и о путевых приключениях.
Слушая ее, отец Петр думал:
"Давно ли ее привозили сюда, невзрачною, курносою, молчаливою и дикою
девочкой? А теперь - как она жива, мила и умна! Да и ее спутница... вот уж
писаная красавица! Что за густые, черные косы, что за глаза! И в другом
роде, чем Варя, - задумчива, сдержанна, строга и горда!"
После первых радостных расспросов и возгласов дядя ушел на очередь ко
всенощной, а гостьи наскоро устроились на вышке, собрали узелки, сходили с
кухаркой в баню и, возвратясь, расположились у растопленного камелька.
Отец Петр застал их красными, в виде вареных раков, с повязанными головами
и за чаем. Разговорились и просидели далеко за полночь.
- А где же, государыни мои, привезенное вами? - спросил, отходя ко сну,
отец Петр. - Дело любопытное и для меня... в чем суть?
Девушки порылись в укладках и узелках, достали и подали ему сверток с
надписью: "Дневник лейтенанта Концова".
27
Отец Петр спустился в спальню, задернул оконные занавески, поставил
свечу у изголовья, прилег, не раздеваясь, на постель, развернул смятую
тетрадь синей, заграничной почтовой бумаги, с золотым обрезом, и начал
читать.
Он не спал до утра.
История княжны Таракановой, принцессы Владимирской, известная отцу
Петру по немногим, сбивчивым слухам, раскрылась перед ним с неожиданными
подробностями.
"Так вот что это, вот о ком здесь речь! - думал он, с первых строк, о
загадочной княжне, то отрываясь от чтения и лежа с закрытыми глазами, то
опять принимаясь за рукопись. - И где теперь эта бедная, так коварно
похищенная женщина? - спрашивал он себя, дойдя до ливорнской истории. -
Где она влачит дни? И спасся ли, жив ли сам писавший эти строки?"
Сгорела одна свеча, догорала и другая. Отец Петр дочитал тетрадь,
погасил щипцами мигавший огарок, прошел в другие комнаты и стал бродить из
угла в угол по половику. Начинал чуть брезжить рассвет.
- Ах, события! ах, горестное сплетение дел! - шептал священник. -
Страдалица! помоги ей господь!
Проснулся в клетке скворец и, видя столь необычное хождение хозяина,
странно, пугливо чокнул.
"Еще всех разбудишь!" - решил отец Петр. Он на цыпочках возвратился в
спальню, прилег и снова начал обсуждать прочтенное. Его мысли перенеслись
в прошлое царствование, в море тайных и явных ему, как и другим, известных
событий. Священник заснул. Его разбудил благовест к заутрени. Сквозь
занавески светило бледное туманное утро. Отец Петр запер в стол рукопись,
пошел в церковь, отправил службу и возвратился черным ходом через кухню.
Завидя крестницу с утюгом, у лесенки на вышку, он ее остановил знаком.
- А скажи, Варя, - произнес он вполголоса, - этот-то, писавший
дневник... Концов, что ли... видно, ей жених?..
Варя послюнила палец, тронула им об утюг, тот зашипел.
- Сватался, - ответила она, помахивая утюгом.
- Ну и что же?
- Ирина Львовна ничего... отец отказал.
- Стало, разошлось дело?
- Вестимо.
- А теперь?
- Что на это сказать? Сирота она, и рада бы, может... на своей ведь
теперь воле... да где он?
- Корабль, видно, потонул? - произнес отец Петр.
- Где про то дознаться в нашей глуши! Вам бы, дяденька, проведать у
моряков; не одни люди, погибли и графские богатства... Где-нибудь да есть
же след...
- Кто твоей товарке выслал эти листки?
- Бог его ведает. С почты привезли повестку Ариша и получила. На
посылке была надпись - Ракитиной, там-то, а в записке на французском языке
сказано, что рукопись найдена рыбаками в бутыли, где-то на морском берегу.
В Ракитном Ирина нынче одна из всей родни осталась, как перст, ей и
доставили посылку...
Священник, не подавая о том вида ни крестнице, ни гостье, пустился в
усердные разведки. Его старания были неуспешны.
В морской коллегии оказалась только справка, что фрегат "Северный
орел", на котором везли из Италии больных и отсталых флотской команды и
собственные вещи графа Орлова, действительно был унесен бурей в
Атлантический океан, что его видели некоторое время за Гибралтаром, у
африканских берегов, невдали от Танжера, и что, очевидно, он разбился и
утонул где-либо у Азорских или Канарских островов. О судьбе же лейтенанта
Концова и даже о том, ехал ли он именно на этом корабле и спасся ли при
этом он или кто другой, не могло быть и справки, так как, по-видимому,
весь экипаж утонул. Бывший же начальник эскадры Орлов и ее ближайший
командир Грейг в то время находились в Москве, а еще спрашивать было
некого. В иностранных газетах проскользнула только кем-то пущенная весть,
будто какие-то моряки видели в океане разбитый корабль, без команды,
несшийся далее на запад, к Мадере и Азорским островам. Подойти к нему и
его осмотреть не допустил сильный шторм.
"Жаль барыньку, - мыслил священник, глядя на Ракитину, - экая умница,
да степенная! Богата, молода... Вот бы парочка тому-то, претерпевшему,
спаси его господь!.. Нет, видно, и он погиб с другими, был бы жив,
отозвался бы на родину, товарищам по службе или родным..."
Он улучил однажды свободный час и разговорился с Ириной.
- Скажите, барышня, - произнес священник, - я слышал от племянницы о
вашей печали, вас, очевидно, с расчетом развели враги, подставили вам
другого жениха. Как это случилось? Почему пренебрегли Концовым?
