Кэролайн Дж.Черри. Черневог
страница №3
...м нетничего плохого.
Вновь наступила тишина.
- Боже мой, - пробормотал Петр.
- Все хорошо, - совершенно искренне сказал Саша. - На самом деле все
хорошо, Петр. Мы будем заботиться о ней, обещаю тебе. И нет никаких
оснований думать, что кто-то явится сюда за Волком, никому не придет в
голову искать его здесь, с чего бы им это делать? А мы сделаем для него
навес, поставим прочный загон, чтобы быть уверенными, что он не тронет
ивешкин сад...
- Не надо ни о чем беспокоиться, - сказала Ивешка, поднимаясь. Обойдя
стол она подошла к Петру и поцеловала его в лоб. Затем поцеловала второй
раз, но уже в другое место. - Нет, нет, не беспокойся. У Малыша просто
плохое настроение, он просто ревнует. Но он привыкнет к этому.
Саша заметил, как Петр заколебался в нерешительности, и слегка
нахмурился, прежде чем сказал, очень мягко, как если бы произносил вслух
то самое, что на самом деле ответила сама Ивешка:
- Ну что ж, черт возьми, действительно, на него очень не похоже,
чтобы он так долго терял в весе.
Может быть, она подсказала ему это без всяких слов, нажимая на
какие-то его только ей одной известные места. Саша в этот момент был занят
тем, что рассматривал блики пламени, отражавшиеся в золоте его тарелки.
Эти их тарелки, как и многое, захваченное в доме Черневога, были большей
частью из золота, блюдо для хлеба было серебряным, с отделкой из
драгоценных камней, однако чашки, которые они использовали для завтрака,
были все те же старые простые глиняные чашки, оставшиеся от Ууламетса...
Его, к тому же, имела трещину, но благодаря, может быть, случайному
желанию, оброненному еще Ууламетсом, не разваливалась до сих пор.
Все эти годы.
Саша пробормотал, поднимаясь из-за стола, как только Ивешка начала
убирать тарелки:
- Я помогу тебе убраться.
Но Петр ухватил его за руку.
- От этого постоянно возникают какие-то мысли. Забудьте про тарелки.
Давайте лучше проверим, осталась ли еще в саду морковь, если этот мошенник
не выдергал ее всю прошлой ночью. Да, да, вы оба. Вешка? Пойдем,
посмотрим, от этого будет только польза.
- Мне еще надо сделать кое-какие записи, - сказала та сквозь
постукивание тарелок, которые складывала для мытья в кастрюлю. - Слишком
много всего произошло за вчерашний день. Все в порядке, иди, иди куда
собирался.
Петр взглянул на Сашу.
- Я приду попозже, - сказал тот, чуть опуская голову и делая вид, что
собирает чашки. Он был уверен, что должен продолжить тот разговор, который
начал с Ивешкой, и продолжить прямо сейчас. Потому что все происходящее
стало казаться ему слишком странным и слишком безрассудным.
- Позже, позже. Господи, да ты столько времени проводишь за этой
книгой, парень. - Петр был явно расстроен из-за него, но Саша был уверен,
что Петр на самом деле был расстроен из-за них обоих, и не без причины.
Петр вновь сказал: - Пойдем. Выбрось всю эту рухлядь из своей головы.
Лучше снова потрогай руками лошадь. Это улучшит твое настроение.
Волк и так уже спутывал все его мысли, даже когда он и не прикасался
к нему.
- Я не могу, - произнес Саша безрадостным голосом, на что Петр только
развел руками и сказал, обращаясь к Ивешке: - Ты согласна с ним?
Ивешка лишь взглянула, обернувшись через плечо, спокойно и загадочно:
- Разве ты не знаешь? С ним бесполезно спорить.
- Боже мой, - сказал Петр, - тогда я отправляюсь побеседовать со
своей лошадью. Книги делают из вас сумасшедших, так и знайте. - Он качнул
головой. - Думать, что все эти кривые значки представляют реальные вещи -
сущее безумие, вы знаете об этом. - Он махнул рукой по направлению к
двери. - Все по-настоящему реальное, находится там. Не потеряйте дорогу к
нему.
- Ты лучше не забудь свой кафтан, - сказала Ивешка.
- Он мне не нужен. Я собираюсь поработать. Как честный и
добропорядочный, самый обычный человек. Это ведь только бездельникам,
которые сиднем сидят, нужен кафтан в такой день, как сегодня. - Петр
подхватил корзину, в которую они насыпали зерна, приправленного медом,
открыл наружную дверь, затем вернулся, чтобы взять оставшиеся от вчерашней
ночи лепешки, и в очередной раз вернулся, чтобы забрать с кухонного стола
кувшин с водкой. - Подкуп, - объяснил он. - Весь мир только и держится,
что на подкупе.
- Только не вытопчи мой сад! - крикнула ему вслед Ивешка.
Петр сделал гримасу, сдернул с колышка свою шапку, подхватил корзину,
стоявшую прямо около двери, удерживая в другой руке кувшин с водкой, и
ногой прикрыл за собой дверь.
Саша начал наливать воду в кастрюлю, чтобы помыть тарелки. Ивешка не
сказала ему ни единого слова и не попыталась выказать хоть какое-то
желание.
Тогда он сказал громко и отчетливо:
- Я совсем не спал минувшей ночью. Я продолжаю думать, Ивешка, что
дела идут не так, как следовало бы.
- Давай не будем говорить об этом. Что было, то было. Сейчас все в
порядке.
- Я говорю не о лошади. Я говорю о наших ссорах.
- Но мы не ссоримся.
- Мы ссоримся даже прямо сейчас.
- Я не ищу ссоры с тобой. Не знаю, как ты, но я определенно не
намерена ссориться. - Ивешка вернулась к печке за сковородкой, затем взяла
тряпку, опустилась на колени и начала отчищать золу, которую Саша рассыпал
на пол.
- Позволь мне сделать это.
- Со мной все в порядке, все в полном порядке. В самом деле, все
хорошо, и я не сержусь на тебя, черт возьми!
- Выслушай меня. - Он опустился на колени, взял из ее рук тряпку, но
она так и не взглянула на него. Она встала и отошла к столу, а он тем
временем вычистил доски и камни, засыпанные золой, и поднялся, чтобы
повесить тряпку для просушки на свободный колышек.
Но тут он почувствовал, как Ивешка, напрягая волю, пожелала, чтобы он
остановился. Это желание было столь яростным и сильным, что он взглянул на
нее.
- Только не рядом с этими, чистыми, - сказала она. - Повесь ее
поближе к огню, я займусь ей позже.
