Жюль Верн. Двадцать тысяч лье под водой
страница №7
...о прекрасное утро найти вместо слуги"ножки да рожки"!
Так, обмениваясь шутками, вступили мы под темно-зеленые своды и в
течение двух часов обошли лес из конца в конец.
Случай благоприятствовал нам в поисках съедобного. Нам встретилось
дерево - одно из самых полезных представителей растительного мира
тропиков, доставившее нам тот драгоценный продукт, которого не хватало на
борту "Наутилуса".
Я говорю о хлебном дереве, в изобилии произрастающем на острове
Гвебороар. Особенно ценной была его бессемянная разновидность, носящая у
малайцев название "рима".
Дерево это отличается от других деревьев совершенно ровным прямым
стволом высотою в сорок футов. Верхушка его с большими многопластными
листьями, изящно закругленная, как бы подстриженная, ясно говорит
натуралисту, что перед ним "хлебное дерево", которое так удачно
акклиматизировалось на Маскаренских островах. Среди густой листвы висели
тяжелые шаровидные плоды величиною в дециметр, с шероховатой кожей,
представляющей собою как бы сеть шестиугольников. Это полезное дерево,
которым природа одарила страны, где нет зернового хлеба, не требует ухода
и приносит плоды в течение восьми месяцев в году.
Неду Ленду хорошо были знакомы плоды хлебного дерева. Ему случалось уже
не раз есть их во время своих многочисленных путешествий, и он умел
приготовить питательное блюдо из его мякоти. При виде этих плодов у него
разыгрался аппетит.
- Сударь, - сказал он, - я умру, если не отведаю этого хлебца!
- Отведайте, друг Нед, отведайте на здоровье! Мы для того и высадились
тут, чтобы все испробовать на опыте. Валяйте же!
- За мною дело не станет, - ответил канадец.
И, вооружившись зажигательным стеклом, он развел костер из валежника;
сухое дерево вскоре весело затрещало. А тем временем Консель и я выбирали
самые спелые плоды хлебного дерева. Многие из них еще не вполне созрели, и
толстая кожа прикрывала белую, но все же волокнистую мякоть. Однако в
большинстве сочные и желтоватые плоды, казалось, только и ждали, чтобы их
сорвали с ветки.
Сердцевина этих плодов не содержала в себе косточек. Консель принес их
целую дюжину, и Нед Ленд, разрезав плод на толстые ломти, положил на
горячие уголья, приговаривая:
- Вы увидите, сударь, как вкусен этот хлеб!
- Особенно когда долго не видишь хлеба, - сказал Консель.
- Это даже не хлеб, - прибавил канадец, - а пирожное, которое тает во
рту! Вам, сударь, не доводилось пробовать его?
- Не доводилось, Нед.
- Ну вот, попробуйте - вещь питательная. Если не попросите второй
порции, я больше не король гарпунеров!
Спустя несколько минут наружная оболочка плодов совершенно обуглилась.
Изнутри проглянула белая мякоть, похожая на хлебный мякиш; знатоки
уверяют, что вкусом она напоминает артишоки.
Надо признаться, хлеб был превосходный, и я ел его с большим
удовольствием.
- К сожалению, - сказал я, - едва ли это тесто может долго сохраниться,
и, по-моему, напрасно брать его в качестве провизии на борт.
- Помилуйте, сударь! - воскликнул Нед Ленд. - Вы рассуждаете как
натуралист, а я действую как булочник. Консель, припасите, да побольше,
этих плодов; на обратном пути мы возьмем их с собою.
- А как же вы заготовите их впрок? - спросил я канадца.
- Приготовлю из мякоти кислое тесто, оно долго не портится. Когда
понадобится, я испеку его в корабельной кухне. И, несмотря на несколько
кисловатый привкус, хлеб покажется вам превосходным.
- В таком случае, мистер Нед, я скажу, что ваш хлеб хоть куда, и желать
больше нечего...
- А все же, господин профессор, - отвечал канадец, - недостает овощей и
фруктов!
- Ну, что ж, давайте искать фрукты и овощи!
Окончив сбор плодов хлебного дерева, мы отправились пополнять меню
нашего "земного" обеда.
Поиски наши не были напрасны, и к полудню мы собрали достаточное
количество бананов. Эти нежные тропические плоды поспевают круглый год, и
по-малайски они называются "ptsang". Их едят сырыми. Кроме бананов, мы
собрали множество jaks, чрезвычайно острых на вкус, плодов мангового
дерева и невероятной величины ананасов. Хотя сбор плодов отнял много
времени, мы не жалели об этом.
Консель глаз не спускал с Неда. Гарпунер шел впереди и, проходя мимо
плодовых деревьев, безошибочно выбирал лучшие плоды для пополнения наших
запасов провизии.
- Надеюсь, теперь вы удовлетворены, друг Нед? - спросил Консель.
- Гм! - промычал канадец.
- Как! Вы все еще недовольны?
- Все эти травки не могут заменить обеда, - отвечал Нед. - Это только
приправа к обеду, десерт. А где же суп? Жаркое?
- В самом деле, - сказал я, - Нед обещал угостить нас отбивными
котлетами, но, видимо, это чистейшая фантазия!
- Сударь, - отвечал канадец, - охота еще не кончилась, охота еще
впереди! Потерпите немножко! Нам непременно встретится какая-нибудь
пернатая или четвероногая дичь, если не в этом месте, так в другом...
- Если не сегодня, то завтра, - прибавил Консель. - А все же не следует
удаляться от берега. Я предлагаю даже воротиться к лодке.
- Как! Уже? - вскричал Нед.
- К ночи мы должны быть на борту, - сказал я.
- А который теперь час? - спросил канадец.
- Часа два, не менее, - отвечал Консель.
- Как быстро бежит время на твердой земле! - воскликнул мистер Нед
Ленд, вздохнув.
- В путь! - сказал Консель.
Мы шли обратно лесом и попутно пополняли наши запасы листьями
капустного дерева, за которыми приходилось взбираться на самую верхушку, и
зелеными бобами, которые малайцы называют "абру".
Мы были нагружены до отказа, когда подходили к лодке. Однако Нед Ленд
находил, что провизии еще недостаточно, и судьба оказала ему свою милость.
Мы уже собирались сесть в шлюпку, как вдруг внимание канадца привлекли
саговые деревья, из семейства однодольных, достигавшие двадцати пяти -
тридцати футов в вышину. Эти деревья столь же ценны, как и хлебное дерево,
и справедливо причисляются к полезнейшим из представителей флоры Малайи.
Это были саговые пальмы девственных лесов, которые не нуждаются в уходе
и размножаются из отростков и семян.