- Сама не понимаю, - ответила Ирина, - мой покойный отец был расположен
к Павлу Евстафьевичу, ласкал его, принимал, как доброго соседа, почти как
родного. А уж я-то его любила, мыслью о нем только и жила.
- И что же? Как разошлось?
- Не спрашивайте, - произнесла Ирина, склонив голову на руки, - это
такое горе, такое... Мы видались, переписывались, были встречи... я ему
клялась искренно, мы только ждали минуты все сказать, открыть отцу...
Ракитина смолкла.
- Ужасно вспомнить, - продолжала она. - Отец, надо полагать, получил
какое-нибудь указание, Концова могли ему чем-нибудь опорочить - могли на
него наклеветать... Вдруг - это было вечером - вижу запрягают лошадей.
"Куда?" - спрашиваю. Отец молчит; выносят вещи, поклажу. У нас гостил
родственник из Петербурга; мы втроем сели в карету. "Куда мы?" - спрашиваю
отца. "Да вот, недалеко прокатимся", - пошутил он. А шутка вышла такая,
что мы без остановки на почтовых проехали в другое имение за тысячу верст.
Ни писать, ни иначе дать весть Концову мне долгое время не удавалось, за
мной следили. И уже когда отец тяжело заболел в том имении, я отцу все
высказала, молила его не губить меня, позволить известить Концова. Он
горько заплакал и сказал: "Прости, Ариша, тебя и меня, вижу, жестоко
обошли". - "Да кто? кто? - спрашиваю, - ужли тот родной искал моей руки?"
- "Не руки - денег искал, да боялся, что Концов, оберегая нас, помешает
ему. Он наскочил на его письмо к тебе, наговорил на Концова и склонил
меня, старого, увезти тебя. Прости, Аринушка, прости; бог покарал и его,
недоброго; взял он у меня взаймы, но в Москве проигрался в карты и
застрелился, - оставил письмо... вот оно, читай; на днях его переслали
мне". Отец недолго потом жил. Я возвратилась в Ракитное; Концова уже не
застала там; умерла и его бабка. Я писала в Петербург, куда он выехал,
писала и в чужие края, на флот; но тогда была война, письма к нему,
очевидно, не доходили. Потом его плен в Турции... потом... вот моя судьба.
- Молитесь, добрая моя, молитесь, - произнес священник. - Горька ваша
доля... Тут одно спасение и защита - господь.
Прошло еще несколько дней. Ракитина без устали собирала справки,
хлопотала, но все безуспешно.
- Что же, Ирина Львовна, - сказал однажды отец Петр своей гостье, -
ездите вы, вижу, все напрасно - то в одно, то в другое место,
справляетесь, тревожитесь... Государыня, слышно, будет еще не скоро.
Написали бы к начальству Павла Евстафьевича в Москву... не знает ли чего
хоть бы граф Орлов?
- Покорно благодарствую, батюшка! - ответила, с поклоном, Ракитина. -
Помолитесь, не узнаем ли чего о том корабле без команды? Не прибило ли его
куда-нибудь, и не спасся ли на нем хоть кто-нибудь, в том числе и
Концов... Вчера вот граф Панин обещал разведать через иностранную
коллегию, в Испании и на Мадере; Фонвизин, писатель, тоже вызвался... не
будет ли вести, обожду еще, а то пора бы и домой, - да как ехать, без
успеха... Этот корабль, этот призрак все у меня перед глазами...
28
Вечером первого декабря 1775 года была особенно ненастная и дождливая
погода. Снег, выпавший с утра, растаял. Везде стояли лужи. Экипажи и
редкие пешеходы уныло шлепали по воде. Была буря. Она ревела над домом
священника, стуча ставнями и раскачивая у забора огромные деревья в
смежном, гетманском саду. Нева вздулась. Все ждали наводнения. С крепости
изредка раздавались глухие пушечные выстрелы.
Отец Петр сидел сумрачный на вышке у барышень. Разговор под вой и рев
ветра не клеился и часто смолкал. Варя гадала на картах; Ирина, с строгим
и недовольным лицом, рассказывала, какие алчные пиявки все эти секретари в
иностранной коллегии, переводчики и даже писцы; несмотря на приказ и
личное внимание графа Панина, они все еще не снеслись с кем надо в Испании
и на островах, составляли проекты бумаг, переписывали их, переводили и
вновь переписывали, лишь бы тянуть.
- Да вы бы смазочку... через прислугу, или как, - сказал священник.
- Давали и прямо в руки, - ответила Варя за подругу.
Та с укоризной на нее взглянула.
- Ох, уж эти волостели-радетели! - произнес отец Петр. - Пора бы из
Москвы обратно государыне; плохо без нее.
Дождь наискось хлестал в окна, как град. Измокший и озябший сторожевой
пес забрался в конуру, свернулся калачом и молчал, как бы сознавая, что
при такой буре и пушечных выстрелах всем, разумеется, не до него.
Вдруг после одного из выстрелов с крепости пес отрывисто и особенно
злобно залаял. Сквозь гул ветра послышался стук в калитку. Девушки
вздрогнули.
- Аксинья спит, - сказал отец Петр о кухарке. - Кому-то, видно,
нужно... с крыльца не дозвонились.
- Я, дяденька, отворю, - сказала Варя.
- Ну, уж по твоей храбрости, лучше сиди.
Священник, опустясь со свечой в сени, отпер уличную дверь. Вошел
несколько смокший на крыльце, в треуголке и при шпаге, невысокий, толстый
человек, с красным лицом.