Он повесил злополучную тряпку туда, куда она хотела, на
дополнительный крюк, который использовался для подвешивания котелка, и
старался как только мог сохранить мир. Тетка Иленка точно так же
относилась к своей кухне. Можно предположить, что это приходит вместе с
замужеством.
Но сейчас ему не хотелось думать об этом. Ивешка подслушивала его,
совершенно свободно воспринимая его мысли, и он чувствовал это яснее
ясного. Она же знала и об этом, и поэтому хотела, чтобы он убирался во
двор, к Петру, и оставил ее в покое.
- Я думаю, - сказал Саша вслух, продолжая стоять на своем, - я думаю,
что отсутствие у нас банника - скорее всего моя ошибка. Думая о вчерашнем
происшествии, я предполагаю, что он нам необходим, очень необходим, и мы
должны попытаться заполучить его. Но я не хочу ничего желать только лишь
по своей воле, я не хочу желать для этого дома ничего такого, с чем ты не
согласна.
- Но какое отношение ко всему этому имеет банник? И какая связь между
ним и лошадью? Это уже сделано, и забудем об этом. Нам не нужно чего-то
еще, чтобы мутить здесь воду. Только перестань беспокоиться об этом, Саша!
- Но присутствие банника может остановить многое, что мы еще не
успели сделать. Он может подсказать нам...
- Подсказать он не может.
- Он может исправить неверный ход событий.
- А кто сказал, что они идут не так?
- Но ведь они идут не совсем правильно, так ведь?
- Банники не любят колдунов. Они к тому же не говорят, во всяком
случае, не больше, чем это делает Малыш или домовой: они только показывают
тебе что-то, и каждый раз это не имеет ни малейшего смысла...
- Но если нам понадобиться знать, куда могут завести нас наши
желания...
- Он все равно не поможет в этом случае. Мы изменяем окружающее, мы
постоянно делаем это, и ты не можешь сказать что-то о происшедшим
переменах лишь на основании того, что они говорят, или на основании их
отношения к происходящему. Так всегда говорил папа. - Всякий раз, когда
Ивешка упоминала о своем отце, она настороженно хмурилась и глядела на
Сашу, будто ожидала услышать слабые отголоски былого. - И поэтому банник
нам не нужен.
- А я все-таки думаю...
- Наш банник не помог нам. Я не увидела ничего, что должно было
случиться со мной, и мы не увидели ничего о Кави Черневоге. - Она никогда
не говорила о своей смерти. Сейчас она яростно терла последнюю тарелку,
затем, прикусив губу, сказала: - Я уверена, что полюблю эту лошадь. Если
это делает Петра счастливым, то счастлива буду и я.
Но едва ли она выглядела счастливой. Саша сказал:
- А может быть, есть какие-то причины того, что он нам не нужен?
- О чем ты?
- Я о баннике. Есть ли какие-то причины, по которым мы не можем
завести его?
- Он не поможет. Не поможет, уверяю тебя! Ну почему ты не идешь
помогать Петру?
- Ивешка, почему ты не хочешь, чтобы у нас был банник?
- Ради Бога, почему я должна о нем думать? Почему я должна думать о
том, нужен он нам или нет? С чем это связано?
- Все идет не так, как надо, - сказал он, продолжая думать о полке,
думать о... об устойчивости всего окружавшего их. Об общем равновесии: о
Черневоге, охраняемом лешими; об Ууламетсе; о сотнях тех желаний, которые,
возможно, свободно пребывали вокруг них, и обо всех опасностях, которые от
них исходили все время, пока эти желания были живы и могли творить
волшебство.
- Все идет абсолютно правильно, - сказала она, продолжая отчищать
котел. - Так же правильно все шло и много лет назад. То, что ты сделал,
теперь уже сделано, так что оставь все в покое, Саша Васильевич, и, ради
Бога, забудь об этом, если только тебе не хочется лишить этот спор всякого
смысла.
- Мне нужна твоя помощь.
- Если ты хочешь завести банника, если ты хочешь завести лошадь,
свинью или даже козла, Господи, да я уверена, что меня это никак не
беспокоит. Это твой дом.
- Это не мой дом.
- Я уверена, что папа предназначал его тебе.
- Твой отец оставил мне только книгу, и ничего больше.
Ложка стукнулась о стол.
- Папа оставил тебе еще много чего.
Наступила долгая тишина.
- Не так много, как ты воображаешь, - сказал он. Он хотел, он пытался
сказать это уже много лет. Но теперь он видел, что эти слова не оправдали
его надежд, видел по линиям ее подбородка.
- Ты не знаешь, что я воображаю.
- Ивешка, - сказал он, углубляясь все дальше и дальше в ту область,
где разговор может стать опасным. - Ивешка, ведь ты не хочешь, чтобы я
оставался здесь? Не так ли?
- Я никогда не говорила, что не хочу видеть тебя в доме. Я не хочу
видеть тебя здесь, сейчас, вот и все. Я не хочу видеть тебя в моей кухне и
не хочу вести разговор об этой проклятой лошади. У меня уже голова
разболелась от разговоров о ней!
- Ты злишься на меня.
- Я не злюсь на тебя! - Она швырнула кухонное полотенце. - Ты так
ничего и не понял, Саша Васильевич. Я не знаю, кто вбил тебе в голову эту
мысль о баннике, но ты поступаешь как настоящий дурак, ты уже целый месяц
ведешь себя как дурак, и я хочу, чтобы ты прекратил это! Если тебе так
необходим банник, пожелай сам все, что только хочешь.
- Вот об этом-то я и беспокоюсь, - сказал он. Ему хотелось, чтобы она
знала, как он был смущен и испуган, потому что он не был таким, как ее
отец, и даже не был уверен в том, что знал, как тот хотел удержать их от
совместной жизни под одной крышей, равно как не знал и того, была ли мысль
о постройке отдельного дома его собственной мыслью, или она все-таки
принадлежала Ууламетсу.
Это вывело Ивешку из равновесия. Она хотела чтобы он вышел из кухни,
хотела чтобы он отстал от нее со своими желаниями и со своими опасениями,
хотела запретить разговоры о постройке еще одного дома, хотела чтобы он не
расстраивал Петра своими мыслями и никогда не говорил с ней об отце,
прекратил желать по три-четыре вещи одновременно и вообще прекратил
что-либо желать. Она крепко сжала руки и прикусила губы, прежде чем
какое-нибудь слово могло сорваться с них.
- Я нахожусь в затруднительном положении, - сказал Саша, очень
осторожно, - и даже если никто из нас не считает, что это правда, я знаю,
что на самом деле это так. Ведь очень трудно находиться всегда рядом с
Петром...