Нед Ленд знал, как обращаться с этими пальмами. Он взял топор,
размахнулся что есть силы и в одно мгновение повалил на землю две или три
пальмы. Белая пыль, осыпавшая их листву, говорила о зрелости плодов.
Я следил за работой канадца скорее глазами натуралиста, нежели
проголодавшегося человека. Прежде всего Нед снял с каждого ствола кусок
коры толщиной в большой палец, причем обнажилась сеть волокон,
переплетавшихся в самые запутанные узлы, связанные неким подобием клейкой
муки. Мука эта и была саго, съедобное вещество, основной продукт питания
меланезийского населения.
Нед Ленд разрубил ствол на куски, как рубят дрова, отложив временно
добывание из него муки, которую нужно было просеять, чтобы отделить от
волокон, затем высушить на солнце и, наконец, дать ей затвердеть в формах.
В пять часов вечера, погрузив в лодку все наши сокровища, мы отчалили
от острова и через полчаса пристали к борту "Наутилуса". Никто не вышел
нам навстречу. Огромный стальной цилиндр казался пустым. Освободившись от
ноши, я сошел в свою каюту. Там был для меня приготовлен ужин. Поужинав, я
лег спать.
На другой день, 6 января, на борту ничто не изменилось. Ни малейшего
шума, ни признака жизни. Шлюпка покачивалась у борта. И мы решили
вернуться на остров Гвебороар. Нед Ленд надеялся, что на этот раз охота
будет удачнее, чем накануне, и хотел попытать счастья в другой части леса.
С восходом солнца мы были уже в пути. Лодка, увлекаемая морским
прибоем, вскоре пристала к берегу.
Мы высадились на берег и, рассудив, что вернее всего положиться на
инстинкт канадца, последовали за ним, рискуя не раз потерять из виду
своего длинноногого товарища.
Нед Ленд вел нас вглубь западной части острова. Пройдя вброд несколько
шагов, мы вышли на равнину, окруженную великолепным лесом. Вдоль ручейков
бродили зимородки, но при нашем приближении они улетали. Видимо, крылатые
не однажды сталкивались с двуногими нашей породы и знают, что можно
ожидать от человека. Поэтому я заключил, что если даже остров и необитаем,
то все же сюда наведываются человеческие существа.
Миновав довольно тучные луга, мы подошли к опушке молодого леса, откуда
доносился птичий гомон и слышалось хлопанье крыльев множества птиц.
- Тут одни только птицы, - сказал Консоль.
- Но есть же и съедобные птицы! - ответил гарпунер.
- Едва ли, друг Нед, - возразил Консель, - я вижу одних только
попугаев.
- Друг Консель, - важно отвечал Нед, - и попугай сойдет за фазана, коли
есть нечего!
- А я скажу, - заметил я, - что, если эту птицу хорошо приготовить, она
вполне пригодна на завтрак.
И в самом деле, в густой листве деревьев гнездился целый мирок
попугаев, готовых заговорить на человеческом языке, если бы кто-нибудь
занялся их обучением. Они перепархивали, с ветки на ветку, болтали с
попугайчиками всех цветов. Тут были шлемоносные какаду, важные, казалось
занятые решением какой-то философской проблемы; тут, точно лоскутки
красной материи, развеваемые ветром, мелькали ярко окрашенные лори; тут на
широко распахнутых крыльях с шумом проносились kalaos и радовали глаз
своим оперением лазоревого цвета самых тончайших оттенков. Словом, тут
были представлены все виды отряда пернатых, прелестных, но большею частью
несъедобных птиц.
Однако в этой коллекции недоставало одного экспоната, а именно, птицы,
которая водится только в здешних краях и никогда не покидает предела
островов Ару и Папуа. Но позже случай все же позволил мне полюбоваться
этой замечательной птицей.
Пройдя сквозь довольно редкий лесок, мы вышли на поляну, местами густо
заросшую кустарником. Тут мне довелось увидеть великолепных птиц, которые,
судя по расположению их длинных перьев, приспособлены были к полету против
ветра. Их волнообразный полет, изящество, с которым они описывают в
воздухе круги, игра красок их оперения притягивали и чаровали взор. Я
сразу же узнал этих птиц.
- Райские птицы! - вскричал я.
- Отряд воробьиных, семейство райских птиц, - ответил Консель.
- Семейство куропаток? - спросил Нед Ленд.
- Не вполне, мистер Ленд! Все же я рассчитываю на вашу ловкость и
надеюсь, что вы поймаете хотя бы одного представителя этих очаровательных
созданий тропической природы.
- Попробую, господин профессор, хотя я лучше владею острогой, чем
ружьем.
Малайцы, которые ведут крупную торговлю райскими птицами с Китаем,
ловят их различными способами, но мы не могли к ним прибегнуть. То они
расставляют силки на верхушке деревьев, где охотнее всего гнездятся
райские птицы, то ловят их, обмазывая ветви особым клеем, лишая птиц
возможности двигаться. Иногда даже отравляют источники, из которых обычно
пьют воду эти птицы. Что касается нас, то надо было пытаться подстрелить
их на лету, что давало мало шансов на успех. И действительно, мы истратили
попусту большую часть наших зарядов.
К одиннадцати часам утра мы миновали первую гряду холмов, образующих
центральную часть острова, и не подстрелили никакой дичи. Голод уже давал
себя знать. Охотники, понадеявшись на богатую добычу, просчитались. Но
тут, к великому удивлению самого Конселя, ему удалось двумя выстрелами
сряду обеспечить нас завтраком. Он подстрелил белого голубя и вяхиря,
которых мы проворно ощипали и, насадив на вертел, стали жарить на костре
из сухого валежника. В то время как эти занятные птички жарились, Нед
приготовлял плоды хлебного дерева. Голубь и вяхирь были съедены до
косточки, и мы нашли, что птички очень вкусные. Мускатные орехи, которыми
они питаются, придавали их мясу особый аромат и вкус.
- Точно пулярки, вскормленные на трюфелях, - сказал Консель.
- Ну, а теперь чего вам еще недостает, Нед? - спросил я канадца.
- Четвероногой дичи, господин Аронакс, - отвечал Нед Ленд. - Все эти
голуби хороши только на закуску, чтобы губы помазать. Я не успокоюсь, пока
не подстрелю животное, годное на котлеты!
- Ну, что ж! Будем охотиться дальше, - сказал Консель. - Вернемся
только обратно к берегу. Мы находимся у самых предгорий, а мне сдается,
что уместнее охотиться в лесах.