- Секретарь главнокомандующего, Ушаков! - сказал он, встряхиваясь. -
Имею к вашему высокопреподобию секретное дело.
Священник струхнул. Ему вспомнились бумаги, привезенные Ракитиной. Он
запер дверь, пригласил незнакомца в кабинет, зажег другую свечу и, указав
гостю стул, сел, готовясь слушать.
- Проповеди-с Массильона? - произнес Ушаков, отирая окоченелые руки и
присматриваясь к книге знаменитых "Sermons" ["Проповеди" (фр.)], лежащих у
отца Петра на столе. - Изволите хорошо знать по-французски?
- Маракую, - ответил священник, мысля: "Что ему в самом деле до меня и
в такой поздний час?"
- Вероятно, батюшка, изволите знать и по-немецки? - спросил Ушаков. - А
кстати, может быть, и по-итальянски?
- По-немецки тоже обучался; итальянский же близок к латинскому.
- Следовательно, - продолжал гость, - хоть несколько и говорите на этих
языках?
"Вот явился прецептор, экзаменовать!" - подумал священник.
- Могу-с, - ответил он.
- Странны, не правда ли, отец Петр, такие вопросы, особенно ночью? -
произнес гость. - Ведь согласитесь, странны?
- Да, таки, поздненько, - ответил, зевнув и смотря на него, священник.
Ушаков переложил ногу на ногу, вскинул глаза на стену, увидел в рамке
за стеклом портрет опального архиерея, Арсения Мацеевича, и подумал: "Вот
что! Сочувственник этому вралю... надо быть настойчивее, резче!"
- Ну, не буду длить, вот что-с, - объявил он. - Его сиятельству,
господину главнокомандующему, благоугодно, чтобы ваше высокопреподобие,
взяв нужные святости, тотчас и без всякого отлагательства потрудились
отправиться со мной в одно место... Там иностранка-с... греко-российской
веры...
- В чем же дело?
- Нужно совершение двух таинств.
- Каких именно?
- А вам, извините, зачем знать? разве нужно заранее? - возразил Ушаков.
- Тут не должно быть колебаний, повеление свыше.
- Необходимо приготовиться, - сказал священник, - что именно ранее?
- Сперва крещение, потом исповедь с причастием, - ответил Ушаков.
- И теперь же, ночью?
- Так точно-с, карета готова.
- Позволите взять причетника?
- Белено, слышите ли, без свидетелей.
- Куда же это, смею спросить?
- Ответить не могу. Изволите увидеть после, а теперь одно -
беспродлительно и в полном секрете! - заключил Ушаков, кланяясь как-то
кверху, хотя, в знак просьбы, обеими руками прижимая к груди обрызганный
дождем треугол.
- Могу объявить домашним, успокоить их?
Ушаков, зажмурясь, отрицательно замахал головой.
Священник взял крест и книги, крикнул на вышку: "Варенька, запри
дверь!" - и когда племянница спустилась в сени, карета, гремя, уже
катилась по улице. Подъехав к церковной ограде, отец Петр разбудил
привратника, вошел в церковь и взял дароносицу.
29
Путники остановились у дома главнокомандующего Голицына. Князю доложили
о прибытии священника. Тот его пригласил в спальню, где уже был в халате.
- Извините, батюшка, - сказал, наскоро одеваясь, главнокомандующий. -
Дело важное, воля высшего начальства... Я сперва должен взять с вас
клятвенное обещание, что вы вечно будете молчать о слышанном и виденном в
предстоящем деле. Клянетесь ли?
- Как приносящий бескровную жертву, - отвечал отец Петр, - я буду верен
монархине и без клятвенных слов.
Голицын было замялся, но не настаивал. Он сообщил священнику сведения,
добытые о пленнице.
- Знали ль вы о ней что-нибудь прежде? - спросил князь.
- Кое-что дошло по молве...
- Известно ли вам, что она теперь в Петербурге?
- Впервые слышу.
Голицын сообщил о тревоге государыни, об иностранных враждебных
партиях, о поддельных завещаниях.
- Доктор более не ручается за ее жизнь, - прибавил фельдмаршал, - не
только дни, часы ее сочтены.
Отец Петр перекрестился.
- Она желает приготовиться, - продолжал князь, подбирая слова, - не мне
вас учить. Вы, как добрый пастырь, доведете ее, вероятно, до полного
раскаяния и сознания, кто она, и если обманно звалась принятым именем, то
узнаете, кто ее тому научил... исполните ли?
Священник медлил ответом.
- Даете ли слово помочь правосудию?
- Долг пастыря и свои обязанности знаю, - покашливая, сухо ответил отец
Петр.
- Можете ехать, - сказал, кланяясь, князь, - вас проводят, куда нужно;
а меня простите за тревогу в такое время.
Карета с священником и Ушаковым направилась к крепости. У дома
обер-коменданта они приметили другой экипаж. Духовника ввели в особую
комнату. Там его встретил генерал-прокурор, князь Вяземский. Рядом стояли
рослый, бравый и румянолицый обер-комендант крепости Чернышев и
разряженная, еще моложавая жена последнего.
- Готовы ли все? - спросил Вяземский, оглядываясь.
- Готово, - ответила, несмело приседая, в шуршащих фижменах,
обер-комендантша.
- Милости просим, - обратился князь Вяземский к священнику.
Все вошли в соседнюю комнату. Там уже горели в высоких поставцах свечи;
между ними стояла купель, и какая-то, в мещанской шубейке, женщина держала
что-то завернутое в белое.
- Приступайте, батюшка, - сказал Вяземский, указывая на купель и на то,
что держала женщина.