- Но я не чувствую в этом никакого неудобства, хотя все время
нахожусь рядом с ним!
- А я чувствую, - сказал он, напрягая свою волю и желая, чтобы она
была откровенной с ним. - По крайней мере для меня этих ощущений вполне
достаточно, чтобы так говорить, а кроме того, я жил в городе, среди
людей...
- Я далеко не дура! И не принимай меня за такую!
- Я знаю это.
- Я устала слушать об этой проклятой лошади! Я не хочу ничего желать,
я хочу только мира...
Она остановилась и прикусила губу, надеясь, что это желание
сохранится. Он попытался помочь ей.
- Пожалуйста.
- ...мира для всех нас, - твердо закончила она. - И оставим все это
как есть.
- Ивешка, я не совсем уверен в происходящем, я не уверен в том, что
мы делаем.
- Оставь это в покое! - сказала Ивешка. Она отвернулась от него и
начала поправлять стол.
Саша же продолжал:
- Так ты поможешь мне отыскать банника?
- Я до сих пор не понимаю, зачем. Я не понимаю, почему он имеет такое
значение, и не понимаю, как могу остановить тебя, когда ты собираешься
сделать что-то. Здесь просто не о чем говорить.
- Но это нечестный ответ, - сказал он.
- Что же здесь нечестного?
- Ты обладаешь очень большой силой. - Он знал, что это только
разозлит ее: всякий раз, когда он говорил ей, что она сильнее, чем сама
думает, это приводило ее в бешенство, но он намеревался узнать, что она
сама об этом думает. - Ты можешь сделать в этом доме буквально все, что
только захочешь, и ты знаешь об этом.
Она предпочла бы, чтобы он промолчал. Ее рот вытянулся в прямую
линию, выражая обиду.
- Это правда, - сказал он. - Ты, вероятно, можешь быть намного
сильнее меня, если действительно захочешь чего-нибудь.
- Это всего лишь вздор, который говорил мой отец. Я скажу тебе, что
думаю на этот счет: я не хочу быть сильнее тебя, не хочу быть сильнее кого
бы то ни было еще, и закончим на этом, договорились? Сейчас у меня есть
все, что я когда-либо хотела иметь, и больше нет и не существует ничего,
что бы я могла еще захотеть, Саша Васильевич, и в этом гораздо больше
здравого смысла, чем есть у Кави, и в отношениях между тобой и мной
гораздо больше рассудка, чем было с моим отцом! Если ты хочешь банника,
доставай его. Уверяю тебя, что я не буду стоять у тебя поперек дороги!
- Разве ты не хочешь знать, куда мы движемся? Ты не хочешь знать хотя
бы куда ведут нас наши желания?
Ивешка нахмурилась, глядя на него. Нет, она не хотела, это было ясно.
Может быть, он должен был бы выйти во двор вместе с Петром, взяться
за какую-нибудь тяжелую работу, например, поколоть дрова, заняться чем-то
таким, чтобы у него почти не было времени на размышления, но он был так
чертовски напуган всем происходящим в доме...
Наверное, это от недосыпания, подумал он.
Хочу ли я, чтобы все, что я люблю, было в полной безопасности?
Но ведь это почти ничем не отличается от пожеланий мира, предложенных
Ивешкой.
Но только мертвые могут пребывать в мире. Только мертвые могут быть в
безопасности.
Она продолжала:
- И это сущий вздор - мое желание выставить тебя отсюда. Я не могу
понять, с чего ты взял это, я на самом деле не хочу этого.
- Я надеюсь, что нет, - сказал он, и даже отважился не желать ничего,
кроме как пользоваться гостеприимством в этом доме для самого себя, а не
только для одного Петра. Но все же он продолжал думать об упавшей полке, о
той войне, которую они вели с Ивешкой и которая прежде всего не устраивала
его самого. Он все еще продолжал думать про обгорелые столбы, и потому
стоял как немой, с застывшим языком, не имея возможности как-то выразить
свое согласие с ее намерением пожелать безопасности или мира и спокойствия
всем в этом доме.
Так молча он и отправился к своим книгам, оставив Ивешку наедине с
собственными мыслями, с каким-то отчаянием надеясь на банников и на
предсказания.
5
Разгрома в саду не произошло, ограда держалась, и Волк был
сегодняшним утром в весьма веселом настроении, бегая легкой рысью по
своему небольшому загону и слегка брыкаясь копытами.
Но со вчерашнего дня здесь был, и Петр имел на этот счет вполне
определенное ощущение, еще один, невидимый и очень своенравный
наблюдатель.
- Иди-ка сюда, - сказал Петр, подкладывая кусочек лепешки на случайно
оказавшуюся тут кровельную щепу. - Лепешка с медом, Малыш.
Но никакого ответа не последовало. Однако когда он огляделся, то
заметил в воздухе слева от себя призрачное мерцание пары укоризненно
посматривающих глаз.
И имея жизненный опыт, что готовы признать и его завистники, общения
почти со всеми дочерьми владельцев трактиров в Воджводе, он знал, что не
совсем удобно уделять столько внимания и суетиться вокруг Волка, когда
Малыш испытывает страданья от такого неуважительного отношения.
Поэтому он поднялся, откупорил кувшин и вылил из него немного водки
прямо в воздух.
Ничуть не странно заметить, что ни капли водки не пролилось на землю.
Зато оба глаза теперь были видны очень отчетливо.
После этого исчезла медовая лепешка, и можно было по крайней мере
различить слабые контуры черного, похожего на пуговицу носа и небольшой
рот.
Итак, получив свою водку, Малыш перестал суетиться и начал почесывать
свою еще невидимую спину. Мало-помалу Малыш стал более темной и более
заметной тенью, повисшей в воздухе: очень подозрительный, очень
своевольный и ворчливый Малыш...
Очень осторожный и покорный Малыш, мог кто-нибудь сказать о нем,
который со вчерашнего дня очень старательно наблюдал за лошадью. Будучи
дворовиком и хранителем домашнего скота, по крайней мере таковы были его
древние привычки, Малыш требовал, чтобы его слегка побаловали и
поуговаривали, а также убедили в том, что все, что находится в этом дворе,
должно содержаться в надлежащем порядке, добавив при этом, разумеется,
уверения в его огромной важности и значительности.
Удивительно или нет, но вполне различимый Малыш подскочил,
присаживаясь, около ног Петра, как только тот дал Волку принесенное зерно,
и сел, чтобы понаблюдать, как он будет есть.