Консель был прав, и мы последовали его совету. Через час мы пришли в
густой лес, сплошь состоящий из саговых деревьев. Из-под наших ног
выскальзывали змеи, правда неядовитые. Райские птицы улетали при нашем
появлении, и я терял уже надежду поймать хотя бы одну из них, как вдруг
Консель, который шел впереди, нагнулся, торжествующе вскрикнул и
возвратился с великолепной райской птицей в руках.
- Браво, Консель! - воскликнул я.
- Господин профессор слишком любезен, - сказал Консель.
- Помилуй, дорогой мой, ты мастерски это сделал! Взять птицу живой, да
еще голыми руками!
- Если господин профессор пожелает взглянуть на нее поближе, он увидит,
что моя заслуга не так велика.
- Почему, Консель?
- Потому что птица пьяна!
- Пьяна?
- Да, сударь, пьяна от мускатных орехов, которыми она объелась, сидя
под мускатным деревом, где я и изловил ее. Поглядите, друг Нед,
поглядите-ка! Вот пагубное последствие невоздержания!
- Тысяча чертей! - вскричал канадец. - Нашел чем корить меня! А много
ли я выпил джину за эти два месяца?
Тем временем я изучал любопытную птицу. Консель не ошибся. Райская
птица опьянела от хмельного сока мускатных орехов и пришла в беспомощное
состояние. Она не могла летать. Она едва передвигала ноги. Но это меня
мало беспокоило, и я оставил ее протрезвиться от мускатного хмеля.
Пойманная птица принадлежала к красивейшему из восьми видов райских
птиц, обитающих в Новой Гвинее и на соседних островах. Это была райская
птица "большой изумруд", чрезвычайно редкая. В длину она имела тридцать
сантиметров. Голова ее была относительно мала, глаза, поставленные близко
к клюву, тоже невелики. Оперение птицы отличалось красотой и являло собой
прелестное сочетание цветов: клюв желтый, лапки и коготки
темно-коричневые, крылья светло-коричневые с пурпурным окаймлением,
хохолок и затылок бледно-желтые, шея изумрудная, брюшко и грудь
темно-каштановые. Оба удлиненных нитевидных хвостовых пера изящно
изогнуты, боковые перья удивительной легкости и изысканной красоты. Короче
говоря, это была сказочная птица, которой туземцы дали поэтическое
название: "солнечная птица".
У меня было сильное желание вывезти в Париж этот великолепный экземпляр
и подарить его Ботаническому саду, где нет ни одной живой райской птицы.
- Значит, это редкая птица? - спросил канадец. Он, как охотник, не
очень высоко ценил дичь с художественной точки зрения.
- Чрезвычайно редкая, мой друг; и, главное, ее трудно взять живой. Даже
шкурки убитых птиц высоко оцениваются. Поэтому туземцы подделывают их
чучела, как подделывают жемчуг и бриллианты.
- Как! - воскликнул Консель. - Делают фальшивые чучела райских птиц?
- Да, Консель.
- И господин профессор знает, как это делается?
- Разумеется. Райские птицы во время восточного муссона теряют свое
великолепное хвостовое оперение, которое на языке натуралистов называется
"субаларным". Эти перья и собирают птичьи "фальшивомонетчики"; затем они
искусно вклеивают их или вшивают в хвост какого-нибудь злополучного
попугая, предварительно его ощипав. Наконец, они закрашивают швы, лакируют
птицу и вывозят в европейские музеи или частные коллекции эти произведения
своего своеобразного мастерства.
- Ну, что ж, - сказал Нед Ленд. - Если птица и поддельная, все же перья
настоящие. Я не вижу в этом большой беды, ведь птицу покупают не на
жаркое!
Но если мое желание иметь живую райскую птицу осуществилось, то желания
канадского охотника еще не были удовлетворены. Все же к двум часам дня
Неду Ленду посчастливилось подстрелить превосходную лесную свинью,
по-туземному "бари-утанга". Животное пришлось кстати, и мы получили
настоящее мясо четвероногого. Нед Ленд был горд своей удачей. Свинья,
сраженная электрической пулей, была убита наповал. Канадец освежевал ее,
выпотрошил и нарезал с полдюжины котлет к ужину. Затем охота возобновилась
и вскоре ознаменовалась охотничьими подвигами Неда и Конселя.
Два друга, обшаривая кустарники, спугнули стадо кенгуру. Животные
пустились бежать, припрыгивая на своих эластичных лапах. Но как быстро ни
бежали зверьки, электрические пули их настигли.
- Ах, господин профессор! - вскричал Нед Ленд в охотничьем раже. -
Какая отличная дичь, особенно в тушеном виде! Сколько тут съестных
припасов для "Наутилуса". Два! Три! Пять штук убито! Подумать только, что
мы одни съедим это мясо, а те остолопы на борту не получат ни кусочка!
Я думаю, что в приливе радости канадец перебил бы все стадо, если бы не
увлекся болтовней! Но он удовольствовался дюжиной этих любопытных
сумчатых, которые составляют, со слов Конселя, первый отряд млекопитающих,
у которых плацента отсутствует.
Животные были невелики. Они принадлежали к виду "кенгуру-кроликов",
которые обычно живут в дуплах и отличаются большой увертливостью. Несмотря
на то, что зверьки эти не крупные, мясо их считается одним из самых
вкусных.
Мы были очень довольны результатами охоты. Удачливый Нед предлагал
вернуться на другой же день на этот прелестный остров и перебить всех
четвероногих, годных в пищу. Но он, как обычно, не принимал во внимание
непредвиденных обстоятельств.
Около шести часов вечера мы вышли на берег моря. Лодка стояла на
прежнем месте. В двух милях от берега выступал из волн силуэт "Наутилуса",
напоминавший рифовую полоску.
Нед Ленд, не теряя времени, занялся приготовлением обеда. Он был
мастером в поваренном искусстве. Отбивные котлеты из "бари-утанга" скоро
зашипели на угольях, распространяя приятнейший запах!
Но я ловлю себя на том, что, кажется, сам иду по стопам канадца. Я
прихожу в восторг от куска жареного мяса! Да простят мне читатели, как я
прощаю мистеру Ленду, и по той же причине, нашу общую слабость!
Обед удался на славу. Два вяхиря довершили роскошество меню. Саговое
тесто, плоды хлебного дерева, несколько мангу, штук шесть ананасов и
перебродивший сок кокосовых орехов привели нас в радужное настроение. Я
даже подозреваю, что мысли моих уважаемых спутников не отличались должной
ясностью.
- А что, если мы не вернемся нынче на борт "Наутилуса"? - сказал
Консель.
- А что, если никогда туда не вернемся? - прибавил Нед Ленд.
