Майкл Муркок. Небесный полководец
страница №3
...ещения Лондона семьдесят третьего. Его красота ичистота, а также вежливость его обитателей были безупречными. Люди,
которые мне встречались, были сыты, благожелательны, очень хорошо одеты и
весьма довольны своей судьбой. На следующий после приезда день меня отдали
на попечение доктору Петерсу, и он, уповая на то, что знакомые виды
разбудят мою память, пригласил меня на экскурсию по городу. Я с честью
выдержал это "испытание", сказав себе, что рано или поздно меня оставят в
покое, и тогда я выберу себе профессию по вкусу. Возможно, снова пойду
служить, благо к армейской жизни мне не привыкать. Но до тех пор, пока я
не окажусь на свободе, надо делать все, что мне предложат и чего от меня
потребуют.
Всюду, куда меня ни возили, я отмечал разительные перемены,
произошедшие с некогда грязным, туманным городом. Туман ушел в прошлое:
лондонский воздух был чист и свеж. На любом свободном от построек клочке
земли росли деревья, кусты и цветы, среди них во множестве порхали бабочки
и птицы. На ухоженных скверах били фонтаны. Иногда нам встречались
музыканты, фокусники, клоуны или негритянские певцы в окружении толпы
горожан.
Не все старинные здания разрушило время. Опрятные и прочные, будто
только что построенные, передо мной вставали Тауэрский мост, Тауэр, собор
св.Павла, здание парламента и Букингемский дворец - резиденция еще
довольно молодого короля Эдуарда VII. Британцы остались прежними: они
берегли самое лучшее из старого и охотно брали самое лучшее из нового.
Визит в семьдесят третий год казался мне прогулкой в мир мечты, и я
подумывал, что если судьба будет благосклонна, эта прогулка продлится всю
мою жизнь.
КНИГА ВТОРАЯ. НЕОЖИДАННЫЙ ПОВОРОТ СОБЫТИЙ, РАЗЖАЛОВАНИЕ И НЕСКОЛЬКО НЕСЧАСТИЙ
1. ПРОБЛЕМА ТРУДОУСТРОЙСТВА
Не буду утаивать, что в последующие шесть месяцев я бил баклуши,
симулируя амнезию. Как вы догадываетесь, ни одни врач не сумел вернуть мне
память. В конце концов мне самому стало казаться, что вся моя прежняя
жизнь - не более чем очень реалистичный сон. Поначалу это беспокоило меня,
но мало-помалу я привык и уже не слишком часто задавался вопросом, какой
эпохе "принадлежу".
Ученые сочли меня феноменом, и вскоре я прославился - благодаря
газетам. Заметки о моем загадочном появлении в Гималаях изобиловали
домыслами; особенно щедра на них была бульварная пресса. Некоторые авторы
обладали столь буйной фантазией, что, представьте себе, иногда бывали
близки к истине. С бесчисленными интервью я снимался в кинематографе
(изображения людей на экране могли уже не только двигаться, но и
говорить), выступал по марконифону (это аппарат наподобие телефона, он
принимает с центральной станции новости, пьесы и популярную музыку; чтобы
слышать передачу, совсем не обязательно держать трубку возле уха -
достаточно отрегулировать громкость приемника, который можно увидеть
практически в каждом доме). Однажды я побывал на банкете, который почтил
своим присутствием премьер-министр от партии либералов (либералы свыше
тридцати лет кряду находятся у власти, а консерваторы близки к полному
упадку). Там я узнал, что социалистическая пропаганда конца девятнадцатого
- начала двадцатого веков в немалой степени отразилась на деятельности
здравомыслящих политических деятелей, дав толчок многим реформам. Это
позволило усыпить змею социализма, но недавно она, как ни странно, снова
зашевелилась, норовя просунуть голову в мировую политику. Впрочем, этому
вероучению не удалось широко распространиться на нашей родине, хотя
находились фанатики и неврастеники-интеллектуалы, искавшие в нем
логическое обоснование своим бредовым фантазиям.
В эти месяцы я много путешествовал - по монорельсовой дороге, на
воздушных кораблях, паровых и электрических автомобилях - посещая самые
отдаленные уголки страны. Разумеется, в ней мало что сохранилось в прежнем
виде. Все крупные города - так называемые конурбации - внешне походили на
Лондон и были связаны между собой надежными средствами транспорта.
Пользоваться этими средствами мог любой желающий - это было выгодно
государству, а следовательно, поощрялось.
Численность населения изрядно увеличилась с начала века, а уровень
жизни рабочего не уступал уровню жизни среднего англичанина моего времени.
Тридцатичасовая рабочая неделя обеспечивала человеку сносное
существование. Хорошее жилье было доступно каждому, а такой проблемы, как
безработица, Англия не знала, поскольку очень многие охотно перебирались с
Британских островов в колонии (Индию и Африку), протектораты, китайские
провинции и доминионы (Австралию, Новую Зеландию, Канаду). Британцы
тысячами (спасибо изобретателю воздушного корабля) селились в самых
необжитых краях и всюду добросовестно выполняли свою миссию.
Природа сельской местности в Англии за семьдесят лет не пострадала.
Совсем напротив: исчезла копоть, вылетавшая из топок локомотивов и
оседавшая на деревьях, исчезли щиты с афишами вдоль дорог и прочие
уродливые черты Британии начала века. Велосипед с электрическим двигателем
был по карману даже нищему, а значит, человек весьма скромного достатка
мог в любое время насладиться прелестями загородной поездки. Цены были
низкими, а жалованье высоким - квалифицированный рабочий получал до пяти
фунтов в неделю и вполне мог накопить несколько соверенов на воздушное
путешествие во Францию или Германию. Самый низкооплачиваемый труженик мог
позволить себе визит к родственникам, живущим в отдаленном уголке Империи.
Что касается темных сторон жизни, то их почти не осталось, поскольку
исчезли социальная и нравственная основы зла. Мои современницы-суфражистки
пришли бы в восторг, узнав, что в будущем женщины старше тридцати лет
получат избирательные права, и встанет вопрос о снижении возрастного ценза
до двадцати одного года. Лондонские девушки носили юбки ненамного длиннее,
чем юные жительницы Катманду. Через два месяца я осмелел настолько, что
стал приглашать девушек в театры и концертные залы. Чаще всего это были
дочери врачей или армейских офицеров, в компании которых я проводил
большую часть своего бесконечного досуга. По меркам моего времени, эти
девушки были исключительно эмансипированы, занимая равное с мужчинами
положение в обществе и не уступая им в откровенности высказываний.
Поначалу эти высказывания коробили меня, но потом я стал находить в них
некоторый шарм, как и в спектаклях с типичными чертами драматургии
Бернарда Шоу (к счастью, политика в этих спектаклях отсутствовала).