- А ты знаешь, - сказал Петр, выливая из кувшина новую порцию водки,
которой Малыш, разумеется, тоже не дал упасть на землю, - теперь двор
выглядит очень солидно, не правда ли? Здесь есть сад, здесь стоит гораздо
больший по размерам и более привлекательный дом, и все остальное, а сейчас
здесь появилась еще и лошадь, за которой нужен присмотр, и возможно, что в
этом году появится конюшня, так что ты делаешь очень важную работу.
Много чего было наговорено. Малыш становился все более видимым и
более деятельным, и в конце концов, чуть подвыпивший и повеселевший,
бросился рысью вдоль временной ограды, что Петр посчитал за хороший знак.
Он узнал об этом от Саши, который знал толк в подобных вещах. Ведь очень
важно, что дворовик, имеющий свои, очень специфичные способности к
волшебству, одобрил построенную ими эту временную ограду.
А волшебство, как он уже убедился, могло приносить и свою пользу дому
и всему окружающему его. Иначе и угловые столбы оказались бы гораздо хуже,
чем они были теперь.
Итак, в разгар утра Малыш сидел греясь на солнце, если дворовики
вообще могли чувствовать его, на горизонтальной перекладине загона,
наблюдая, как Петр возился с Волком. Разумеется, никаких признаков ни
Саши, ни Ивешки не наблюдалось: можно было предположить, что они вновь
были за книгами, да, вероятнее всего, вновь за книгами.
Петр был почти уверен, что Волк раззадорит Сашу. Это случиться рано
или поздно, и Петр намеревался лишь дать событиям развиваться так, как они
развивались бы: конюший, который в первый раз пожелал лошадь, не сможет
вечно сопротивляться соблазну. А как только он сядет на нее, то и солнце,
и ветер изменят цвет лица мальчика, абсолютно точно.
Плотный, связанный из соломы веник стал отличной скребницей, и Волк
отдал должное уходу за собой, всегда радуясь продолжению удовольствия.
Несомненно, что кто-то очень хорошо заботился о нем: его ноги и кожа были
в полном порядке, однако этот старый разбойник так и не отучился от своих
вредных привычек, например таких, как наезжать задом на человека, который
пытается расчесать ему хвост, а затем посматривать вокруг кроткими
невинными глазами, чтобы узнать, не его ли хозяина была та нога, на
которую он только что наступил.
Не совсем совершенная лошадь, по крайней мере если рассматривать то,
что касается ее манер, но это был самый добрый конь, который когда-либо
был у Петра Кочевикова. Крепкий в ногах и готовый скакать, куда бы добрый
ездок не направил его.
- Совсем не изменился, - побранил он Волка. - Послушай, приятель,
когда ты удирал из конюшни, ты мог бы быть повнимательнее, чтобы
прихватить с собой седло или хотя бы уздечку.
Последовал очередной взгляд через плечо, черных, выражающих
благоразумную невинность глаз.
- Я полагаю, - заметил Петр, - что ты сделал максимум, на что был
способен.
После этого Петр отправился в сарай и, отыскав там подходящий кусок
веревки, уселся на солнце рядом с загоном и начал плести нечто, похожее на
уздечку, и это его занятие немедленно привлекло внимание Малыша.
А когда он закончил мастерить эту временную уздечку и надел ее на
Волка, и когда впервые за три года вскочил на спину лошади, Малыш уселся
наблюдать на перилах загона, как на насесте, положив подбородок на
передние лапы, которые сейчас напоминали человеческие руки.
Но не было никакого смысла скакать по окружности вдоль загона,
особенно в такой день, как сегодня, и поэтому Петр свесился вниз, сбросил
верхнюю перекладину ограды, сделал еще один круг и заставил Волка прыгнуть
через оставшуюся внизу перекладину, не забывая, кроме всего, о том, что
следует удержаться на его спине.
Он был совершенно доволен собой. Он сделал еще один большой круг по
двору, затем объехал дом и остановился прямо около крыльца, будучи
абсолютно уверен, что являет очень изящную фигуру, восседающую на лошади.
- Вешка! Саша! - крикнул он в сторону дома. - Я только разок
поднимусь и спущусь по дороге!
Дверь отворилась. На окнах кухни задвигались ставни. В дверях
появилась Ивешка и посмотрела на него.
- Прокатимся? - спросил Петр и тут же сообразил, что, может быть,
Ивешка никогда в жизни и не видела лошадь. Чтобы ободрить ее, он даже
протянул руку. - Пойдем, Ивешка. Я помогу тебе забраться. Мы не будем
спешить, и это совсем не опасно.
Она сделала шаг назад, показывая явную антипатию к подобному
предложению.
- У меня много работы.
- Ну же, Ивешка, поедем, всего-то только вперед и назад по дороге.
Она покачала головой, слегка нахмурилась и полностью отступила с
крыльца вглубь дома.
- А ты, - предостерегла она его, - будь осторожен.
- Саша? - позвал он, глядя на окно, за которым был Саша. - Хочешь
взглянуть, как он идет? А хочешь, сам сделай на нем круг-другой? - Петр
вновь предлагал взятку, и эта была самая большая, на какую он был
способен. Он был уверен, что на этот раз победит.
Но этого не случилось.
- У меня работа, - сказал Саша, - а то я пошел бы.
- Работа подождет.
- Может быть, завтра.
- Ты совсем закостенел, - сказал Петр. Саша удивлял его и порой
ставил в тупик. Он развернул Волка, давая им шанс подумать.
Но Саша не передумал, и Ивешка осталась при своем. Эти двое, и в этом
Петр совершенно не сомневался, изрядно переведут чернил сегодняшним утром,
отыскивая ответы, которые могут иметь значение лишь для колдунов, и все об
этой заблудшей лошади, что доказывает лишь то, как далеко этот малый
прошел по пути, проложенному стариком. И Ивешка... Бог свидетель, как
трудно ее убедить.
Но всему свое время. Рано или поздно, подумал он, они все равно
сдадутся.
Что же касается его самого, то он выехал степенным размеренным шагом
за ворота и так же спокойно спустился вниз по остаткам дороги, ведущей к
мертвому лесу. Он был наедине с Волком, и мог не опасаться, что услышит
чей-то оклик: "Будь осторожен, Петр, не рискуй, Петр..."
Он продолжал соблюдать эту покорность, пока не скрылся за пределы
видимости находящихся в доме.
Ивешка была очень обеспокоена, когда закрыла за собой дверь. И у нее
вырвалось какое-то очень сильное желание, которое, как был уверен Саша,
касалось безопасности Петра на случай непредвиденных опасностей от
лошадей.
- С ним отправился Малыш, - сказал Саша.
Ивешка же лишь покачала головой.