В этот момент у наших ног упал камень, и вопрос гарпунера остался без
ответа.
22. МОЛНИЯ КАПИТАНА НЕМО
Мы оглянулись в сторону леса: я так и замер, не успев поднести ложку ко
рту; Нед Ленд заканчивал свое занятие.
- Камни не падают с неба, - сказал Консель, - разве только метеориты.
Второй камень, тщательно округленный, выбил из рук Конселя аппетитную
ножку вяхиря, придав еще больший вес его замечанию.
Вскочив на ноги и вскинув ружья на плечо, мы приготовились отразить
нападение.
- Неужто обезьяны? - вскричал Нед Ленд.
- Вроде того, - ответил Консель. - Дикари!
- К шлюпке! - крикнул я. И мы опрометью бросились к берегу.
Наше бегство было своевременным. Справа, в ста шагах от нас, на опушке
рощи, заслонявшей открытый горизонт, показались туземцы, вооруженные
луками и пращами. Их насчитывалось десятка два.
Берег был в десяти туазах от нас.
Дикари шли не спеша; но они явно были настроены враждебно. Камни и
стрелы так и сыпались!
Нед Ленд, несмотря на грозившую нам опасность, не забыл захватить с
собой благоприобретенную провизию и бежал к шлюпке, держа тушу свиньи
подмышкой и кенгуру в руках!
В две минуты мы были на берегу. Погрузить в шлюпку провизию и оружие,
оттолкнуть ее от берега, взяться за весла было делом одной минуты. Не
успели мы отплыть и двух кабельтовых, как добрая сотня дикарей, гнавшихся
за нами с диким воем и угрожающе размахивая руками, оказалась уже по пояс
в воде. Я глаз не отрывал от "Наутилуса", надеясь, что крики туземцев
привлекут внимание команды. Но нет! Пустынно было на палубе огромного
подводного судна, стоявшего в виду берега!
Минут двадцать спустя мы поднялись на борт "Наутилуса". Люк был открыт.
Укрепив шлюпку, мы вошли внутрь судна.
Из салона доносились звуки органа. Я вошел туда. Капитан Немо,
склонившись над клавишами, унесся в мир звуков.
- Капитан! - сказал я.
Он не слышал.
- Капитан! - повторил я, касаясь его плеча.
Он вздрогнул и обернулся.
- А, это вы, господин профессор! - сказал он. - Удачна ли была охота?
Обогатился ли ваш гербарий?
- Вполне удачна, капитан, - отвечал я. - Но, на пашу беду, мы привели с
собой целую толпу двуногих!
- Каких двуногих?
- Дикарей!
- Дикарей? - повторил капитан Немо насмешливым тоном. - И вы
удивляетесь, господин профессор, что, ступив на землю в любой части
земного шара, вы встречаете дикарей? Дикари! Да где же их нет? И чем эти
люди, которых вы называете дикарями, хуже других?
- Но, капитан...
- Что до меня, сударь, то я встречал их повсюду.
- Но все же, - возразил я, - если вы не желаете видеть их на борту
"Наутилуса", не следует ли принять меры предосторожности?
- Не волнуйтесь, господин профессор, остерегаться их нет причины.
- Но их очень много.
- Сколько же вы их насчитали?
- Не менее сотни.
- Господин Аронакс, - сказал капитан Немо, не отнимая пальцев от
клавишей, - пусть все население Новой Гвинеи соберется на берегу, и то
"Наутилусу" нечего бояться их нападения.
Пальцы капитана забегали по клавишам; и тут я заметил, что он ударял
только по черным клавишам. Поэтому его мелодии приобретали совершенно
шотландский колорит. Он забыл о моем присутствии, весь отдавшись грезам. Я
не стал более беспокоить его.
Я поднялся на палубу. Ночь уже наступила. Под этими широтами солнце
заходит внезапно. В этих краях не знают сумерек. Очертания острова
Гвебороар уже сливались с туманной далью. Но костры, зажженные на берегу,
говорили, что туземцы и не собираются расходиться.
Я провел на палубе в полном одиночестве долгие часы, то вспоминая о
туземцах, - но уже без чувства страха, потому что уверенность капитана
передалась и мне, - то, забыв о них, наслаждаясь великолепием тропической
ночи. Мысленно я переносился во Францию, вслед за созвездиями Зодиака,
которые через несколько часов засияют над моей родиной. Всходила луна
среди созвездий зенита. И я подумал, что этот верный и галантный спутник
нашей планеты вернется через двадцать четыре часа в здешние края, чтобы
вздыбить океанские воды и поднять наш корабль с его кораллового ложа.
Около полуночи, убедившись, что на темных водах так же спокойно, как и
в прибрежных рощах, я сошел в каюту и заснул спокойно.
Ночь прошла без происшествий. Папуасов, несомненно, пугало чудовище,
возлежавшее на коралловой отмели, иначе через открытый люк они легко бы
проникли внутрь "Наутилуса".
В десять часов утра 8 января я поднялся на палубу. Занималась утренняя
заря. Туман рассеивался, и вскоре показался остров: сперва очертания
берегов, затем вершины гор.
Туземцы по-прежнему толпились на берегу; их было больше, чем накануне,
- человек пятьсот - шестьсот. Более смелые, воспользовавшись отливом,
обнажившим прибрежные рифы, оказались не далее двух кабельтовых от
"Наутилуса". Я видел ясно их лица. То были настоящие папуасы атлетического
сложения, с высоким крутым лбом, с большим, но не приплюснутым носом и
белыми зубами. Красивое племя! Курчавые волосы, выкрашенные в красный
цвет, представляли резкий контраст с их кожей, черной и лоснящейся, как у
нубийцев. В ушах, с разрезанными надвое и оттянутыми книзу мочками, были
продеты костяные серьги. Вообще же дикари были нагие. Между ними я
приметил нескольких женщин в настоящих кринолинах, сплетенных из трав;
юбки едва прикрывали колена и поддерживались на бедрах поясом из
водорослей. Некоторые мужчины носили на шее украшения в виде полумесяца и
ожерелья из белых и красных стекляшек. Почти все они были вооружены
луками, стрелами и щитами, а за плечами у них висели сетки, наполненные
округлыми камнями, которые они мастерски метали пращою.
Один из вождей довольно близко подошел к "Наутилусу" и внимательно
рассматривал его. Должно быть, это был "мало" высшего ранга, потому что на
нем была наброшена циновка ярчайшей раскраски и с зубцами по краю.
Не составляло труда подстрелить туземца; но я решил, что разумнее
подождать нападения с их стороны. При столкновении европейцев с дикарями
нам следует защищаться, а не нападать.