Постепенно моя популярность увяла, затянувшиеся "каникулы в будущем"
начали мне надоедать. Я отклонил предложение нескольких издательств
написать мемуары (ведь у меня, как-никак, была "амнезия") и подумывал уже
над выбором профессии, которая обеспечила бы меня приличным и честным
заработком. Поскольку моя карьера начиналась в армии, я решил, если
возможно, и дальше служить своей стране в чине офицера. С другой стороны,
я вошел во вкус полетов на воздушных кораблях. Расспросив кое-кого из
знакомых, я выяснил, что могу вступить в ряды только что сформированной
специальной воздушной полиции - для этого не требовалось длительной
подготовки, которую проходили пилоты. Для поступления в воздушную полицию
необходимо было сдать несколько серьезных экзаменов, а затем пройти
шестимесячный курс обучения, но я был уверен, что справляюсь. Во всяком
случае, к дисциплине мне было не привыкать.
В новое подразделение полиции набирали по большей части офицеров
сухопутных войск, но принимали также добровольцев из морского и воздушного
флотов. Они были обязаны защищать гражданские суда от воздушных пиратов,
выявлять и задерживать проникших на борт потенциальных диверсантов, воров
и грабителей. Фанатики часто угрожали диверсиями, но серьезного вреда пока
не причиняли.
Итак, я подал заявление, успешно сдал экзамены и стал кадетом
Кардингтонского училища воздушной полиции. Я познал множество тайн,
(например, принцип действия беспроволочного телефона, используемого для
связи между кораблями и землей) постиг основы воздухоплавания и смысл
многочисленных технических терминов, приобрел некоторые навыки
пилотирования. Надо ли говорить, что практические уроки кораблевождения
доставили мне гораздо большее удовольствие, чем изучение метеорологии и
тому подобного? Хотя воздушный полицейский - не профессиональный пилот,
при необходимости он может встать к штурвалу.
К концу первого года, прожитого в будущем, я получил звание лейтенанта
специальной воздушной полиции Его Величества и назначение на "Лох-Несс".
"Лох-Несс" был вовсе не чудовищем, как я мог предположить, услышав это
название, а небольшим, изящным и легким в управлении кораблем весом
немногим более восьмидесяти и грузоподъемностью около шестидесяти тонн. Я
был доволен своим назначением, несмотря на ворчание капитана, не сразу
признавшего целесообразность моего присутствия на борту. Обычно чем меньше
воздушный корабль, тем слабее на нем дисциплина, и малютка "Лох-Несс" не
была исключением из этого правила, зато ее команде нельзя было отказать в
сообразительности, добродушии и надежности. Наш корабль не предназначался
для дальних рейсов, поскольку имел не пластиковую, а так называемую
"мягкую" обшивку, и не был оснащен устройством автоматического контроля за
температурой, которое препятствовало бы чрезмерному расширению газа в
тропиках. Дальше Гибралтара я на нем не летал.
Служба на "Лох-Нессе" научила меня многому, и мне было жаль
расставаться с ним - к воздушному кораблю привыкаешь точно так же, как к
обычному. И все же пришлось уйти, потому что на "Лох-Несс" меня назначили
для стажировки, по завершении которой Макафи, владелец "Лох-Несс",
обратился к моему начальству с просьбой перевести исполнительного и
скромного лейтенанта Бастейбла на лучший корабль его флотилии.
Недавно построенный "Лох-Итайв" был похож на "Гордость Дрездена" -
первый коммерческий корабль, на котором мне довелось летать. Но только
теперь я мог по достоинству оценить лайнеры этого класса. "Лох-Итайв" имел
тысячу футов в длину. Он был оснащен восемью дизелями, по четыре с каждого
борта, и пропеллерами, способными перемещать его вперед и назад. В
двадцати четырех газовых резервуарах содержалось двенадцать миллионов
кубических футов гелия. Каркас был изготовлен из так называемой "дюрали",
что позволяло кораблю поднимать четыреста пассажиров и пятьдесят тонн
груза. Крейсерская скорость "Лох-Итайва" составляла сто миль в час, а
предельная - сто пятьдесят при хорошей погоде. Все механизмы, за
исключением моторов и пропеллеров, разменялись внутри корпуса. На корпусе
имелись крытые переходы для ремонтников, а в случае серьезной аварии
пассажиры и команда могли воспользоваться парашютами, надувными лодками,
спасательными жилетами и двумя "мягкими" воздушными шарами. Чтобы
пассажиры не скучали, путешествуя в двух-трех тысячах футах над землей, к
их услугам были граммофоны в каютах, рестораны, казино, а также
кинематографический, танцевальный и спортивный залы.
Мы летали по "красным" маршрутам, то есть в страны с сомнительной
формой правления (эти государства на карте были выкрашены в красные тона).
Мы посещали Соединенные Штаты Америки, изрядно раздвинувшие свои границы,
и Канаду; совершали кругосветные путешествия через Канаду, США, Британский
Эквадор, Австралию, Гонконг, Калькутту, Аден и Каир. Я наблюдал за
подозрительными пассажирами, изымая проносимое на борт оружие и
взрывчатку, и принимая жалобы людей, пострадавших во время полета от
мелких жуликов. Работа была необременительной, серьезные происшествия
случались нечасто, и я мог как следует насладиться путешествиями. Среди
наших пассажиров встречались высокопоставленные представители всех наций -
индийские принцы, африканские вожди, британские дипломаты, американские
конгрессмены, а однажды мы везли престарелого китайского Президента (с
прискорбием должен отметить, что Китайская Республика на самом деле была
зыбким союзом провинций, каждой из которых управлял какой-нибудь
военачальник). Особенно меня впечатляли образованность и ум туземных
вождей, в частности африканцев - если бы не цвет кожи, многих из них можно
было принять за английских джентльменов.
Куда большая ответственность за безопасность "Лох-Итайва" и жизнь всех
его пассажиров лежала на плечах капитана Хардинга, ветерана
воздухоплавания, не летавшего разве что на самом первом корабле. В годы
его молодости вождение небесных судов было делом отнюдь не безопасным. Мне
сказали, что Хардинг командовал одной из "летучих мин", резервуары которых
заполнялись взрывчатыми газами. Такие суда строили до крушения "Элефанта"
в тысяча девятьсот тридцать шестом году. После этой катастрофы было
принято международное соглашение о демонтаже "летучих мин".
Узнав Хардинга поближе, я понял, что ему не очень нравится служить на
пассажирском лайнере, особенно сверхсовременном "Лох-Итайве". Но сама
мысль об отставке претила ему. "Небо - естественная среда моего обитания,
- говаривал он, - и будь я проклят, если променяю его на птичью клетку".
Наверное, старик умер бы от тоски, если бы его лишили возможности летать.