- Петр не может свалиться с нее, - сказал он, - в седле, или без
седла. Я видел, как он проделывал в седле сумасшедшие вещи...
Но это, как оказалось, вовсе не успокоило Ивешку, поэтому Саша тут же
изменил свои намерения рассказать ей историю про то, как Петр въехал на
крыльцо у тетки Иленки, или как Волк разбил ее маслобойку. Он быстро
исправился:
- Но ведь это только со стороны выглядит так страшно. На самом деле
он всегда знает, что делает.
- Я не доверяю этому созданью, - пробормотала Ивешка и вернулась в
свою комнату, к своим прежним занятиям.
Саша в этот момент не был склонен к продолжению спора, так как его
голова была переполнена массой самых разных вещей из его собственной книги
и из книги Ууламетса. Он вернулся к столу на кухне, уселся и начал листать
одну за другой страницы, отыскивая... отыскивая пути к примирению.
Затем он записал: "Ивешка и я относимся друг к другу так, как это
только могут делать два колдуна. Мы не хотим причинить друг другу вреда и,
несомненно, мы оба желаем Петру только хорошего. Однако здесь возникает
ужасная путаница, когда мы хотим сделать одно и то же, но разными путями.
Желания же такого рода не должны иметь особенных отличий.
Может ли например Ивешка пожелать Петру благополучия, и при этом
нанести какой-то вред мне?
Только если..."
Он остановился, почувствовав в воздухе слабый холодок. Возможно, это
было чье-то заблудшее желание.
Затем продолжил: "...я могу угрожать Петру, и только в случае, если я
действительно хотел, чтобы она сделала..."
Сделала что?
Ответ на этот неоконченный вопрос казался до чрезвычайного опасным.
Все было опасно. Все, что бы он ни записал, могло иметь последствия.
Дождь падал на камень...
Ветер раскачивал ветки...
Ивешка обмакнула перо и записала: "Сны преследуют меня бесконечно.
Папа всегда говорил, что я очень легкомысленна. Но ведь папа никогда не
слышал шум реки сквозь свой сон...
Если бы с помощью желаний можно было бы сменить родителей, я бы,
наверное, согласилась. Если бы я была совсем одна, я пожелала бы
отказаться от своего дара колдовства, и может на этом все и кончилось бы:
папа всегда говорил, что такое возможно. Может быть, если бы я была
абсолютно уверена что при этом мы будем жить здесь в полной безопасности,
то это было бы то самое колдовство, которое, как говорил папа, колдун
может сотворить лишь раз в жизни, колдовство, которое не может быть
никогда разрушено..."
Ее сердце сильно забилось, а рука вместе с пером неосторожно
двинулась, и чернила залили страницу, разбрасывая капли, похожие на
кровь...
Он услышал, как Ивешка отодвинула скамью в соседней комнате, услышал
ее быстрые шаги. Она распахнула дверь и стояла, глядя на него, в полной
тишине, которую, казалось сейчас разделял вместе с ними и весь лес.
- Саша? - окликнула она его.
Он отодвинул свою скамью и поднялся из-за стола со странным чувством
присутствия за собственной спиной чего-то ужасного, но не рядом, а еще
дальше, за стенами дома, в том самом месте двора, где находилась каменная
кладка...
- Баня! - воскликнул Саша. - Банник! - добавил он, направляясь к
двери. Он широко распахнул ее и бросился вдоль деревянного помоста, слыша
за спиной, как кричала Ивешка, которая последовала вслед за ним во двор: -
Подожди! Подожди!
Но когда они спустились на землю, она стремительно обогнала его и
выбежала, с развевающимися на ветру косами, прямо через ворота на дорогу,
выкрикивая на бегу:
- Петр! - Ужас вихрем кружился по двору сзади них, а ивешкины дурные
предчувствия будто неслись к лесу, распространяясь во все стороны, будто
настаивали на том, чтобы Петр вернулся немедленно назад, под ее защиту,
вернулся немедленно...
- Ивешка! - закричал Саша ей вслед и добежал уже до самой изгороди. -
Ивешка! Подожди! Ведь мы не знаем, что мы сейчас собираемся изменить, ведь
ты можешь вызвать какую-нибудь случайность, не надо возвращать его назад!
Она заколебалась, стоя на заросшей дикой травой дорожке, но все еще
не сводила глаз с того направления, в котором, возможно, поехал Петр. И
все, о чем Саша мог думать в этот момент, был лишь тот вызов, который
бросила Ивешка окружавшей их неизвестности, потревожив все, что было до
сих пор устойчивым и надежным. Она сжала руки и снова закричала с
паническим беспокойством.
- Боже мой, я не могу отыскать его! Я не могу ничего отыскать в той
стороне, куда он уехал! Все исчезло!
- Вешка! Если ты ничего не знаешь, то, ради Бога, лучше ничего не
желай! Ведь мы не знаем, во что можем вовлечь его! Вернись сюда!
Она стояла со сжатыми кулаками, бросая взгляд, полный боли, на
дорогу, по которой уехал Петр, затем быстро побежала назад через ворота и
с бледным лицом и едва дыша остановилась рядом с ним, когда он повернулся
и направился в сторону бани.
- Я не могу отыскать его, - бормотала Ивешка, пока они шли. - Я хочу
знать, где он находится, черт возьми, и не могу узнать. Я не знаю, где
Малыш, я не знаю, где находятся лешие...
- В этом нет ничего необычного, - заметил он. Он тоже ощущал какое-то
странное недомогание: тишина, словно густой снег, покрыла и дом и двор.
Сквозь нее невозможно было ощутить чье-либо присутствие, а можно было лишь
ощущать холод, тянущийся из бани. Он соблазнился было и сам, напрягая свою
волю, бросить вызов окружающему, чтобы убедиться, что именно из-за его
опасений Ивешка остановилась у дороги. Но беспокойство возрастало в нем с
каждым сделанным шагом, и он все больше и больше убеждался, что не хотел,
чтобы Петр оказался сейчас здесь, рядом с этой неизвестностью, и совершил
что-нибудь необдуманное в непосредственной близости от нее. Он продолжал
думать об опасности: она постоянно была, независимо от того, делали они
что-то или нет, она была в каждом оброненном слове, и в каждом вопросе,
который они задавали друг другу в этом месте...
- Саша, "оно" не вызывает у меня добрых чувств. Черт возьми, ни
одного приятного ощущения...
- Перестань ругаться! И не вздумай что-нибудь пожелать. Мы вообще не
знаем, случилось ли что-нибудь там, куда отправился Петр, или это все
происходит здесь, а мы можем вернуть его прямо сюда, и ввергнуть во все
это.