Во время отлива туземцы неотступно сновали вокруг судна, но ничем не
проявляли своей враждебности. Я расслышал слово "assai", которое они часто
повторяли, и по их жестам понял, что меня приглашают сойти на берег, но я
уклонился от приглашения.
Итак, шлюпка не трогалась с места к величайшему огорчению мистера
Ленда, которому не терпелось пополнить запасы провизии. Канадец, не теряя
времени, занялся приготовлением консервов из мяса и муки, вывезенных с
острова Гвебороар. Что касается дикарей, то они в одиннадцать часов утра,
лишь только начался прилив и верхушки коралловых рифов стали исчезать под
водой, возвратились на берег. Очевидно, туземцы пришли с соседних
островов, или, вернее, с Папуа. Однако не видно было ни одной пироги.
Чтобы убить время, я вздумал поскрести драгой морское дно, сплошь
усеянное раковинами, полипами и богатое водорослями: сквозь прозрачные
воды глаз проникал в морские пучины. Кстати, нынче был последний день
пребывания "Наутилуса" в здешних краях, потому что завтра, во время
прилива, по словам капитана Немо, "Наутилус" выйдет в открытое море.
Я позвал Конселя, и тот принес мне легкую драгу, напоминавшую устричные
драги.
- А как дикари? - спросил Консель. - С позволения господина профессора,
эти туземцы как будто не так уж злы!
- Однако они людоеды, друг мой!
- Пускай, хоть и людоеды, а все же, возможно, честные люди! - отвечал
Консель. - Разве сластена не может быть порядочным человеком? Одно не
мешает другому.
- Ладно, Консель, пусть будет по-твоему! Допустим, что эти честные
людоеды честно пожирают своих пленников. Но я не желаю быть съеденным,
хотя бы и честно, поэтому буду держаться настороже. Капитан Немо не
собирается, видимо, принимать меры предосторожности. Ну-с, давай-ка
выметывать сети!
В продолжение двух часов мы старательно бороздили драгой морское дно,
но ничего примечательного не выловили. Драга собирала Множество разных
ракушек; тут были и "уши Мидаса", арфы, гарпы и особенно молотки, пожалуй,
самые красивые, какие когда-либо доводилось видеть. Попалось также
несколько голотурий, жемчужных раковин и с дюжину мелких черепах, которых
мы оставили для корабельного стола.
И вот, когда я менее всего ожидал удачи, мне в руки попалось настоящее
чудо природы, вернее сказать, уродство природы, какое чрезвычайно редко
встречается. Консель, закинув драгу, вытащил множество довольно
обыкновенных ракушек. Я взглянул в сетку и, сунув в нее руку, с чисто
кинхиологическим, попросту говоря, с пронзительным криком, какой
когда-либо вырывался из человеческого горла, вынул оттуда раковину.
- Что случилось с господином профессором? - спросил с удивлением
Консель. - Не укусил ли кто господина профессора?
- Не беспокойся, друг мой! Но я охотно бы поплатился пальцем за такую
находку.
- Находку?
- Вот за эту раковину, - сказал я, показывая ему предмет своего
восторга.
- Да это же простая пурпурная олива, рода олив, отряда
гребенчатожаберных, класса брюхоногих, типа моллюсков...
- Верно, Консель! Но у раковины завиток идет не справа налево, как
обычно, а слева направо!
- Неужели? - воскликнул Консель.
- Да, мой друг! Раковина-левша!
- Раковина-левша! - повторил Консель взволнованным голосом.
- Погляди-ка на ее завиток!
- Ах, если господину профессору угодно мне поверить, - сказал Консель,
взяв дрожащей рукой драгоценную раковину, - я никогда еще так не
волновался!
И было от чего взволноваться! Из наблюдений натуралистов известно, что
в природе движение идет справа налево. Все светила и их спутники описывают
круговые пути с востока на запад! У человека правая рука развита лучше,
нежели левая, а следовательно, все инструменты, приборы, лестницы, замки,
пружины часов и прочее приспособлены, чтобы действовать справа налево.
Природа, свивая раковины, следует тому же закону. Завитки раковины за
редкими исключениями завернуты справа налево. И если попадается
раковина-левша, знатоки ценят ее на вес золота.
Итак, мы с Конселем были поглощены созерцанием нашего сокровища. И я
уже мечтал обогатить своей находкой Парижский музей, как вдруг камень,
брошенный каким-то туземцем, разбил нашу драгоценность в руке Конселя.
Я вскрикнул. Консель, схватив мое ружье, прицелился в дикаря,
размахивавшего пращой в десяти метрах от нас. Я бросился к Конселю, но он
уже успел выстрелить, и электрическая пуля разбила браслет из амулетов,
украшавший запястье дикаря!
- Консель! - кричал я. - Консель!
- Да разве господину профессору не угодно было видеть, что этот
каннибал первым бросился в атаку?
- Раковина не стоит человеческой жизни, - сказал я.
- Ах, бездельник! - вскричал Консель. - Лучше бы он размозжил мне
плечо!
Консель был искренен, но я остался при своем мнении. Между тем за то
короткое время, что мы были заняты раковиной, положение изменилось.
Десятка два пирог кружило вокруг "Наутилуса". Пироги туземцев - попросту
говоря, выдолбленные древесные стволы, длинные и узкий, удивительно
быстроходные и устойчивые благодаря двойному бамбуковому балансерному
шесту, который держится на поверхности воды. Пироги управлялись ловкими
полунагими гребцами, и я не без тревоги наблюдал, как они все ближе
подплывали к нашему судну.
Папуасы уже входили, видимо, в сношения с европейцами, и суда их были
им знакомы. Но эта длинная стальная сигара, едва выступавшая из воды, без
мачт, без труб!.. Что могли они думать? Ничего хорошего, потому что
некоторое время они держались от нас на почтительном расстоянии. Но,
обманутые неподвижностью судна, папуасы постепенно осмелели и теперь
выжидали случай свести с нами знакомство. Но именно это знакомство и надо
было отвратить. Наши ружья, стрелявшие бесшумно, не могли испугать
туземцев, уважающих только громобойные орудия. Гроза без раскатов грома
менее страшит людей, хотя опасен не гром, а молния.
Пироги подошли довольно близко к "Наутилусу", и на борт посыпалась туча
стрел.
- Черт возьми! Настоящий град! - сказал Консель. - И, как знать, не
отравленный ли град!
- Надо предупредить капитана Немо, - крикнул я, спускаясь в люк.
Я пошел прямо в салон. Там никого не было. Я решил постучать в каюту
капитана.