Это был необыкновенно порядочный человек, и я вспоминаю о нем с
глубоким уважением. Почти весь досуг я проводил в его обществе. "На черта,
спрашивается, на этом корабле нужен капитан? - бывало, ворчал он. - Ведь
им можно управлять по телефону из Лондона, настолько тут все
автоматизировано".
Именно привязанность к капитану Хардингу погубила мою новую карьеру. За
этим переломом последовали другие, пока наконец... Но опять я забегаю
вперед.
Все началось с каприза погоды. Мы вылетели из Сан-Франциско, чтобы
посетить Британский Эквадор, Таити и Тонга, а потом взять курс на запад.
Можете обвинять стихию или вашего покорного слугу, но я считаю, что всему
виной маленький калифорнийский скаутмастер Эган. Не окажись его на борту
"Лох-Итайва", я бы не угодил в самую гущу событий, изменивших судьбы
великого множества людей, а может быть, и судьбу всего мира.
2. ЧЕЛОВЕК С ТОЛСТЫМ ПОСОХОМ
Мы пришвартовались в аэропарке Беркли, чтобы принять пассажиров и груз.
Затянувшиеся поиски стоянки вынудили нас торопиться, чтобы не выбиться из
графика. Я наблюдал за посадкой, поглядывая и на огромные ящики,
поднимаемые в трюм через погрузочные люки в днище корабля. Благодаря
полусотне стальных тросов, притягивавших лайнер к мачте, он был совершенно
неподвижен. Я не мог не испытывать гордости, глядя снизу на сверкающий
серебристый корпус, круглые эмблемы с "Юнион Джеком" на огромных хвостовых
плоскостях и яркую надпись на боку: КВФ 801. ЛОХ-ИТАЙВ. ЛОНДОН.
АЭРОКОМПАНИЯ МАКАФИ. ЭДИНБУРГ. "КВФ" означало: "Королевский Воздушный
Флот", число 801 - наш номер в судовом регистре.
Вокруг нас стояли на приколе корабли "Американских Императорских
Воздушных Путей", "Версальских Линий", "Австро-Прусской Королевской
Воздухоплавательной Компании", "Российской Императорской Воздушной
Компании", "Авиалиний Японии", "Итальянских Королевских Авиалиний" и
множества компаний рангом пониже. Но "Лох-Итайв", на мой взгляд, был самым
лучшим из этих лайнеров, и слава о нем гремела по всему миру.
В некотором отдалении от здания аэровокзала я разглядел зеленый
электрический омнибус с последними пассажирами - подпрыгивая, он мчался по
траве к нашей мачте. Меня уже предупредили, что на "Уильяме Рэндольфе
Харсте" из "Американских Императорских" произошла поломка дизеля, и нам,
поскольку мы летим почти тем же маршрутом, предстоит взять на борт часть
пассажиров с этого корабля. Должно быть, в омнибусе ехали они.
До отлета оставались считанные минуты. Погрузка закончилась, я
удостоверился, что грузовые люки задраены, и спустился с мачты.
Лифт, движущийся по центральному стволу мачты, предназначался для
пассажиров и экипажа. Наземная служба пользовалась спиральной лестницей.
Спускаясь на лифте, я видел, как техники бегут по ступенькам, спеша занять
свои места. Топливные заправщики уже давно были отбуксированы.
Я остановился у входа в лифт, рядом с офицером из наземной службы,
который проверял билеты у пассажиров и накладные на груз. Во внешности
состоятельных американцев, поднимавшихся на борт "Лох-Итайва", не было
ничего подозрительного. Правда, они казались немного раздраженными тем,
что им приходится менять корабль.
При виде одного из стоящих в очереди людей я не удержался от улыбки. Он
выглядел лет на пятьдесят и был одет в весьма примечательный наряд: шорты
цвета хаки, гольфы, зеленая рубашка со множеством значков и широкополая
коричневая шляпа. В руке он держал полированный посох с флажком.
Самомнение, ясно читавшееся на одутловатом красном лице, делало его
внешность еще более комичной. Колени его были такими же красными, как и
нос. Я решил, что вижу перед собой не успевшего переодеться комика из
кинематографа или мюзик-холла. За ним стояло десятка два мальчишек лет
двенадцати, в таких же костюмах, с такими же серьезными минами на лицах и
с рюкзаками за спиной.
- Что это за маскарад? - спросил я офицера.
- Американский вариант молодежной бригады Баден-Пауэла. Разве вы не
состояли в этой организации?
Я отрицательно покачал головой.
- А кто они такие?
- Скауты Рузвельта, - ответил офицер. - Кажется, называют себя "юными
берейторами".
- Я бы не сказал, что их предводитель так уж юн.
Краснолицый повернулся ко мне спиной. Ткань цвета хаки угрожала лопнуть
на его упитанном заду.
- Не он один, усмехнулся мой собеседник. - Знаю я таких, они не
взрослеют. Всю жизнь в скаутах. Их хлебом не корми - дай покомандовать.
- Рад, что не приставлен к ним нянькой, - с чувством произнес я, косясь
на прыщавые личики под широкополыми шляпами. Дети нервничали - похоже, им
еще не приходилось летать на воздушных кораблях.
Внезапно я вспомнил о своих обязанностях. На кожаном ремне, стягивавшем
объемистое брюшко вожака скаутов, висела большая пистолетная кобура. Я
подождал, пока офицер проверит у него билеты, затем приблизился и вежливо
отдал честь.
- Прошу прощения, сэр, но при посадке на корабль оружие полагается
сдавать эконому. Будьте любезны, отдайте револьвер. Вы получите его, как
только...
Краснолицый раздраженно отмахнулся посохом и, скомандовав: "Мальчики,
за мной!" попытался пройти мимо меня.
- Извините, сэр, но я не пропущу вас на борт, пока...
- Я имею право носить оружие! Какого черта...
- Сэр, согласно международным правилам пассажиры с оружием на борт
воздушных кораблей не допускаются. Отдайте мне револьвер под расписку, а
по прибытии в... - я глянул на билет, - ...по прибытии в Сидней вы
получите его обратно, мистер Эган.
- Капитан Эган! - рявкнул он. - Командир отряда берейторов!
- Капитан Эган. В противном случае вам придется остаться.
- На американский корабль меня пустили бы без всяких придирок.
Погодите, я позову капитана...
- Капитан американского корабля тоже подчиняется международным
правилам, сэр, - перебил я, выразительно глядя на часы. - Повторяю, мы
будем вынуждены улететь без вас.
- Сопливый выскочка! - Красный цвет на физиономии предводителя скаутов
превратился в пунцовый; в голосе звучала не только ярость, но и угроза.