- Это не может быть здесь, это не может быть связано с нами, подумай
своей головой, Саша! Это не может случиться здесь, если Петр там, совсем
один, ведь всегда если что-то и происходит, то случается это именно с ним.
- У него есть Малыш. Поблизости есть Мисай, к которому он может
обратиться, если действительно что-то произойдет. Ты же знаешь, что лешие
очень чутко прислушиваются ко всему, даже если и не разговаривают с нами.
Лучше успокойся, и давай посмотрим, с чем мы имеем дело.
Она боялась за них обоих. Пока она и Саша добирались до бани,
беспокойство попеременно охватывало то одного, то другого. Ивешка
высвободила свою руку из его, которой он пытался удержать ее. Она хотела,
чтобы он перестал, во всех отношениях, мешать ей. Она была так сильна в
случае опасности, так опасно сильна...
- Успокойся! - умолял он ее, стараясь вновь поймать ее руку.
Успокоение пришло неожиданно, при быстром соприкосновении пальцев,
при встрече глаз около самой двери в баню.
- Я знаю, что я должна спросить, - сказала она едва слышно, не
переставая по-прежнему думать о Петре, и распахнула дверь.
То, что присутствовало внутри, при первых же порывах ветра тут же
удалилось в тень, отступая все дальше и дальше от них, за пределы их
колдовских возможностей. "Оно" что-то шептало, ворчало, с шумом бросалось
на стены и вопило что-то в их сторону.
- Но это не наш! - закричала Ивешка, сталкиваясь с Сашей в дверном
проходе и хватая его за руку. - Это не тот банник, которого я когда-то
знала, будь осторожен!
Саша оттолкнул ее, стараясь, чтобы она все время была за его спиной,
задаваясь вопросом, почему это существо так поспешно отступило от них. Он
желал получше рассмотреть собственными глазами метавшуюся по стенам тень,
кривые формы которой могли принадлежать всего лишь мальчику, а могли
принадлежать и кому-то еще, гораздо менее приятному, кто с необычайной
живостью беспорядочно перескакивал с лавки на топку.
Банник зашипел на Сашу. Он выставил в его сторону пальцы с огромными
длинными ногтями и схватил его за руку: Саша едва не задохнулся и отпрянул
назад от вида этих диких глаз, торчащих во все стороны волос и ощущения
холода и сырости...
А еще от самого сильного ощущения, вызванного напоминанием о том
самом месте, окруженном колючками и ветками терновника.
6
Мало что осталось от старой дороги: она сильно заросла, особенно там,
где упавшие старые деревья давали свободу солнечным лучам, а в промежутках
между ними в изобилии поднялись новые папоротники, и вдоль всего пути, так
же как и в окружающем лесу, появлялись молодые деревца. В разных местах
виднелись завалы из поваленных деревьев, промоины и оползни, чаще всего
там, где погибшие деревья позволяли ручьям беспрепятственно и в беспорядке
пробивать свой путь. Кругом была неухоженная и непредсказуемая земля, и
поэтому Петр имел все основания вести себя очень осмотрительно и следить
за Волком в этот свой первый выезд: просто осмотреться вокруг, степенно и
здраво, в общем вести себя так, как вполне возможно поживал Волк эти
последние несколько лет.
Но Волк шел вперед крупным шагом, уверенно чувствуя себя на ногах и
внимательно следя за окружающим. Он пожирал расстояния, почти не
задерживаясь около препятствий, а в тени, на голой земле под старыми
деревьями, Волк вскидывал голову и чуть пританцовывал, казалось, не
обращая внимания на Малыша, который мог в любой момент появиться на его
пути. Петр подумал, что это было не так уж и странно, предполагая, что
вероятнее всего лошадь могла чувствовать приближение дворовика по запаху.
Малыш же, тяжело дыша, то скакал и пускался рысью вдоль их пути, то вдруг
прямо под ногами Волка пересекал им дорогу, но тот никогда не перескакивал
через него и не пытался стукнуть его ногой, как какой-нибудь новичок.
Петр громко рассмеялся, хлопнул Волка своей шапкой по заду, заставил
его прыгнуть над поваленным старым деревом, и, поскольку Волк понимал
подобное обращение только лишь как приглашение к бегу, погнал его следом
за Малышом совершенно диким ходом вперед по старой дороге, но Малыш все
время плутовал: он то внезапно появлялся, и так же внезапно исчезал,
находясь все время впереди них.
Душистое масло, сосновые ветки и лавровое дерево - вот все, что было
нужно для колдовских предсказаний, однако это не означало, что ожидаемый
результат всегда равен количеству сожженного, сказал бы учитель Ууламетс.
Они наполнили баню ароматным дымом и паром: для этого подбросили еще
лечебной травы в маленькую сложенную из камней топку и вместе пожелали
увидеть картины будущего в освещаемом огнем мраке.
- Банник, - обратился к нему Саша, стараясь быть как можно более
почтительным, - есть какая-нибудь опасность, угрожающая этому дому?
- Нет, не так! - сказала Ивешка. - Он ведь знает только будущее.
Банник, извини нас и покажи нам нашу жизнь на сегодняшний вечер.
Но они так ничего и не добились от банника. Слышался только скрип и
потрескивание дающих осадку бревен, хотя вопрос об их будущей жизни был
задан вежливо и уважительно.
Да, это не их прежний банник, как сказала Ивешка, и Саша был тоже
уверен в том, что это не тот банный старичок из ивешкиного детства, и даже
не то злобное созданье, которое сбежало от Ууламетса, а что-то еще более
тайное и мрачное, что-то, как Саша едва мог разглядеть на таком большом
расстоянии, имевшее скорее сходство с оборванным одичавшим мальчишкой... с
когтями, которые оставили кровоточащие царапины на его руке.
- У нашего никогда не было таких глаз, - сказала Ивешка, обхватив
себя руками, когда медленно обходила помещение бани. - Наш никогда не
бросался ни на кого, он вообще никогда не издавал никаких звуков, а был
такой маленький старичок, который иногда оставлял следы на снегу, особенно
когда мы приносили ему водку. Он напивался и сидел в уголке, а когда мы
приходили в баню, то показывал нам виденья, в которых, правда, никогда не
было никакого смысла. Они никогда не относились ни к чему, хоть чуть-чуть
важному. Но этот...
- Я принесу кувшин с водкой, - сказал Саша, очень желая попытаться
хоть что-то сделать, и уже открыл дверь, как заколебался, подумав о
безопасности Ивешки.
- Со мной все будет в порядке! - сказала она и махнула ему рукой. -
Иди! Давай только, ради Бога, сделаем что-нибудь, хорошо?