- Войдите, - ответили мне из-за двери. Я вошел в каюту. Капитан Немо
был занят какими-то вычислениями, испещренными знаками Х и сложными
алгебраическими формулами.
- Я потревожил вас? - спросил я из вежливости.
- Совершенно верно, господин Аронакс, - ответил мне капитан, - но,
очевидно, у вас на это есть серьезная причина?
- Чрезвычайно серьезная! Пироги туземцев окружили "Наутилус", и через
несколько минут нам, вероятно, придется отражать нападение дикарей.
- А-а! - сказал спокойно капитан Немо. - Они приплыли в пирогах?
- Да, капитан!
- Ну, что ж! Надо закрыть люк.
- Безусловно! И я пришел вам сказать...
- Ничего нет проще, - сказал капитан Немо.
И, нажав кнопку электрического звонка, он отдал по проводам
соответствующее приказание в кубрик команды.
- Вот и все, господин профессор, - сказал он минутой позже. - Шлюпка
водворена на место, люк закрыт. Надеюсь, вы не боитесь, что эти господа
пробьют обшивку, повредить которую не могли снаряды вашего фрегата?
- Не в этом дело, капитан! Есть другая опасность.
- Какая же, сударь!
- Завтра в этот же час потребуется открыть люк, чтобы накачать свежего
воздуха в резервуары "Наутилуса".
- Совершенно верно, сударь! Наше судно дышит на манер китообразных.
- Ну, а в это время папуасы займут палубу! Как тогда мы избавимся от
них?
- Значит, вы уверены, сударь, что они взберутся на борт?
- Уверен!
- Ну, что ж, сударь, пускай взбираются. Я не вижу причины мешать им. В
сущности папуасы - бедняги! Я не хочу, чтобы мое посещение острова
Гвебороар стоило жизни хотя бы одному из этих несчастных!.
Все было сказано, и я хотел уйти. Но капитан Немо удержал меня и усадил
около себя. Он с интересом расспрашивал меня о наших экскурсиях на остров,
о нашей охоте и, казалось, никак не мог понять звериной жадности канадца к
мясной пище. Затем разговор перешел на другие темы; и хотя капитан Немо не
стал откровеннее, все же он показался мне более любезным.
Речь зашла и о положении "Наутилуса", севшего на мель в тех же водах,
где чуть не погибли корветы Дюмон д'Юрвиля.
- Этот д'Юрвиль был одним из ваших великих коряков, - сказал капитан, -
и одним из просвещеннейших мореплавателей! Это французский капитан Кук.
Злосчастный ученый! Преодолеть сплошные льды Южного полюса, коралловые
рифы Океании, увернуться от каннибалов тихоокеанских островов - и
погибнуть нелепо при крушении пригородного поезда! Если этот энергичный
человек имел время подумать в последние минуты своей жизни, представляете
себе, что он должен был пережить!
Произнося эти слова, капитан Немо явно волновался, и его
взволнованность делала ему честь.
Затем, с картой в руках, мы проследили пути всех экспедиций
французского мореплавателя, всех его кругосветных путешествий, вплоть до
его попыток проникнуть к Южному полюсу, окончившихся открытием земель
Адели и Луи Филиппа. Наконец, мы просмотрели его гидрографические описания
и карты важнейших островов Океании.
- То, что сделал ваш д'Юрвиль на поверхности морей, - сказал капитан
Немо, - я повторил в океанских глубинах, но мои исследования, притом более
точные, не потребовали стольких усилий. "Астролябия" и "Зеле", вечно
боровшиеся с морскими бурями, не могут идти в сравнение с "Наутилусом",
настоящим подводным домом, с рабочим покойным кабинетом!
- Но все же, капитан, - сказал я, - между корветами Дюмон д'Юрвиля и
"Наутилусом" есть некоторое сходство.
- А именно, сударь?
- "Наутилус", как и корветы, тут же сел на мель!
- "Наутилус" не садился на мель, сударь, - холодно ответил капитан
Немо. - "Наутилус" так устроен, что можешь невозбранно отдыхать на лоне
морей. И мне не придется, подобно д'Юрвилю, чтобы снять с мели свои
корветы, прибегать к мучительным усилиям; "Астролябия" и "Зеле" едва не
погибли в этом проливе, а мой "Наутилус" не подвергается ни малейшей
опасности. Завтра в положенное время морской прилив бережно поднимет
судно, и оно выйдет в открытое море.
- Капитан, - ответил я, - не сомневаюсь, что...
- Завтра, - сказал в заключение капитан Немо, - завтра, в два часа
сорок минут пополуночи, "Наутилус" всплывет и без малейшего повреждения
выйдет из Торресова пролива.
С этими словами, сказанными крайне резким тоном, капитан Немо встал и
слегка кивнул головой, что означало: разговор окончен! Я вышел из каюты и
направился к себе.
Я застал там Конселя, желавшего знать, каковы результаты моего свидания
с капитаном.
- Друг мой, - сказал я, - капитан высмеял меня, стоило мне заикнуться,
что якобы туземцы Папуа угрожают "Наутилусу". Ну, что ж! Будем полагаться
на капитана и пожелаем себе покойной ночи!
- Господину профессору не понадобятся мои услуги?
- Нет, друг мой! А что делает Нед Ленд?
- С позволения господина профессора, - отвечал Консель, - Нед Ленд
готовит паштет из кенгуру. Паштет, говорит, будет просто чудо!
Оставшись один, я лег в постель, но спал дурно. До меня доносились
неистовые крики дикарей, ворвавшихся на палубу. Так прошла ночь. Экипаж
"Наутилуса" по-прежнему бездействовал. Присутствие на судне каннибалов
беспокоило команду столько же, сколько беспокоят солдат в блиндированном
форту муравьи, ползающие по блиндажу.
Я встал в шесть часов утра. Люк был закрыт. Стало быть, запас кислорода
не возобновлялся со вчерашнего дня. Но все же аварийные резервуары,
своевременно приведенные в действие, выпустив несколько кубических метров
кислорода, освежали воздух.
До полудня я работал в каюте, не видав даже мельком капитана Немо. На
борту не заметно было каких-либо приготовлений к отплытию.
Подождав еще некоторое время, я вышел в салон. Часы показывали половину
третьего. Через десять минут морской прилив должен был достигнуть своей
высшей точки, и, если капитан Немо не ошибся в расчетах, "Наутилус"
снимется с мели. Иначе придется ему долгие месяцы почивать на своем
коралловом ложе!
Но тут корпус корабля начал вздрагивать, предвещая скорое освобождение!
Я услыхал, как заскрипела его обшивка, касаясь известковых отложений
шероховатого кораллового дна.
В два часа тридцать пять минут в салон вошел капитан Немо.