Впрочем, Эган тут же сник. Он расстегнул ремень, снял кобуру и, помедлив,
протянул мне. Я достал пистолет.
- Воздушный, - проворчал Эган, - не очень мощный.
- Правила есть правила, сэр. У кого-нибудь из ваших... подчиненных есть
оружие?
- Конечно, нет! Это моя привилегия! Я же был берейтором. Настоящим
берейтором. Ушел в отставку одним из последних... За мной шагом марш! -
скомандовал он, указывая посохом вперед, и затопал к лифту во главе своего
отряда. Скауты все как один обожгли меня взглядом - им явно не нравилось,
когда унижали их командира.
В кабине лифта оставалось свободное место, но я предпочел подняться по
лестнице, так как сомневался, что сумею удержаться от смеха.
На корабле я отдал пистолет эконому, а расписку с первым же встреченным
стюардом отослал капитану Эгану. Потом я поднялся на мостик. С минуты на
минуту корабль должен был отчалить, и я не хотел пропустить это зрелище.
Один за другим падали швартовочные тросы. Я чувствовал подрагивание
палубы - казалось, кораблю не терпится в небо. Тихо загудели моторы, в
зеркалах заднего обзора медленно завертелись пропеллеры. Капитан посмотрел
вперед, затем вниз, затем повернул зеркала. Удостоверясь, что за кормой
тоже все в порядке, он отдал несколько приказаний, и матросы втянули в
корпус трап, соединявший корабль и мачту. Теперь только канаты удерживали
"Лох-Итайв".
- Мачтовый, жду разрешения на взлет, - произнес капитан Хардинг в
телефон.
- Взлет разрешаю, сэр, - отозвался мачтовый диспетчер.
- Отдать концы!
"Лох-Итайв" вздрогнул и стал разворачиваться. Его нос по-прежнему
гнездился в конусе мачты.
Все двигатели средний назад! - скомандовал капитан. - Рулевой-один, два
градуса лево руля!
- Есть два градуса лево руля, сэр.
- Рулевой-два, пятьсот футов вверх.
- Есть пятьсот футов вверх, сэр. - Второй рулевой повернул огромный
штурвал. Вокруг нас гудели и щелкали внушительных размеров приборы; в их
показаниях запутался бы любой морской волк былых времен.
Просторный аэропарк таял внизу. Мы шли по кривой к мерцающей бухте
Сан-Франциско, вдоль которой стояли на якоре крошечные суда. Как всегда,
красавец "Лох-Итайв" безукоризненно слушался рулей.
И вот мы над океаном.
- Рулевой-один, пять градусов лево руля, - приказал капитан, склоняясь
над консолью компьютера.
- Есть пять градусов лево руля, сэр.
В иллюминаторах правого борта показались небоскребы Сан-Франциско,
раскрашенные во все мыслимые цвета.
- Рулевой-два, подъем на две тысячи футов.
- Есть две тысячи футов вверх, сэр.
Мы прорывались сквозь тонкую пелену облаков. Погружались в безбрежное
море голубизны.
- Всем дизелям - полный вперед!
Моторы взревели. "Лох-Итайв" летел к Южной Америке с постоянной
скоростью сто двадцать миль в час, неся на борту триста восемьдесят пять
пассажиров и сорок восемь тонн груза с легкостью орла, несущего в когтях
мышь.
К вечеру об инциденте со скаутмастером знал весь экипаж. Офицеры
спрашивали меня, как я намерен обуздать Ковбоя Робби - так кто-то из них
окрестил Эгана. Я обещал держаться от него подальше, если только не
выяснится, что он - диверсант. Однако, Эган явно не разделял моего
миролюбия.
Вторая стычка между нами произошла в тот вечер, когда я совершал
инспекционный обход корабля. Такие обходы, как правило, очень скучны и
отнимают много времени.
В рекламных проспектах компании интерьер гондолы назван шикарным, и это
соответствует истине. Особенно роскошна обстановка палубы первого класса.
Пластиковая облицовка стен неотличима от мрамора, дуба, красного дерева,
тика, стали, меди и золота. На огромных иллюминаторах вдоль всей гондолы -
бархатные гардины и шелковые маркизы, на полу - толстые ковры с
сине-красно-желтым узором, в залах отдыха и коридорах - удобные кресла.
Залы отдыха, рестораны, курительные, бары и ванные обставлены по последней
моде и оборудованы электрическими лампами. Именно эта роскошь и сделала
"Лох-Итайв" одним из наиболее дорогих воздушных лайнеров, но большинство
пассажиров считало, что путешествие на нем стоит тех денег, которые
пришлось выложить за билет.
Я добрался до палубы третьего класса и уже подумывал, не повернуть ли
обратно. Внезапно из бокового коридора, ведущего к столовой, выбежал
капитан-берейтор. Он был вне себя от злости.
- У меня жалоба! - выкрикнул он, схватив меня за руку.
"Да уж понятно, что не благодарность", - едва не сорвалось у меня с
языка. Я вопросительно поднял бровь.
- По поводу ресторана, - добавил он.
- У вас претензии к стюардам, сэр? - с облегчением предположил я.
- Я уже обращался к главному стюарду, но он не пожелал мне помочь. -
Эган сощурился. - Вы, кажется, офицер?
- Да, но я отвечаю только за безопасность корабля.
- А как насчет нравственности?
- При чем тут нравственность, сэр? - опешил я.
- Вот что я вам скажу, молодой человек. Я несу ответственность за своих
скаутов и не хочу, чтобы их оскорбляли, чтобы им показывали дурной
пример... Ступайте за мной.
Повинуясь скорее любопытству, нежели чувству долга, я проследовал за
Эганом в столовую. Там довольно вяло играл джаз-банд и танцевало несколько
пар. Посетители ели и беседовали, не обращая внимания на дюжину юных
берейторов, сидевших за одним столом.
- Видите? - прошептал Эган. - Видите?
- О чем вы, сэр?
- Никто не предупреждал меня, что я окажусь на борту летающего храма
Иезавели. Что беспутные женщины будут демонстрировать тут свои телеса!
Смотрите, смотрите! Да, я не спорю, на этих девицах есть нечто, отдаленно
напоминающее вечерние платья, но скажите, разве подобное зрелище типично
для ночного Лондона? А эта омерзительная музыка! - Он указал на эстраду со
скучающим оркестром. - Но что самое отвратительное, молодой человек, -
зашипел он мне на ухо, - рядом с нами едят черномазые! Это не корабль, сэр
- это настоящее гнездо разврата!
Рядом со скаутами сидели несколько молодых индусов. Сдав экзамены в
Лондоне, они летели в Гонконг, чтобы поступить на государственную службу.
Они были хорошо одеты и вели себя весьма пристойно, вполголоса беседуя
между собой.