Он очень хотел знать, почему Петр не возвращался. Он хотел...
Он выбежал на дневной свет и подобрал кувшин с водкой в том самом
месте, где, как он был уверен, Петр и оставил его, около загона, и
опрометью бросился назад, задыхаясь добежал до бани и ворвался внутрь.
Ивешка стояла, поджидая его, ее руки были сжаты.
- Пока ничего, - прошептала она в ответ на его беспокойный взгляд,
когда он закрывал за собой дверь. - Господи, да пусть уж он покажет нам
хоть то, что хочет показать...
Он открыл кувшин, щедро плеснул из него в огонь, куда подбросил еще
лавр, сосновую кору и мох. Пламя с ревом вырвалось из топки прямо ему в
лицо, ослепив его ярким светом...
Капли падали с колючек, поднимая брызги на воде...
Мелкие брызги, обагренные кровью стекали с камней в лужи...
- Где сейчас Петр? - воскликнула Ивешка, желая получить от банника
правдивый ответ и ощущая при этом едва ли не удушье от продолжающегося
лесного безмолвия, как при погружении в воду...
Водяной спал в глубине своей норы, старый Гвиур, свернувшийся как
змея, он казался...
Она схватила Сашу за рукав, как только он выпрямился, чуть
пошатываясь. Она стояла рядом с ним и дрожала, постукивая зубами, и
пыталась говорить, хотя сама плохо слышала свои собственные слова, так на
нее повлияла окружавшая тишина:
- Я не могу понять, какой смысл во всем этом. Кровь и вода, только
кровь и вода, вот все, что я могу видеть в его картинах. Саша, мне очень
не нравится все это.
А Саша, между судорожными вздохами, в свою очередь придерживал ее
рукав и сказал:
- Я вообще не вижу ничего. Он не хочет разговаривать со мной.
Петр, натянув узду, повернул назад, встретив на своем пути густые
заросли кустов, которые почти перегородили дорогу, и отъехал к тому месту
где они кончались. Там он соскочил с Волка, чтобы отдохнуть. Боже мой,
подумал он, немного проехался верхом, а уже почувствовал первые признаки
болезненной усталости, которая, может быть уже к завтрашнему дню, заставит
его быть более осторожным на прогулках.
Более того, Саша наверняка собирался со смехом пожелать ему
всяческого добра и уберечь от всякой боли, это Саша вполне мог сделать, но
Петр не дождался, пока тот сделает это, поскольку очень торопился получить
свое развлечение.
Итак, если следовало пострадать ради такого случая, как первая
прогулка верхом, рассуждал Петр, протирая Волка старыми сухими листьями,
то ничего не оставалось, как наслаждаться прогулкой целый день. Саша
поймет его, Саша обязательно объяснит Ивешке, что нет никаких причин
беспокоиться за лошадь...
Но, вероятно, было не очень-то благоразумно заезжать слишком далеко,
подумал Петр в следующий момент: следует ограничиться короткой пробежкой
вдоль дороги. Ивешка была и без того выведена из себя, и если он собирался
излечить ее от страха перед лошадьми, то уж он едва ли должен заставлять
ее лишний раз беспокоиться.
Поэтому он вновь вскочил на Волка, чуть вздрогнул, когда опустился
ему на спину, и начал с легкого шага, в то время как Малыш чуть не рысью
заспешил рядом с ними, появляясь то с одной, то с другой стороны и делая
непредсказуемые повороты.
Нужно было иметь большую волю, чтобы отказаться от такого
времяпрепровождения заблаговременно: вновь стала сказываться боль, но тем
не менее, сейчас он не позавидовал бы ни одному царю, ни его жене, ни всем
его придворным и никакому коню, которым только мог владеть царь.
Он наверняка кончит очень плохо, говорили о нем в Воджводе. Петр
Ильич, сын игрока, как опять таки утверждали досужие языки, и не миновал
бы этой самой петли, к которой он по случаю и на самом деле был до ужаса
близок, если бы не Саша. И вот теперь он, Петр Кочевиков, который никогда
не верил ни в какое колдовство, живущий с колдунами и женатый на русалке,
которая и на самом деле вновь ожила, разъезжает по лесу в компании с
дворовиком.
Временами все это становилось для него привычным. Иногда же он
вспоминал о Воджводе, где несомненно была назначена цена за его голову, и
ни один из его друзей уже и не надеялся увидеть его живым и невредимым.
И больше всего он очень надеялся на то, что его приятель, Дмитрий
Венедиков, все-таки выкупил Волка у хозяина постоялого двора, чтобы
возместить его расходы. Он думал так потому, что раз уж случилось так, что
сашино невинное желание закончилось обычной кражей коня, то Петр искренне
хотел, чтобы это произошло именно с Дмитрием, который был бы сброшен с
коня на какой-нибудь грязной улице. И не то, чтобы Петр был таким злым и
жестоким, нет, ради Бога, нет: он был слишком благодушен, чтобы испытывать
горечь по отношению к своим старым друзьям, иначе он пожелал бы (не будучи
колдуном и поэтому абсолютно свободным для подобных желаний), чтобы
Дмитрий сломал ногу, а то сразу обе, за то, что в свое время отказал Петру
в помощи.
Говоря по правде, если оставить в стороне первого владельца Волка,
который, прежде всего, не был хорошим хозяином, Петр не мог представить
никого, кто наиболее вероятно мог бы выкупить Волка у его кредиторов:
Дмитрий очень часто вслух говорил в подвыпившей компании, что он надеется,
что его друг подарит ему именно такого коня, тот самый его друг, который
частенько обыгрывает его, одалживая при этом деньги...
Дмитрий к тому же был боярским сыном, что, давало ему право
рассчитывать на роскошь, в то время как Петр Кочевиков пожалуй так ничего
и не унаследовал от своего отца, кроме как сомнительной репутации и
хорошего знакомства с игральными костями.
Петр обратил внимание, что первый раз за несколько лет думает о том,
что эта самая дорога, когда-то приведшая его в этот лес, в равной мере так
же успешно могла вновь вывести его назад, и о том, насколько быстро Волк
мог бы домчать его хотя бы только туда, откуда можно было бы разглядеть
бурые, крытые деревянной щепой крыши Воджвода, поднимающиеся над его
деревянными стенами, только чтобы успокоить глубоко сидевшие в нем
беспокойные воспоминания о тех знакомых грязных улочках, где он вырос и
едва не погиб, и, особенно, о лицах его старых друзей.
Господи, дай ему силы.