Отец Петр надел ризу, взял поданное Чернышевым кадило, раскрыл книгу и
начал крещение. Восприемниками были разряженная, метавшая жеманные взгляды
обер-комендантша и сам генерал-прокурор. Имя новорожденному дали
Александр. Обряд был кончен. Обер-комендантша все металась с ребенком на
руках, глазами и плечами усиливаясь обратить внимание князя на себя и на
свое шуршавшее платье.
- Чье дитя? - спросил вполголоса священник, почтительно склоняя крест к
подошедшему восприемному отцу. - Как записать в книгу? - спросил отец
Петр. - Кто родители?
- Да разве это непременно нужно? - недовольно спросил генерал-прокурор.
- Как повелите... По долгу обряда... мало ли что в будущем... мы
должны.
- Запишите, - сказал князь Вяземский. - Александр Алексеев, сын
Чесменский.
Священник молча, вздрагивавшей рукой, занес это имя в книгу крещаемых.
- А теперь другая треба... вот ваш вожатый! - сказал со вздохом князь
Вяземский, указывая духовнику на вытянувшегося во фронт обер-коменданта. -
Надеюсь, все исполнится, как повелено.
С этими словами он вышел и уехал.
Отец Петр, с дароносицей у груди, пошел за Чернышевым. Его сердце
сильно забилось, когда они через внутренний мостик вступили в особый, со
всех сторон огражденный двор; он понял, что это был роковой Алексеевский
равелин...
Чернышев и его спутник взошли на невысокое крыльцо с длинным
полуосвещенным коридором, приблизились к небольшой двери.
"Она здесь", - шепнуло сердце священнику. За дверью оказалась невысокая
опрятная комната. Часовых уже там не было. Свеча у кровати слабо озаряла
из-за особой тафтяной заставки остальную часть комнаты. Воздух был
спертый, с легкой примесью запаха лекарств и как бы ладана. Священник
огляделся и молча ступил за ширму.
Больная неподвижно лежала на кровати, но была в памяти.
Она, медленно вглядываясь в вошедшего, узнала, по его одежде,
священника и, тихо вздохнув, протянула ему руку.
- Очень, очень рада, святой отец! - проговорила она по-французски. -
Понимаете меня? Может быть, вам доступнее немецкий язык?
- Oui, oui, comme il vous platt! [Да, да, как вам угодно! (фр.)] -
неумело выговаривая, ответил отец Петр, вздрогнув от этого грудного,
разбитого голоса.
- Я готова, спрашивайте, - проговорила арестантка. - Помолитесь за
меня...
30
Священник бережно положил на стол дароносицу, присел на стул у кровати,
оправил густую гриву своих волос и, разглядев образок у изголовья больной,
тихо нагнулся к ней.
- Ваше имя? - спросил он.
- Princesse Elisabeth... [княгиня Елисавета (фр.)]
- Заклинаю вас, говорите правду, - продолжал отец Петр, подбирая
французские слова. - Кто ваши родители и где вы родились?
- Клянусь всем, святым богом клянусь, не знаю! - ответила, глухо
кашляя, пленница. - Что передавала другим, в том была сама убеждена.
На новые вопросы, чуть слышно, упавшим голосом, она еще кое-что
добавила о своем детстве, коснулась юга России, деревушки, где жила,
Сибири, бегства в Персию и пребывания в Европе.
- Вы христианка? - спросил священник.
- Я крещена по греко-российскому обряду и потому считаю себя
православною, хотя доныне, вследствие многих причин, была лишена счастья
исповеди и святого причастия... Я много грешила; искавши выхода из своего
тяжелого положения, сближалась с людьми, которые меня только обманывали...
О, как я вам благодарна за посещение!
- У вас найдены списки с духовных завещаний... от кого вы их получили и
кем, откройте мне и господу, составлен ваш манифест к русской эскадре?
- Все это, уже готовое, мне прислано от неизвестного лица, -
проговорила больная. - Тайные друзья меня жалели... старались возвратить
мои утерянные права.
"Что же это? - раздумывал, слушая ее, изумленный духовник. - Все тот же
обман или правда? и если обман, то в такое мгновение!"
- Вы на краю могилы, - произнес он дрогнувшим голосом, - тлен и
вечность... покайтесь... между нами один свидетель - господь.
Исповедница боролась с собой. Ее грудь тяжело дышала. Рука судорожно
стискивала у рта платок.
- В ожидании божьего праведного суда и близкой кончины, - сказала она,
обратя угасший взгляд на стену к образку, - уверяю и клянусь, все, что я
сообщила вам и другим, - истина... Более не знаю ничего...
- Но ведь это невозможно, - возразил с чувством отец Петр, - то, что вы
передаете, так мало вероятно.
Больная, как бы от невыносимого страдания, закрыла глаза. Слезы
покатились по ее бледным, страшно исхудалым щекам.
- Кто были ваши соучастники? - спросил, помедлив, священник.
- О, никаких! Пощадите... и если я, слабая, гонимая, без средств...
Княжна не договорила. Снова страшно закашлявшись, она вдруг
приподнялась, ухватилась за грудь, за кровать и в беспамятстве упала.
Обморок длился несколько минут. Отец Петр, думая, что она умирает, набожно
шептал молитву.
Больная очнулась.
- Успокойтесь, придите в себя, - сказал священник, видя, что ей лучше.
- Не могу более, оставьте, уйдите! - проговорила больная. - В другой
раз... дайте отдохнуть...
- Вашего сына сейчас окрестили, - объявил, желая ее ободрить,
священник, - поздравляю. Господь милосерден, еще будете жить... для него.