- Белых мальчиков вынуждают есть бок о бок с черномазыми, - продолжал
Эган. - Вы должны помнить, что нас перевели на этот корабль, не спрашивая
нашего согласия. На американском корабле...
Подошел главный стюард. Он смотрел на меня устало и с сочувствием. Я
искал выход.
- Наверное, будет лучше, если ужин для этого пассажира и мальчиков
подадут к ним в каюты? - спросил я главного стюарда.
- Ни за что! - В глазах Эгана появился безумный блеск. - Я обязан
присматривать за детьми! Следить, чтобы они правильно питались и соблюдали
гигиену!
Я был готов махнуть рукой и уйти, но тут стюард с непроницаемым лицом
предложил поставить вокруг стола ширмы. Разумеется, они не могли оградить
берейторов от музыки, зато вид индийских чиновников и "полуодетых" леди не
будет оскорблять их чувства. Эган с кислой миной пошел на компромисс.
Он двинулся к своим подопечным, и тут двое из них бросились к нему
навстречу. У одного, зажимавшего рот носовым платком, лицо было зеленым.
- Сэр, кажется, у Дубровского воздушная болезнь, - сообщил второй
мальчик.
Я выбежал из ресторана, слыша за спиной истошные вопли Эгана:
- Врача! Врача!
Как известно, воздушная болезнь вызывается самовнушением, но она
способна передаваться от человека к человеку. Вскоре, к немалому моему
облегчению, она свалила всех бойскаутов вместе с Эганом.
Два дня, пока мы летели до Британского Эквадора, скаутмастера было не
видно и не слышно, хотя одному из корабельных врачей, должно быть,
пришлось туго.
В Куэто мы сделали короткую остановку, чтобы взять на борт несколько
пассажиров, почту и две клетки с обезьянами для австралийского зоопарка.
Капитан Хардинг лично не сталкивался с Эганом, поэтому доклады о моих
неурядицах вызывали у него только веселье.
- Надо помягче с ним, лейтенант, - сказал он, когда мы распивали
бутылочку на мостике, что было исключительно офицерской привилегией. -
Если хотите стать профессионалом, учитесь ладить с пассажирами.
- Он не в своем уме, капитан. Видели бы вы его глаза!
Хардинг сочувственно улыбнулся, но я догадался, что участившиеся
инциденты со скаутмастером он объясняет моей неопытностью - ведь я, что ни
говори, летал без году неделя.
Путешествие из Южной Америки к первому из островов Тихого океана было
спокойным и приятным. Внизу расстилалась бескрайняя синяя гладь; над нами
ослепительно сияло солнце.
Однако, когда показался атолл Пукапука, мы приняли по телефону
сообщение о буре, разыгравшейся в районе Папеэте. Вскоре телефонная связь
прервалась из-за сильных помех, но трудностей с управлением кораблем мы
пока не испытывали и надеялись прибыть на Таити по расписанию. Стюарды
предупредили пассажиров о возможной болтанке. Стремясь уйти от штормового
ветра, мы поднялись на высоту две с половиной тысячи футов. Инженеры в
двигательных гондолах получили команду "полный вперед", но было поздно.
Внезапно свет за бортом померк; только призрачные серые лучи проникали
через иллюминаторы. На мостике и в гондоле зажглись электрические лампы.
Мгновение спустя разразилась гроза. Казалось, нас обстреливают тысячи
пулеметов - с таким грохотом били о корпус градины. Температура на мостике
падала с умопомрачительной быстротой, и мы дрожали от холода, пока не
заработала автоматическая отопительная система. "Лох-Итайв" тоже
подрагивал, уверенно пронизывая клубящуюся черную тучу. Страха мы не
испытывали - корпус корабля надежно защищал нас от молний.
В конце концов мы вырвались из тучи и увидели внизу бушующее море.
- Рад, что я здесь, а не там, - ухмыльнулся Хардинг, глядя вниз. -
Хорошо, что на свете существуют воздушные корабли.
Из телефонных приемников, установленных на мостике, зазвучала легкая
музыка. Шкипер велел второму помощнику выключить их.
- Никак не возьму в толк, для чего это нужно.
Корабль неожиданно провалился на несколько футов. Мой желудок подскочил
к горлу, а страх запустил в душу свои холодные щупальца. Впервые с тех
пор, как майор Хоуэл подобрал меня в Теку Бенга, я испытал тревогу на
борту воздушного корабля.
- Н-да, погодка не балует, - пробормотал капитан, застегивая китель.
Вряд ли бывает хуже в это время года. Рулевой-два, как высота?
- Полный порядок, сэр.
Отворилась дверь, на мостик вошел третий помощник. Он был взволнован.
- Что случилось? - спросил я.
- А, дьявол! - воскликнул он. - Только что поцапался с твоим приятелем,
Бастейбл. Чертов Ковбой! Закатил, понимаешь, истерику, требуя спасательные
плоты и парашюты. Это же просто берсерк, а не пассажир! Сколько летаю,
впервые встречаю такого! Втемяшил себе в голову, что мы падаем.
Я улыбнулся Хардингу, тот невесело ухмыльнулся в ответ.
- Что вы ему сказали? - спросил он третьего помощника.
- Кажется, мне удалось его немного успокоить. Знали бы вы, как хотелось
врезать ему в челюсть!
- Ну, это уж совсем ни к чему, - сказал капитан, раскуривая трубку. -
Вряд ли хозяева погладят нас по головке, если он подаст в суд. К тому же,
это особый случай - нельзя ударить лицом в грязь перед "Американскими
Императорскими".
Третий помощник повернулся ко мне.
- Тебя он тоже стращал? Говорил, что у него большие связи в Вашингтоне?
Обещал позаботиться, чтобы тебя вышвырнули со службы?
Я рассмеялся.
- Нет, до этого у нас еще не дошло.
Град забарабанил сильнее, ветер взревел, словно осерчав на корабль,
вторгшийся в его царство. "Лох-Итайв" снова попал в воздушную яму и
содрогнулся всем корпусом. Снаружи было темно как ночью, молнии клевали
лайнер со всех сторон. Не зная, чем еще заняться, я направился к выходу,
чтобы успокоить пассажиров.
Едва я протянул руку к двери, она распахнулась, и на мостик вбежал Эган
- воплощение паники. За ним гурьбой ввалились бледные скауты.
Потрясая над головой посохом, Эган наступал на Хардинга.
- Я отвечаю за этих мальчиков! Мне доверена их жизнь! Я требую, чтобы
нам немедленно выдали парашюты и спасательные плоты!
- Сэр, прошу вас немедленно вернуться в свою каюту, - спокойно произнес
Хардинг. - Кораблю не угрожает никакая опасность. Если у вас разгулялись
нервы, обратитесь к врачу - он даст вам успокоительное.