- Отплываем, - сказал он.
- А-а!.. - молвил я.
- Я приказал открыть люк.
- А папуасы?
- Папуасы? - повторил капитан Немо, чуть пожав плечами.
- А они невзначай не проникнут внутрь судна?
- Каким путем?
- Через открытый люк.
- Господин Аронакс, - спокойно ответил капитан Немо, - не всегда можно
войти через люк "Наутилуса", даже если он открыт.
Я посмотрел на капитана.
- Не понимаете? - спросил он.
- Ни слова!
- Прошу вас следовать за мной, и вы все поймете.
Мы подошли к среднему трапу, Нед Ленд и Консель были уже там и с
величайшим любопытством наблюдали, как несколько матросов открывали люк
при диких криках и воплях, раздававшихся с палубы.
Крышка люка откинулась наружу... В отверстии показалось десятка два
страшных физиономий. Но не успел первый же туземец взяться за поручни
трапа, как был отброшен назад неведомой силой. Дикарь с диким воем
пустился бежать без оглядки, выкидывая отчаянные сальто-мортале.
Десяток его сородичей кинулись было к трапу, но их постигла та же
участь.
Консель ликовал. Нед Ленд, движимый своими дикими инстинктами, тоже
кинулся к трапу. Но и канадца в свою очередь отбросило назад, стоило ему
схватиться за поручни!
- Тысяча чертей! - вопил он. - В меня ударила молния!
И тут я понял все. Металлические поручни представляли собою кабель тока
высокого напряжения. Всякий, кто прикасался к ним, получал электрический
удар, - и удар мог быть смертельным, если б капитан Немо включил в этот
проводник электричества ток всех своих батарей! Короче говоря, между
нападающими и нами была как бы спущена электрическая завеса, через которую
никто не мог безнаказанно проникнуть.
Перепуганные насмерть папуасы обратились в бегство. А мы, сдерживая
улыбку, успокаивали и растирали Неда Ленда, изрыгавшего ругательства.
В этот момент девятый вал вынес на своем гребне наше судно, и
наконец-то "Наутилус" восстал со своего кораллового ложа!
Было два часа сорок минут - время, назначенное капитаном Немо.
Заработали винты, и водорез с величественной медлительностью начал
рассекать океанские воды. Скорость вращения винта все увеличивалась, и
подводный корабль, всплыв на поверхность океана, вышел целым и невредимым
из опасных вод Торресова пролива.
23. НЕОБЪЯСНИМАЯ СОНЛИВОСТЬ
На следующий день, 10 января, "Наутилус" вышел в открытый океан. Он шел
со скоростью тридцати пяти миль в час. Винт вращался с такой быстротой,
что я не мог сосчитать количество его оборотов в минуту.
Но моему восхищению не было предела, стоило лишь вспомнить, что
электричество, эта чудесная сила, не только приводит в движение,
обогревает и освещает судно, но и служит защитой от нападения извне,
превращая его в некий ковчег завета, неприкосновенный для непосвященного.
И невольно мои мысли перенеслись на творца, создавшего такое диво!
Мы держали курс прямо на запад и 11 января обогнули мыс Уэссел,
расположенный под 135o долготы и 10o северной широты и образующий собою
восточную оконечность залива Карпентария. Коралловые рифы встречались
часто, но они были разбросаны далеко друг от друга и притом с большой
точностью обозначены на карте. "Наутилус" благополучно миновал буруны Моне
и рифы Виктория, под 130o долготы, на десятой параллели, которой мы
неуклонно держались.
Тринадцатого января мы вошли в воды Тиморского моря, в виду острова
того же названия, под 122o долготы. Этот остров, занимавший площадь в
тысяча шестьсот двадцать пять квадратных лье, управляется раджами. Раджи
именуются сыновьями крокодила, короче говоря, относят себя к существам
высшей породы, на какую только может притязать человек. Их пресмыкающиеся
предки в изобилии водятся в местных реках и являются предметом особого
почитания. Их оберегают, балуют, ласкают, кормят, им предлагают в пищу
молодых девушек, и горе чужеземцу, который занесет руку на священное
животное!
Но "Наутилусу" не пришлось столкнуться с этими гадами. Остров Тимор мы
видели мимоходом, в полдень, когда помощник капитана делал свое очередное
наблюдение. Также мельком видел я и островок Роти, входящий в ту же
группу; говорят, здешние женщины славятся на малайских рынках своей
красотою.
Тут "Наутилус" уклонился к юго-западу от принятой ранее широты и пошел
по направлению к Индийскому океану. В какие края увлекает нас фантазия
капитана Немо? Возвратится ли он к берегам Азии? Приблизится ли к берегам
Европы? Вряд ли! Зачем плыть туда человеку, который бежит от населенных
континентов? Не ринется ли он на юг? Не обогнет ли он мыс Доброй Надежды,
а затем мыс Горн? Не отважится ли направить свой путь к Южному полюсу? А
может быть, возвратится в моря Тихого океана, где для подводного корабля
такой простор? Ответ даст будущее.
Пройдя вдоль рифов Картье, Гиберниа, Серингапатама, Скотта, этих
последних усилий твердой стихии победить стихию жидкую, 14 января мы были
уже за пределами каких-либо признаков земли. "Наутилус" перешел на среднюю
скорость и, покорствуя воле капитана, то опускался в морские глубины, то
всплывал на поверхность океана.
Во время этого плавания капитан Немо сделал интересные наблюдения
относительно температуры мирового океана на разных глубинах. В обычных
условиях для измерения колебаний температуры в морях пользуются довольно
сложными приборами, показатели которых не всегда заслуживают доверия,
особенно показания термометрических зондов, стекло которых часто не
выдерживает давления в глубинных слоях воды, а также и показания
аппаратов, действие которых основано на неодинаковой электропроводимости
некоторых металлов. Проверить полученные данные повторным опытом
представляет значительные трудности. Между тем капитан Немо измерял
температуру глубинных вод океана, погружаясь в морские пучины, и его
термометр, приходя в соприкосновение с водными слоями различных глубин,
давал точные и бесспорные показания.
Итак, приводя попеременно в действие то резервуары, наполненные водой,
то наклонные рули глубины, капитан Немо имел возможность исследовать
температуру, начиная от поверхностных слоев воды до глубинных, погружаясь
постепенно на три, четыре, пять, семь, девять и десять тысяч метров ниже
уровня океана; и он пришел к выводу, что под всеми широтами температура
воды на глубине тысячи метров понижается до четырех с половиною градусов
[это правильно только для широкого экваториального пояса между 50o
северной и южной широты; севернее и южнее температура воды на глубине 1000
метров значительно ниже].