Чуть заметная улыбка скользнула по сжатым, запекшимся губам арестантки.
Глаза смутно глядели в сторону, вверх, куда-то мимо этой комнаты,
крепости, мимо всего окружавшего, далеко...
Отец Петр осенил больную крестом, еще постоял над нею, взял дароносицу
и, отложив таинство причастия, вышел.
- Ну, что? - спросил его в коридоре обер-комендант. - Исповедали,
приобщили?
Священник, склонив голову, молча, поклонился обер-коменданту, сел в
карету и уехал из равелина.
Утром второго декабря его опять пригласили со святыми дарами в
крепость. Арестантке стало хуже.
- Одумайтесь, дочь моя, облегчите душу покаянием, - увещевал священник.
- Заклинаю вас богом, будущей жизнью!
- Я грешна, - ответила, уже не кашляя и как-то странно успокоясь,
умирающая, - с юных лет я гневила бога и считаю себя великою, нераскаянною
грешницей.
- Разрешаю твои прегрешения, дочь моя, - произнес, искренне молясь и
крестя ее, священник, - но твое самозванство, вина перед государыней,
сообщники?
- Я русская великая княжна! Я дочь покойной императрицы! - с усилием
прошептала коснеющими устами пленница.
Священник нагнулся к ней, думая приступить к причастию. Арестованная
была неподвижна, как бы бездыханна.
31
Отец Петр в сильном смущении возвратился домой.
"Да уж и впрямь самозванка ли она? - мыслил он. - Все может утверждать
человек из личных выгод; но умирающий... при последнем вздохе... и после
таких лишений, почти пытки!.. Что, если она неповинна, не обманщица?
Помнит детство, твердит одно... Ведь она здесь и, в самом деле, пока
единственный свой свидетель. Ее ли вина, если ее доказательства шатки,
даже ничтожны".
Священник вошел к себе в кабинет. Девушек, как он узнал, не было дома;
он растопил печь, запер дверь, вынул дневник Концова, снова посмотрел
рукопись, вложил ее в чистый лист бумаги, перевязал его шнурком и
запечатал, надписав на оболочке: "Вскрыть после моей смерти". Этот сверток
он положил на дно сундука, где хранились его другие сокровенные бумаги и
рукописи, и, едва замкнул сундук, в дверь постучались.
- Кто там?
- Свои.
Вошла племянница, за нею стояла Ракитина.
- Что это, дяденька, с вами? - спросила, вглядываясь в священника,
Варя. - Вы встревожены, другой день куда-то ездите... где были?..
Ирина смотрела также вопросительно. "Уж не получены ли какие вести для
меня?" - мыслила она.
- Дело постороннее, не по вашей части! И вы меня, Ирина Львовна,
великодушно простите, - обратился священник к Ракитиной, - времена
смутные... привезенную вами рукопись опасно держать в доме... вы
собираетесь уехать, но и в деревне не безопасно... уж извините старику...
Ирина побледнела.
- Разные ходят слухи, не учинили бы розыска, - продолжал отец Петр, -
пеняйте, сударыня, на меня, только я ваши листки...
- Где тетрадь? Неужели сожгли? - вскрикнула Ракитина, взглядывая в
растопленную печь.
Отец Петр молча поклонился.
Ирина всплеснула руками.
- Боже, - проговорила она, не сдержав хлынувших слез, - было последнее
утешение, последняя память, - и та погибла. С чем уеду?
Варя с укором взглянула на дядю.
- После, дорогая барышня, со временем все узнаете, теперь лучше
молчать, - сказал решительно отец Петр. - Пути божий неисповедимы, враг же
сеет незнаемое... молитесь, памятуя господа. Он воздаст.
Священника не оставили в покое. В тот же день его снова пригласили к
главнокомандующему.
- Дознались ли вы чего-нибудь от арестованной? - спросил Голицын.
- Простите, ваше сиятельство, - ответил отец Петр, - тайна исповеди...
не могу...
Голицын смешался. "Какие поручения! - подумал он, краснея. - И все эти
советники... Орлову не сидится; плетет, видно, мутьян в Москве, а ты
спрашивай..."
- Но, батюшка, на это воля свыше, - сказал Голицын.
- Не могу, ваше сиятельство, против совести.
Голицын шевелил губами, не находя выхода из затруднения.
- Да кто же наконец она? - произнес он, стараясь придать себе грозное,
решительное выражение. - Ведь это, батюшка, государственное, глубокой
важности дело... Согласитесь, я должен же донести, взыщется... ведь
ответчик за спокойствие и за все - я... я один...
- Одно могу доложить вашему княжескому сиятельству, - проговорил
священник, - пока жив, сдержу клятвенное слово, потребованное вами.
Фельдмаршал насторожил уши.
- Никому не пророню узнанного на духу, - продолжал отец Петр, - вы сами
взяли с меня обет молчания, но я могу сообщить вам, князь, лишь мою
собственную догадку. Много об арестованной выдумано, приплетено... А что,
если...
- Говорите, говорите, - сказал фельдмаршал.
- Что, если арестованная не повинна ни в чем! - произнес священник. -
Ведь тогда, за что же она все это терпит?
Если бы гром в это мгновение разразился над фельдмаршалом - он менее
озадачил бы его.
- Вы хотите сказать, что она не имела сообщников, не злоумышляла? -
проговорил он. - Да ведь, если, сударь, так, то она и не самозванка,
понимаете ли, а прирожденная, настоящая наша княжна... Неужели возможно
это, хотя на миг, допустить?