Ковбой Робби завопил что-то совершенно неразборчивое. Сунув в рот
трубку, капитан повернулся к консоли и буркнул:
- Будьте любезны, сэр, покиньте мостик.
Я шагнул к Эгану.
- Сэр, полагаю, будет лучше всего...
Но Эган не слушал меня. Его мясистая пятерня ударила капитана по плечу.
- Капитан, вы от меня так просто не отвяжетесь. Я имею право...
Шкипер повернулся к нам и холодно произнес:
- Надеюсь, кто-нибудь выведет отсюда этого джентльмена.
Мы с третьим помощником схватили Эгана под руки и потащили к выходу.
Вопреки нашим ожиданиям, он почти не сопротивлялся. Его трясло от страха.
В крытом переходе я подозвал двух матросов и поручил им отвести Эгана в
его каюту. Меня возмутило бесцеремонное обращение скаутмастера с нашим
капитаном, и я боялся, что не удержусь от рукоприкладства.
Возвратясь на мостик, я увидел, что Хардинг как ни в чем не бывало
посасывает трубку.
- Чертов неврастеник, - проворчал он, ни к кому не обращаясь. - Ну, да
Бог с ним. Надеюсь, шторм скоро утихнет...
3. СТЫЧКА И... РАЗЖАЛОВАНИЕ
Когда мы наконец достигли берегов Таити и в поисках аэропарка
спустились ниже облаков, стало ясно, что чудовищный тайфун обрушился и на
остров. Воздушный корабль мотало, точно щепку, и рулевые изо всех сил
старались удержать его на курсе.
Целые пальмовые рощи были выкорчеваны ветром; многие здания получили
серьезные повреждения. В аэропарке уцелело только три мачты, и все
оказались заняты - к ним было пришвартовано два корабля, удерживаемых
паутиной дополнительных тросов.
Оценив обстановку, шкипер приказал первому рулевому кружить над
аэропарком и покинул мостик. "Сейчас вернусь", - только и сказал он.
Третий помощник подмигнул мне.
- Держу пари - пошел тяпнуть рому... А что прикажешь делать? Сначала
шторм, потом этот Эган...
На полной скорости наш огромный корабль описывал круги над островом,
борясь с завывающим ветром, который, похоже, не собирался стихать. Время
от времени я смотрел вниз, на аэропарк, и видел, что ураган свирепствует и
там.
Прошла четверть часа, а капитан все не возвращался.
- Что-то долго, - заметил я. - Не похоже на него.
Третий помощник попробовал связаться с каютой шкипера по телефону, но
там никто не отвечал.
- Может, он уже идет сюда, - предположил помощник.
Через пять минут он послал свободного от вахты матроса проверить, все
ли в порядке. Вскоре тот в ужасе прибежал обратно.
- Капитан, сэр... Наверху, у склада парашютов... Кажется, он ранен,
сэр. Доктор уже идет.
- У склада парашютов? Что он там делал?
Поскольку никто из вахтенных офицеров не имел права покинуть мостик без
приказа, то с матросом отправился я. Мы прошли по узкому коридору,
поднялись к офицерским каютам, миновали апартаменты шкипера и наконец
оказались у подножья трапа, ведущего к хранилищу спасательного снаряжения.
В полумраке я увидел лежащего в футе от лестницы капитана Хардинга и
опустился рядом с ним на колени.
- Упал с этого треклятого трапа, - процедил он, морщась от боли. -
Кажется, ногу сломал. - Корабль содрогнулся от очередного порыва ветра. -
Эган, сволочь... Пытался вскрыть ящик с парашютами... Я поднялся, велел
ему проваливать, а он толкнул меня... Ох!..
- Где он сейчас, сэр?
- Сбежал. Испугался, наверное...
Появился врач, осмотрел ногу капитана.
- Боюсь, это перелом. Вам надо немедленно в больницу.
Я перехватил полный страха взгляд шкипера. Если он сейчас окажется на
земле, то окажется там навсегда: ведь Хардинг давно перешагнул пенсионный
возраст. Скаутмастер Эган недрогнувшей рукой поставил точку на его карьере
воздухоплавателя. На всей его жизни. Попадись мне Эган в тот момент, я
убил бы подлеца собственными руками!
Буря утихла, и через полчаса мы стояли у причальной мачты. Небо
очистилось, показалось солнце, и остров засиял во всей своей красе. Если
бы не несколько разрушенных зданий да сломанных деревьев, вы бы никогда не
подумали, что здесь недавно бушевал тайфун.
Чуть позже я увидел, как медики осторожно подняли и понесли на нос
корабля носилки с капитаном Хардингом, увидел, как его спустили на землю,
где уже был разбит полевой лазарет... Я знал, что больше никогда не
встречусь со своим шкипером, и невыразимая печаль наполнила мое сердце.
Господи, как я ненавидел Эгана! Никого в своей жизни я не презирал столь
сильно. В этом мире Будущего Хардинг был одним из немногих людей, к кому я
испытывал чувство привязанности. Наверное, из-за того, что Хардинг -
старик, и потому ближе, так сказать, к моему времени, чем к своему
собственному. А теперь нам приходится расставаться... Не могу передать,
каким одиноким я чувствовал себя в эту минуту. Я решил уделить "капитану"
Эгану особое внимание.
Мы пролетели над Тонга и держали курс на Сидней. При слабом (по
сравнению с недавним штормом) встречном ветре скорость наша составляла
почти сто двадцать миль в час.
Пока "Лох-Итайв" стоял на Таити, Эган и его скауты обедали за своими
дурацкими ширмами, все остальное время почти не выходя из кают.
Создавалось впечатление, что американец напуган собственной выходкой и
рад, что легко отделался. Как-то раз мы случайно столкнулись в коридоре -
он отвел взгляд и, не сказав ни слова, пошел своей дорогой. Однако затем
произошло несчастье, послужившее толчком к дальнейшим событиям.
Однажды вечером, перед тем, как мы должны были прибыть в Сидней, на
мостике прозвучал сигнал тревоги из столовой третьего класса. Идти и
разбираться было моей обязанностью, и я нехотя отправился в обеденный зал.
В углу, около ведущей на камбуз двери, толпились люди. Стюарды в белой
форме, матросы в темно-синих мундирах, пассажиры в вечерних костюмах, их
спутницы в коротких платьицах - все толкались и кричали, окружив человека,
одетого в знакомые шорты цвета хаки и зеленую рубашку юного берейтора.
Чуть поодаль кучкой стояли перепуганные скауты. С побагровевшим лицом,
отмахиваясь своим посохом от тех, кто хотел приблизиться. Эган что-то
нечленораздельно вопил. Я разобрал только одно слово.
- Ниггеры! Ниггеры!.. Ниггеры!