Я следил за этими исследованиями с величайшим интересом. Капитан Немо
вносил в свои опыты истинную страсть. Я часто спрашивал себя: на что ему
научные исследования? Для пользы человечества? Невероятно, потому что рано
или поздно его труды погибнут вместе с ним в каком-нибудь море, не
обозначенном на карте! Не готовился ли он сделать меня душеприказчиком
своих открытий? Не рассудил ли он положить конец моему подводному
путешествию? Но конца еще не предвиделось.
Как бы то ни было, капитан Немо ознакомил меня с цифровыми данными,
полученными им в результате исследования плотности воды в главнейших морях
земного шара. Из этих научных наблюдений я сделал отнюдь не научный вывод,
касающийся меня лично. Произошло это утром 15 января. Капитан Немо, с
которым мы прохаживались по палубе, спросил меня, известна ли мне
плотность морской воды на различных глубинах? Я отвечал отрицательно,
прибавив, что в этой области не имеется еще достаточно проверенных научных
исследований.
- Я сделал эти исследования, - сказал он, - и ручаюсь за их точность.
- Хорошо, - отвечал я, - но на борту "Наутилуса" совсем обособленный
мир, и открытия его ученых никогда не дойдут до Земли.
- Вы правы, господин профессор, - сказал он после короткого молчания. -
На борту обособленный мир! Он так же обособлен от Земли, как обособлены
планеты, вращающиеся вместе с Землей вокруг Солнца; и наши труды так же не
дойдут до Земли, как и труды ученых Сатурна или Юпитера. Но раз случай
соединил наши жизни, я посвящу вас в конечные выводы моих исследований.
- Я вас слушаю, капитан.
- Вам, господин профессор, разумеется, известно, что морская вода
обладает большей плотностью, нежели пресная, но что плотность воды не
везде одинакова. В самом деле, если принять за единицу плотность пресной
воды, то плотность вод Атлантического океана будет равна одной целой и
двадцати восьми тысячным, вод Тихого океана - одной целой и двадцати шести
тысячным, и одной целой и тридцати тысячным равняется плотность вод
Средиземного моря...
"А-а! - подумал я, - он заходит и в Средиземное море!"
- ...одной целой и восемнадцати тысячным для вод Ионического моря и
одной целой и двадцати девяти тысячным для вод Адриатического моря.
По-видимому, "Наутилус" не избегал и самых оживленных морей Европы. Я
из этого заключил, что когда-нибудь - и, как знать, не скоро ли? - мы
приблизимся к берегам более цивилизованных континентов. И подумал, что Нед
Ленд, вполне естественно, обрадуется подобной возможности. Некоторое время
мы с капитаном посвящали целые дни научным исследованиям, - определяли
соленость морской воды на различных глубинах, проникновение света в толщу
воды, - и во всех случаях капитан Немо выказывал удивительную
изобретательность, которая равнялась только его внимательности ко мне.
Затем он снова исчез, и я по-прежнему оказался в одиночестве на борту его
подводного корабля.
Шестнадцатого января "Наутилус", казалось, погрузился в сон в
нескольких метрах под уровнем моря. Электрические машины остановились,
винт бездействовал, отдав судно на произвол течения. Я решил, что экипаж
занят ремонтом машин, связанным с их работой на больших скоростях.
В тот день мне и моим товарищам довелось быть очевидцами любопытного
явления. Створы в окнах салона раздвинулись. Электрический прожектор не
был зажжен. Небо, затянутое грозовыми тучами, бросало слабый свет в
верхние слои океанских вод. В окружающей нас жидкой среде царил полумрак.
Я любовался водной стихией в этом сумеречном освещении, и большие рыбы
проносились мимо нас, как китайские тени. И вдруг мы попали в полосу
яркого света. Сначала я думал, что заработал прожектор и, попав в полосу
его лучей, засветились темные воды. Но я ошибся и, вглядевшись
внимательнее, понял свое заблуждение.
"Наутилус" был снесен течением в светящиеся слои воды, вспыхивающей
огнями, особенно ослепительными в мраке морских пучин. То было свечение
мириадов микроскопических морских организмов. Интенсивность свечения еще
увеличивалась, отраженная металлической обшивкой судна. Светящаяся водная
масса то, подобно доменной печи, изливала как бы огненные струи, и
взметались тысячи искр, то превращалась в сплошной поток как бы
расплавленного свинца. Все вокруг этого полыхающего пространства уходило в
тень, если это понятие тут применимо! Нет! То не был искусственный свет
нашего прожектора! Тут чувствовался избыток жизненных сил! То был живой
свет!
И действительно, в этих водах образовалось скопление морских жгутиковых
ночесветок (Noctiluca miliaris), настоящих студенистых шариков с
нитеобразными щупальцами, образующих целые колонии: в тридцати кубических
сантиметрах воды их насчитывают до двадцати пяти тысяч. Сияние ночесветок
усиливалось трепетным мерцанием медуз, сиянием фолад и множества других
фосфоресцирующих организмов, выделяющих светящееся вещество.
В течение многих часов "Наутилус" плыл в светящихся водах; и нашему
восхищению не было границ, когда мы увидели больших морских животных,
резвившихся, как саламандры, в пламени! В этом живом свете плескались
изящные и увертливые дельфины, неутомимые клоуны морей, и предвестник
ураганов - меч-рыба длиной в три метра, порою задевавшая своим грозным
мечом хрустальное стекло. Затем появились более мелкие рыбки, спинороги,
макрели-прыгуны, щетинозубы (хирурги-носачи) и сотни других рыбок,
бороздивших светоносную стихию.
Было что-то чарующее в ослепительном свечении моря. Быть может,
атмосферные условия усиливали напряженность этого явления? Быть может, "ад
океаном разразилась гроза? Но на глубине нескольких метров под уровнем
моря не чувствовалось бушевания стихий, и "Наутилус" мирно покачивался в
лоне спокойных вод.
Мы плыли, и все новые чудеса развертывались перед нашим изумленным
взором.
Консель без конца классифицировал своих зоофитов, членистоногих,
моллюсков и рыб. Дни летели, и я потерял им счет. Нед, по обыкновению,
старался разнообразить наш стол. Мы, как улитки, сидели в своей раковине.
И я могу засвидетельствовать, что в улитку превратиться вовсе нетрудно!
Наше пребывание на подводном корабле начинало нам казаться вполне
естественным и даже приятным, и мы уже стали забывать, что существует иная
жизнь на поверхности земного шара. Но одно происшествие неожиданно вернуло
нас к сознанию действительности.
Восемнадцатого января "Наутилус" проходил ...