Отец Петр, склонясь головой на рясу, молчал.
- Вы ошибаетесь! Сон и бред! - вскричал фельдмаршал, хватаясь за
звонок. - Лошадей! - сказал он вошедшему ординарцу. - Сам попытаюсь, еще
не утеряно время! погляжу.
32
"Ох, и я грешник в указаниях о ней! - мыслил Голицын, едучи в крепость,
- поддавался в выводах другим, торопился без толку, льстил догадкам и
соображениям других!"
Нева, поверх льда, была еще затоплена остатками бывшего накануне
наводнения. Карета Голицына с трудом пробиралась между незамерзших луж.
Обер-коменданта он не застал дома. Тот с ночи находился в равелине. У
крыльца вертелся с бумагами Ушаков. Он подошел к князю и начал было:
- Так как вашему сиятельству небезызвестно, расходы на оную персону...
- Ведите меня к арестантке, - сказал князь дежурному по караулу,
обернув спину к Ушакову. - Чем занимаются! Что больная? В памяти еще?
- Кончается, - ответил дежурный.
Голицын перекрестился. У входа в равелин его встретил обер-комендант
Чернышев.
Князь не узнал его. Бравый, молодцеватый фронтовик-служака, Чернышев,
не смущавшийся на своей должности ничем, был взволнован и сильно бледен.
- Бедная, - прошептал фельдмаршал, идя с Чернышевым, - ужели умрет?..
Был доктор?
- Неотлучно при ней, с вечера, - ответил Чернышев, - недавно началась
агония... бредит...
- О чем бред? Говорите! - опять всполошился князь, склоняя голову к
Чернышеву. - Были вы у нее, слышали? Бред о чем?
- Заходил несколько раз, - ответил обер-комендант. - Твердит непонятные
слова - слышатся между ними: Орлов... принцесса... mio caro, gran Dio...
[мой дорогой... великий боже... (ит.)]
- Ребенок? - спросил, смигивая слезы, князь.
- Жив, ваше сиятельство, - на руках кормилки... супруга... жена-с
хорошую нашла.
- Заботьтесь, сударь, чтоб все было, понимаете, чтоб все, - внушительно
и строго проговорил фельдмаршал, подыскивая в голосе веские,
начальнические звуки, - по-христиански, слышите ли, вполне... И на случай,
здесь же... в тайности, понимаете ли, и без огласки... ведь человек тоже,
страдалица.
Князь еще хотел что-то сказать и всхлипнул. Горло ему схватили слезы.
Он качнул головой, оправился и, по возможности бодрясь, твердо вышел на
крыльцо. Здесь он взглянул на хмурое серое небо, заволоченное обрывками
облаков.
Над равелином, в вихре падавшего снега, беспорядочно вились галки.
Полусорванные смолкшею двухдневною бурей, железные листы уныло скрипели на
ветхой крыше. Фельдмаршал, кутаясь в соболий воротник, сел в карету и
крикнул:
- Домой!
"В прежние наводнения, - рассуждал он, - не раз заливало казематы;
теперь господь помиловал ее, бедную.
Да, по всей видимости, - мысленно прибавил он себе, - несчастная -
игралище чужих, темных страстей. Самозванка ли, трудно решить. Так ее
величеству и отпишу... ее смерть падет не на наши головы..."
Карета быстро неслась по свежему, падавшему снегу, обгоняя обозы с
дровами и сеном, щегольские экипажи и одиноких пешеходов, озабоченно
шагавших сквозь снежную завируху.
Мелькали те же дома, церкви, те же мосты и вывески, к которым старый
князь, с хлопотливою, деловою озабоченностью начальника северной
резиденции, приглядывался столько лет. Вот и дом полиции, у Зеленого
моста, на Невском, и собственная квартира фельдмаршала. Тяжело было на его
душе.
"А что, если она и впрямь не самозванка?" - вдруг подумал фельдмаршал,
завидев у моста на Мойке место бывшего Елисаветина Зимнего дворца и далее,
по Невскому, Аничковы палаты Разумовского.
Голицыну вспомнилось прошлое царствование, тогдашние сильные люди,
связи, его собственные молодые годы и все, что унеслось с теми
невозвратными годами и людьми.
Вечером, четвертого декабря 1775 года, княжна Тараканова, dame d'Azov,
Али Эмете и принцесса Владимирская - скончалась. Ее последних минут не
видел никто. К ней вошли, - она лежала тихо, будто заснула. Неприкрытые
тусклые зрачки были устремлены к образку спаса.
На следующий день сторожившие ее гарнизонные инвалиды Петропавловской
крепости вырубили, при помощи ломов и кирок, на внутреннем, обсаженном
липками дворике Алексеевского равелина глубокую яму и тайно от всех зарыли
в ней тело умершей, закидав ее мерзлою землей. Инвалидный вахтер Антипыч
сам от себя посадил над этой могилой березку... Прислугу арестантки,
горничную Мешеде и шляхтича Чарномского, по довольном опросе и взятии с
них клятвы о вечном молчании, отпустили в чужие края.
Отец Петр проведал о кончине арестантки по слезам и некоторым намекам
кумы, обер-комендантши. Он сказал себе: "Узницы тьмы, долгою нощию
связаны, успокоил вы господь!" - и без огласки отслужил у себя в церкви
панихиду по усопшей рабе божией Елисавете, причем на проскомидии, в помин
ее души, вынул частичку из просфоры.
- По ком это, крестный, вы служили панихиду? - спросила священника
Варя, увидев у него на столе эту просфору.
- Не известная тебе особа, многострадальная!
- Да кто она?