В стороне несколько индийских клерков что-то втолковывали офицеру,
который вызвал меня.
- Что здесь происходит, Муир? - спросил я.
Он покачал головой.
- Как я понял, этот джентльмен, - он указал на одного из индийцев, -
попросил соль со стола мистера Эгана. В ответ мистер Эган ударил его... а
затем взялся за его друзей.
Только теперь я увидел на лбу пострадавшего пассажира большущий синяк.
Кое-как совладав с собой, я громко сказал:
- Так, господа! Не будете ли вы так любезны немного расступиться?
Пожалуйста, отойдите.
Слава Богу, пассажиры и обслуживающий персонал послушались.
Эган, тяжело дыша и глядя вокруг себя безумными глазами, оказался в
центре круга. Внезапно он отпрыгнул к ближайшему столу и пригнулся, держа
посох наготове. Я должен был говорить вежливо - во-первых, чтобы не
опорочить доброе имя компании и свой мундир, а во-вторых, чтобы Эган
успокоился и больше никому не причинил вреда. Взять себя в руки оказалось
непросто - ненависть к этому человеку переполняла меня - но я постарался
хоть как-то извинить его, посмотреть на происшедшее с некоторой долей
юмора.
- Все в порядке, капитан Эган. Если вы попросите прощения у
джентльмена, которого ударили...
- Прощения? У этого ублюдка?
Эган взревел и замахнулся на меня посохом. Уклонившись, я перехватил
его и, дернув, выволок американца из-за стола. Никто не осудил бы меня,
если б я его ударил... но я не хотел уподобляться этому типу. Эган почти
вплотную приблизил ко мне искаженное яростью лицо и прорычал:
- Отпусти мой посох... и иди целуйся со своими черномазыми, ты,
британская свинья!
Этого я стерпеть уже не мог.
Я плохо помню, как нанес первый удар. Помню лишь, что бил, бил его,
пока меня не оттащили; помню, как кричал что-то невразумительное о
покалеченном шкипере. Помню кровь, струившуюся по разбитому лицу, его
палку в моих руках - поднимающуюся и опускающуюся... Потом матросы
оттащили меня, и стало вдруг очень тихо. Эган лежал на полу - весь в
крови, без сознания, а может быть, даже мертвый.
Потрясенный содеянным, я обернулся и увидел ошарашенные лица скаутов,
пассажиров, членов экипажа. Увидел бегущего ко мне второго помощника -
ныне исполняющего обязанности командира корабля. Офицер склонился над
Эганом, а я спросил:
- Он умер?
- Живехонек, - ответил кто-то. - А жаль...
Второй помощник повернулся ко мне.
- Освальд, бедолага! Что ты натворил? Теперь жди неприятностей.
Разумеется, я был отстранен от своих обязанностей и сразу по прибытии в
Сидней доложил о случившемся в местное отделение СВП. Все мне
сочувствовали, особенно когда офицеры "Лох-Итайва" рассказали во всех
подробностях, как было дело. Однако Эган успел изложить газетам свою
версию. И произошло самое неприятное.
"АМЕРИКАНСКИЙ ТУРИСТ ИЗБИТ ОФИЦЕРОМ ПОЛИЦИИ!" - так, к примеру,
написала "Сидней Геральд". Большинство сообщений об этом инциденте,
помещенных на первой полосе, носило откровенно сенсационный характер.
Репортеры не забыли упомянуть и компанию, и название корабля. Прошлись они
и по всей недавно созданной ЕИВ службе СВП. "Этого ли должны мы ждать от
людей, призванных защищать нас?" - вопрошала какая-то газетенка. У
пассажиров брали интервью, цитировали невразумительные оправдания,
даваемые представительством компании в Сиднее... Прессе я, естественно,
ничего не сообщил, и некоторые газеты расценили мое молчание как признание
вины - мол, я первый набросился на Эгана, вознамерясь его убить безо
всяких на то оснований. Потом пришла телеграмма от моего начальства:
"НЕМЕДЛЕННО ВОЗВРАЩАЙТЕСЬ В ЛОНДОН".
В моей душе поселилось уныние. Летя в Лондон на военном корабле
"Беспощадный", я мог думать лишь о своей тяжелой судьбе. Оправдания ждать
не приходилось, поскольку в этом деле оказалась замешана армия.
Несомненно, я попаду под трибунал, и меня уволят со службы. Хорошенькая
перспектива!..
Прибыв в Лондон, я был немедленно доставлен в небольшой военный
аэропарк неподалеку от Лаймхауса, где находилась штаб-квартира СВП, и
посажен под замок в казарме - до тех пор, пока командование и военное
ведомство не решат мою участь.
В конце концов Эган был вынужден отказаться от своих обвинений,
выдвинутых против каждого, кто находился на "Лох-Итайве", и признать, что
в этом конфликте виноват он сам. Но на меня все еще смотрели косо, и
угроза трибунала по-прежнему висела надо мной.
Несколькими днями позже меня вызвали к начальству. Генерал-майор Фрай,
человек очень порядочный, вояка старой закваски, прекрасно понимал мое
состояние, но, предложив сесть, высказал свое мнение крайне резко:
- Слушайте, Бастейбл, я знаю, через что вы прошли. Сначала амнезия,
теперь этот... ну, скажем, приступ... Назовем это приступом ярости,
договорились? Бывает. Но... видите ли, мы не уверены, что это не
повторится. Я имею в виду... э-э... слабая черепушка и все такое... Ну,
какое-нибудь пустяковое замыкание в мозгах... Понимаете?
Я криво усмехнулся.
- Думаете, я сумасшедший?
- Нет-нет. Конечно, нет. Скажем, шалят нервишки... Короче говоря, что
бы у вас там ни было, я хочу, чтобы вы подали в отставку.
Он смущенно кашлянул и, не глядя мне в глаза, предложил сигару. Я
отказался. Затем встал и отдал честь.
- Сэр, я все понимаю. И крайне признателен за то, что вы позволили мне
самому сделать это. Разумеется, я подам в отставку... утром. Вас устроит?
- Вполне... Что ж, вы свободны. Жаль терять вас... Удачи, Бастейбл. Все
офицеры на вашей стороне, поэтому, думаю, Макафи неприятностей не
доставит. Кроме того, капитан Хардинг замолвил за вас словечко.
- Я не знал этого... Спасибо, сэр.
- Не за что. До свидания, Бастейбл. - Он встал и пожал мне руку. - Да,
кстати. Мне сказали, что ваш брат хочет с вами встретиться. Сегодня
вечером он будет ждать в Королевском Аэроклубе.
- Мой брат?
- А вы и о его существовании забыли?