Он сдержал Волка, неожиданно осознав, что его мысли повернулись в
каком-то дурацком направлении, и что он уже некоторое, хотя и небольшое
время, едет по этой дороге в полном забытьи, а самое тревожное было в том,
что с какого-то момента он перестал видеть Малыша, обычно бегущего впереди
него. Когда же Петр оглянулся, чтобы отыскать дворовика, вполне
справедливо предполагая, что либо у того лопнуло терпенье, либо он решил
не переходить границы своих владений, то увидел, что старая дорога,
достаточно свободная впереди него, сзади же представляла сплошной лабиринт
из серых облупившихся стволов и листьев, принадлежащих молодым саженцам.
- Малыш? - позвал он, но лес ответил ему такой мертвой тишиной, за
исключением, может быть, сопения и фырканья Волка, что, казалось, было
вообще трудно разговаривать. - Малыш, черт тебя возьми, где ты?
- Только вниз по дороге, и тут же назад, - бормотала Ивешка. Она не
переставая мерила шагами помещение бани, вытирая пот со своего лица. Ее
рука подрагивала, Саша отчетливо видел это. Ивешка изменила направление и
сказала, взглянув на северную стену бани: - Ну по крайней сейчас-то он
должен бы повернуть назад, как тебе кажется?
- Должно быть. - Саша присел на колени, чтобы подбросить в огонь
дрова. Его нос пощипывало от запаха трав, а глаза слезились. - Но ведь он
отправился верхом первый раз за столько лет. Не беспокойся. Скорее всего,
он сделает всего круг или два...
- Ах, Боже мой, что ты говоришь, Саша!
- Не беспокойся о нем, ведь с ним отправился Малыш.
- Но мы до сих пор не знаем, где он, - коротко бросила Ивешка. - Мы
не знаем ничего. - Пройдя вдоль стен почти половину пути, она вдруг
остановилась, прикрыв рукой глаза, пытаясь, видимо, из всех сил
представить себе, что может делаться в лесу, и Саша почувствовал это по
движениям ее спины. Так продолжалось до тех пор, пока, как показалось, ее
желания, словно эхо, не начали отражаться от стен бани...
Но ничего не раздавалось в ответ.
- Не стоит, - сказал он, - не стоит мучить себя сомнениями, Ивешка,
попробуй думать только о баннике.
- Ни один банник не знает того, что происходит именно сейчас, ведь
все они живут в завтрашнем дне, а колдуны все время стараются изменить
его. И вполне вероятно, что мы успели уже что-то изменить даже своим
приходом сюда. Нам следует отправляться прямо вдоль по той дороге, Саша,
вот где нам следует быть! Мы должны увидеть, где он и что происходит там,
если не хотим, чтобы еще и здесь что-то случилось!
Саша в очередной раз потер нос и провел рукой по лбу.
- Но ведь тогда с таким же успехом мы можем принести беду прямо туда,
к нему. Мы же не знаем, что пытаемся делать.
Ивешка с ожесточением покачала головой, и в отблесках огня ее светлые
волосы и лишь слегка освещенное лицо смешались в его затуманенном взоре.
- Но этот банник и не намерен ничего показывать нам: ведь если бы он
собирался, то показал бы прямо сейчас!
- Но может быть, мы все-таки задали неверный вопрос, - сказал Саша и,
закрыв глаза попытался отыскать верный, но все, что приходило ему в
голову, были лишь обрывки воспоминаний Ууламетса, хороводом кружившиеся в
его воображении, картины на берега реки, туманное утро, Ивешка, исчезающая
в этом тумане, как призрак, среди призрачных деревьев...
Что это: прошлые воспоминания или все-таки предсказания? Боже мой,
неужели Ууламетс мог предвидеть, что Ивешка утонет, но сам так и не знал,
что видел это?
- Это ловушка, - сказала Ивешка, - папа всегда так относился к любым
пророчествам.
- Не обижай его, Ивешка!
Она обхватила себя руками, взглянула вверх на стропила, чуть
подергивая головой.
- У меня очень плохие предчувствия. Я не доверяю этому месту. И то,
что я чувствую, не нравится мне. Мне не нравится то, что доносится до меня
из леса...
Ветер ворвался сквозь распахнувшуюся дверь, раздул огонь, поднял золу
и мелкие угли и бросил все это на них...
Дверь со стуком закрылась, затем открылась еще раз-другой.
Саша встал и огляделся вокруг. Их тени подрагивали на балках и на
деревянных стенах бани.
- Банник! - закричал он. - Скажи нам!
Казалось, что все могло быть равновероятным. Он почувствовал
неожиданное удушье, словно все следующие один за другим пожелания всех
колдунов, которые хоть когда-то появлялись в этом месте, парили и
кружились вокруг них, втягивая в этот водоворот другие, более старые,
большей частью слабые желания, если они не могли устоять против сильных
новых, и эти прикосновения заставляли старые желания вновь оживать,
получать новое движение, и превращать его в поток событий...
Сплошной поток листьев, где каждый лист чуть трется о соседний...
Их движения становятся все более и более сильными, так что весь
рисунок напоминает постоянно меняющийся круговорот, изменяющийся вместе с
переменами в движении листьев, которые бешено вертятся среди водяных
пузырей, образующих небольшой водоворот, который растет и растет на
глазах...
- Банник! - прошептал он, желая из всех сил получить на этот раз
правдивые ответы, чувствуя, что эти бурлящие потоки будут мчаться вокруг
него, пока не сокрушат в окружающем мире все, что еще было прочным и
надежным.
- Банник, ответь мне! Ведь ты появился здесь не без причины. Какой
вопрос ты ожидаешь от меня, банник?
Тень перескочила с одной лавки на другую, а затем на самый край
топки. Затрещал камень.
Ясный день, лодка под полным парусом мчится на север.
- Банник, это будущее? Это то, что будет, или то, что мы должны
сделать?
Теперь перед ним предстало лицо Петра, освещенное молниями...
- Это происходит сейчас, прямо сегодня? Что ты такое говоришь мне,
банник?
Вновь треснул камень. Неожиданно банник подпрыгнул к нему, схватил
его руку своими когтистыми пальцами, притянул его как можно ближе к своему
лицу, становясь все более и более осязаемым.
Колючие ветки. Давящее чувство надвигающейся опасности...
Ивешка, наблюдающая за ним из тени, с лицом холодным и бесстрастным,
как будто сама смерть.
- Банник! Скажи, Петр нуждается в нашей помощи?
Брызги и водяная пыль вздымались за кормой, парус трещал...
Все из той же тени к нему неожиданно вышел молодой человек. Это мог
быть и сам банник, так как он внушал то же чувство страха и грозного
предзнаменования. Лунный свет заливал его темные волосы и ...