- _Аз раб и сын рабыни твоея_, - ответил загадочно отец Петр, - все мы
под властью божьей, мудрые и простые, рабы и цари... _сокровенная притчей
изыещет и в гадании притчей поживет_!..
Фельдмаршал Голицын долго обдумывал, как сообщить императрице о кончине
Таракановой. Он взял перо, написал несколько строк, перечеркнул их и опять
стал соображать.
"Э, была не была! - сказал он себе. - С мертвой не взыщется, а всем
будет оправдание..."
Князь выбрал новый чистый лист бумаги, обмакнул перо в чернильницу и,
тщательно выводя слова неясного, старческого почерка, написал:
"Всклепавшая на себя известное вашему величеству неподходящее имя и
природу, сего четвертого декабря, умерла нераскаянной грешницей, ни в чем
не созналась и не выдала никого".
"А кто из высших проведает о ней и станет лишнее болтать, - мысленно
добавил Голицын, кончив это письмо, - можно пустить слух, что ее залило
наводнением... Кстати же, так стреляли с крепости и разгулялась было
Нева..."
Так и сложилась легенда о потоплении Таракановой.
Пробившись без успеха еще некоторое время по присутственным местам,
Ирина Львовна Ракитина убедилась в безнадежности своего дела и уехала с
Варей обратно на родину. В Москве она пыталась лично подать прошение
императрице. Это было в том же декабре 1775 года, накануне возвращения
Екатерины в Петербург. Прошение Ирины было благосклонно принято, но в
суете придворных сборов, очевидно, где-нибудь затерялось, и потом о нем
забыли. По нем не последовало никакого решения и ответа. Хотела Ирина в
Москве навестить графа Орлова - ей это отсоветовали.
Возвратясь в Петербург, императрица подробнее расспросила Голицына о
кончине узницы и, как старик ни старался смягчить свой рассказ, поняла,
какая драма постигла ослепленную жертву чужих видов.
- Пересолили, князь, и мы с тобой! - сказала Екатерина. - Отчего ты не
был откровеннее со мной?
"Я кругом виновата, - решила Ирина, после мучительных сомнений и
раздумья; - через меня Концов бросил родину, через меня впал в отчаянье,
пытался помочь той несчастной и погиб. Мне искупить его судьбу, мне
вымолить у бога прощение всем греховным в этом деле. Я одинока, нечего
более в мире ждать".
Ракитина в 1776 году оставила свое поместье на руки старого отцовского
слуги. В сопровождении Вари, помолвленной в том году за учителя московской
семинарии, она уехала в небольшой женский монастырь, бывший невдали от
Киева, и поступила туда послушницей, в надежде скоро принять окончательно
постриг. Сколько Варя ни разубеждала ее, со слезами и заклинаниями, Ирина,
надев рясу и клобук, твердила одно:
- Я виновата, мне молиться за него и вечно страдать...
33
Мольбы, однако, не шли на мысли Ирины.
Прошло пять лет. В мае 1780 года Ракитина снова посетила Петербург. Ее
приятельница Варя была замужем в Москве. Дядя Вари, отец Петр, состоял
по-прежнему священником Казанской церкви. Ирина его навестила. Он ей очень
обрадовался, стал ее расспрашивать.
- Неужели все еще ждете, надеетесь, что ваш жених жив? - спросил он. -
Столько лет напрасно тревожитесь; был бы жив, неужели не отозвался бы
как-нибудь, не говорю вам - знакомым, родным?
- Не говорите, батюшка, - возразила Ирина, отирая слезы, - все отдам,
всем пожертвую.
- Но это, сударыня моя, даже грешно... испытываете провидение, язычески
гадаете.
- Что же мне делать? - произнесла Ирина. - Вижу тяжелые, точно
пророческие сны... Один, особенно, - ах, сон!.. недавно снилось, да подряд
несколько ночей...
Ирина смолкла.
- Что снилось? Говорите, откройтесь.
- Снилось, будто он подошел к моему изголовью такой же, как я его
видела у нас в деревне, в последний раз, - статный, красивый, добрый, и
говорит: "Я жив, Аринушка, я там, где шумит вечное море... смотрю на тебя
утро и вечер с берега, жду, авось меня найдешь, освободившись..." Ах,
научите, где искать, кого просить? Государыню снова просить не решаюсь...
- Думал я о вас, - сказал отец Петр, - здесь некому, кроме одного
лица... А это лицо - государь цесаревич Павел Петрович... Он,
гроссмейстер, покровитель ордена мальтийских рыцарей; один может. Лучшего
пособника, коли он только снизойдет к вам, в вашем деле не найти... Тут
все: и ум, направленный к благому и таинственному, и связи с могучими и
знатными филантропами. А доброта? А рыцарская честность? Это не Тиверий,
как о нем говорят враги, а будущий благодетельный Тит...
- Да, я слышала, - ответила Ирина.
- Слышали? так поезжайте же к нему на мызу, ищите аудиенции.
Священник снабдил Ирину нужными наставлениями и советами, дал ей письмо
к своей крестнице, кастелянше дворца цесаревича. Ракитина наняла кибитку и
через Царское Село отправилась на собственную мызу великого князя -
"Паульслуст", впоследствии Павловск.
Кастелянша приняла Ракитину весьма радушно. Она, приютив ее у себя,
показала ей диковинки великокняжеского сада и парка, домики Крик и Крах,
хижину Пустынника, гроты, пруды и перекидные мосты.
Было условлено, что Ирина сперва все изложит ближней фрейлине
цесаревны, недавней смолянке, Катерине Ивановне Нелидовой.