Не было у меня никакого брата!.. То есть, было - целых три, но все
остались в девятьсот втором. Чувствуя себя так, будто и впрямь сошел с
ума, я вернулся к себе, написал рапорт об отставке, собрал нехитрые
пожитки, переоделся в штатское и, поймав электрокэб, поехал на Пикадилли -
в Королевский Аэроклуб. Зачем кому-то понадобилось выдавать себя за моего
брата? Конечно, есть простое объяснение - ошибка, но я не был в этом
уверен.
4. "БРАТИШКА" ИЗ БОГЕМЫ
Я глядел в окно мягко движущегося кэба и старался собраться с мыслями.
С тех самых пор, как произошла стычка с Эганом, я находился в каком-то
заторможенном состоянии, и только теперь, когда казармы остались позади,
до меня начал доходить смысл всего происшедшего. С одной стороны, я легко
отделался... Однако все мои усилия стать гражданином общества семьдесят
четвертого года оказались тщетными. Сейчас, как никогда раньше, я
чувствовал себя чужим в этом мире. Я уронил честь офицера; я оказался не у
дел. То, что виделось мне волшебной грезой, обернулось жутким кошмаром.
Я вынул часы. Было всего лишь три часа пополудни - до вечера, как ни
крути, еще далеко. Какой прием окажут мне в КА? Я по-прежнему являлся его
членом, но вполне вероятно, что меня решат исключить - точно так же, как
исключили из СВП. Лучше всего не показываться в клубе, чтобы не быть в
тягость посетителям.
Постучав в крышу, я приказал кэбмену остановиться у ближайшего входа на
пешеходный уровень, расплатился и вышел.
Безо всякой цели бродил я по огромным сводчатым галереям, блуждал между
изящных колонн, поддерживающих транспортные уровни, рассматривал
экзотические товары, в изобилии выставленные в витринах - товары,
привезенные со всех уголков Империи и напоминающие о странах, которые я,
возможно, больше не увижу...
Чтобы отвлечься, я заглянул в кинематограф, где шла музыкальная
комедия. Действие ее происходило в шестнадцатом веке. В роли сэра Френсиса
Дрейка снимался американский актер Хэмфри Богарт, а шведская актриса Грета
Гарбо (подозреваю, жена Богарта) играла королеву Элизабет. Фильм оставил у
меня самые светлые воспоминания за весь день.
Около семи часов я появился в клубе и, никем не замеченный,
проскользнул в приятный сумрак бара. Стены его украшали десятки эмблем
известных воздушных судов; за столиками сидело несколько завсегдатаев, но,
к счастью, никто меня не узнал. Я заказал виски с содовой и залпом выпил.
Потом заказал еще, и тут кто-то дотронулся до моей руки. Уверенный, что
меня сейчас выставят за дверь, я обернулся и увидел бодро ухмыляющегося
молодого человека, одетого по дикой моде старшекурсников Оксфорда:
непривычного покроя сюртук с бархатными лацканами, парчовый жилет, галстук
малинового цвета и брюки - узкие на бедрах и необычайно широкие у
щиколоток. Черные длинные волосы незнакомца были зачесаны назад без
пробора... Короче, этих так называемых "эстетов" вы можете встретить и
сейчас, в девятьсот третьем. К подобным щеголям из богемы я всегда
относился с некоторым подозрением. Мне стало как-то не по себе - ведь я
старался не привлекать внимания, а теперь все посетители бара крайне
неодобрительно косились на этого типа рядом со мной. Как будто не
подозревая о реакции, которую вызвало его появление в клубе, молодой
щеголь схватил мою руку и тепло пожал.
- Освальд, братишка!
- Освальд Бастейбл, - представился я. - Но, боюсь, не тот, который вам
нужен. У меня нет братьев.
Он склонил голову набок и ухмыльнулся.
- Почем знать, почем знать... Ведь у тебя амнезия, не так ли?
- Э... да. - В самом деле, трудно было отказываться от брата,
одновременно настаивая на потере памяти. Я попал в дурацкое положение. -
Почему ты не объявился раньше? Когда газеты писали про меня всякую чушь?
Он потер подбородок и весело ответил:
- А я был далеко. В Китай летал, ей-Богу. Но не будем об этом.
- Слушай-ка, - тихо сказал я, теряя терпение, - ты ведь сам, черт
побери, прекрасно знаешь, что я тебе не брат. Ума не приложу, чего тебе
надо, но лучше оставь меня в покое.
Он вновь ухмыльнулся.
- Совершенно верно, мы даже не родственники. Если серьезно, то меня
зовут Демпси. Корнелиус Демпси. Дай, думаю, представлюсь вашим братом -
вдруг поверите, или в вас проснется любопытство. Однако это забавно, - он
с хитрецой посмотрел на меня, - полная амнезия, и тем не менее вы уверены,
что брата у вас нет. Останемся поболтать или выпьем где-нибудь в другом
месте?
- Не уверен, мистер Демпси, что мне понравится ваше общество. Вы, между
прочим, так и не объяснили, зачем был нужен этот обман. Жестокая шутка, не
находите?
- Пожалуй, - небрежно ответил он. - А с другой стороны, вы могли по
какой-то причине симулировать амнезию. Скрываете что-то от властей, да?
- Не ваше дело. И уверяю вас, мистер Демпси, что имя Освальд Бастейбл я
ношу с колыбели. А теперь будьте любезны, оставьте меня одного. И без вас
проблем хватает.
- Бастейбл, старина! Я за тем и пришел. Простите, если обидел вас, но,
ей-Богу, я хочу помочь. Уделите мне полчаса. - Он огляделся. - Тут за
углом есть местечко, где мы можем спокойно пропустить по стаканчику.
Я вздохнул.
- Ну, ладно. - В конце концов я ничего не терял. Мне вдруг пришло в
голову, что юный щеголь, такой самоуверенный и невозмутимый, знает обо мне
правду... Но я отбросил эту мысль.
Покинув КА, мы свернули на Берлингтонский пассаж - одно из немногих
мест, почти не изменившихся с девятьсот второго года, - и двинулись по
Джермин-стрит. Наконец Демпси остановился у неприметной двери и постучал
медным молоточком. Дверь отворила старуха. Оглядела нас с ног до головы и,
узнав Демпси, впустила в темную прихожую. Откуда-то снизу доносились
голоса и смех. По запаху я понял, что попал в трактир.
Мы спустились по ступеням и оказались в скудно освещенном помещении,
заставленном грубыми столами, за которыми сидели юноши и девушки,
облаченные в такие же, как у Демпси, наряды. Несколько человек
приветствовали моего спутника. Мы прошли между столами и заняли отдельный
кабинет. Тут же появился официант; Демпси заказал бутылку красного vin
ordinaire [столовое вино (франц.)].
И здесь я чувствовал себя не в своей тарелке - впрочем, не так сильно,
как в КА. Я впервые увидел изн...