- Когда же к Катерине Ивановне? - спрашивала Ирина, ожидая обещанного
ей свидания.
- Занята она, надо подождать, на клавикордах все любимую пьесу
цесаревича, какой-то гимн изучает для концерта.
Ирина шла однажды с своей хозяйкой по парку. Вдруг из-за деревьев им
навстречу показалась белокурая дама, в голубом, без фижменов, шелковом
платье.
- Кто это? - спросила Ирина.
- Цесаревна, - ответила - чуть слышно, низко кланяясь, кастелянша.
Ракитина обмерла. Двадцатидвухлетняя, стройная, несколько склонная к
полноте красавица, великая княгиня Мария Федоровна прошла мимо Ирины,
близорукими, несколько смущенными глазами с удивлением оглядев ее
монашеский наряд. За цесаревной, со свертком нот и скрипкой под мышкой,
шел худой и высокий рябоватый мужчина, в темном кафтане и треуголе.
- А это кто? - спросила Ракитина, когда они прошли.
- Паэзиелло, - ответила кастелянша, - учитель музыки ее высочества.
Ирина с восхищением разглядела редкую красоту цесаревны, нежный румянец
ее лица и какие-то алые и синие цветы в ее роскошных белокурых волосах,
вправленные для сохранения свежести в особые, крохотные стеклянные
бутылочки с водой.
Поодаль за цесаревной следовали две фрейлины. Одна из них, невысокая,
худенькая и подвижная брюнетка, поразила Ирину блеском черных, сыпавших
искры живых глаз. Она весело болтала с сопутницей. То была Нелидова. Мило
прищурясь сделавшей ей книксен толстой кастелянше, она ей сказала с
ласковой улыбкой:
- Все некогда было, Анна Романовна, - все гимн... завтра утром.
"Итак, завтра", - подумала Ирина, восторженным взором провожая чудных,
нарядных фей, так нежданно мелькнувших перед нею в парке.
В назначенный час Анна Романовна провела Ирину во фрейлинский флигель,
бывший рядом с гауптвахтой, и усадила ее в небольшой приемной.
- Катерина Ивановна, видно, еще во дворце, у великой княгини, - сказала
она, - подождем, голубушка, здесь; скиньте ваш клобучок... жарко.
- Ничего, побуду и так...
Комната была украшена вазами, блюдами на этажерках и медальонами,
вправленными в стены.
- Это все работа великой княгини, - произнесла кастелянша. - Взгляните,
матушка, что за мастерица, как рисует по фарфору... А вон в черном
шкапчике работа из кости; сама режет на камнях, тушует по золоту
ландшафты, точит на станке. А как любит Катерину Ивановну, все ей дарит.
Это вот ею вышитая подушка. Смотрите, какая роза, а это мирт, что за
тонкость узора, красок. Точно нарисовано.
Ирина не отзывалась.
- Что молчите, милая? О чем думаете?
- Роза и мирт, - произнесла, вздохнув, Ирина, - жизнь и смерть. Чем-то
кончатся мои поиски и надежды?
Из комнат Нелидовой в это время донеслись звуки клавесина. Нежный,
звонкий, отлично выработанный голос пел под эти звуки торжественный и
грустный гимн из оперы Глюка "Ифигения в Тавриде".
- Ну, Арина Львовна, уйдем, - сказала кастелянша, - видно, опоздали;
Катерина Ивановна за музыкой, а в это время никто ее не беспокоит. Того и
гляди, у нее теперь и великая княгиня.
Ирина, дав знак спутнице, чтоб та несколько обождала, с замиранием
сердца дослушала знакомый ей, молящий гимн Ифигении. Она сама когда-то в
деревне пела его Концову.
"О, если бы я так могла их просить! Но когда это будет? У них свои
заботы, им некогда!" - подумала она, чувствуя, как ее душили слезы.
- Идем, идем, - торопила Анна Романовна.
Гостьи тихо вышли в сени, на крыльцо, обогнули фрейлинский флигель и
направились в сад. Калитка хлопнула.
- Куда же вы это? - раздался над их головами веселый оклик.
Они подняли глаза. Из растворенного окна на них глядела радушно
улыбающаяся, черноглазая Нелидова.
- Зайдите, я совершенно свободна, - сказала она, - пела в ожидании вас,
зайдите.
Гостьи возвратились.
Кастелянша представила Ракитину. Нелидова приветливо усадила ее рядом с
собой.
- Так молоды и уже в печальном уборе! - произнесла она. - Говорите, не
стесняясь, слушаю.
Ирина, начав о Концове, перешла к рассказу о плене и заточении
Таракановой. С каждым ее словом, с каждою подробностью печального события
оживленное и обыкновенно веселое лицо Нелидовой становилось пасмурней и
строже.
"Боже, какие тайны, какая драма! - мыслила она, содрогаясь. - И все это
произошло в наши дни! Точно мрачные, средневековые времена, и никто этого
не знает".
- Благодарю вас, мамзель Ирен, - сказала Катерина Ивановна, выслушав
Ракитину, - очень вам признательна за рассказ. Если позволите, я все
сообщу их высочествам... И я убеждена, что государь-цесаревич, этот
правдивый, этот рыцарь, ангел доброты и чести... все для вас сделает. Но
кого он должен просить?
- Как кого? - удивилась Ирина.
- Видите ли, как бы вам сказать? - произнесла Нелидова. -
Государь-наследник не мешается в дела правления; он может только
ходатайствовать, просить... от кого зависит ваше дело?
- Князь Потемкин мог бы, - ответила Ирина, вспомнив наставления отца
Петра, - это
