Жюль Верн. В погоне за метеором
страница №3
...восьмидесяти километров. Из этого ясно, что взрыв превзошел по силе все
самые мощные взрывы, происходившие на поверхности Земли. Что касается
размеров этого болида, расчет которого производился в соответствии с его
высотой на небе, то диаметр его определялся примерно в полторы тысячи
футов и передвигаться он должен был со скоростью более ста тридцати
километров в секунду, - скорость, значительно превышающая скорость
движения Земли вокруг Солнца. Затем выступила газета "Уостон морнинг", а
вслед за ней "Уостон ивнинг". Последняя сосредоточила свое внимание на
встречающихся наиболее часто болидах, состоящих целиком из железа. Газета
напоминала своим читателям об одном из таких метеоров, найденном в Сибири,
который весил не менее семисот килограммов, и о другом, весом до шести
тысяч килограммов, найденном в Бразилии, и о третьем, найденном в
Тукумане, весом в четырнадцать тысяч килограммов, и, наконец, о четвертом,
упавшем в окрестностях Дуранцо, в Мексике, который достигал огромного веса
в девятнадцать тысяч килограммов.
По правде говоря, не будет большим преувеличением, если мы заметим, что
часть населения Уостона при чтении этих статей почувствовала даже
некоторый страх. Поскольку метеор мистера Форсайта и мистера Гьюдельсона
был замечен ими при указанных условиях и на расстоянии безусловно весьма
значительном, то не могло быть сомнения, что своими размерами он
превосходил метеоры, упавшие в Тукумане и в Дуранцо. Кто знает, не
превышал ли он по объему даже Кастельонский аэролит, диаметр которого
равнялся полутора тысячам футов? Постарайтесь только представить себе,
сколько должен был весить подобный камень! Раз вышеупомянутый метеор уже
однажды показался над самым Уостоном, то, очевидно, Уостон расположен как
раз под его траекторией. И, следовательно, метеор снова появится над
городом, если линия его полета образует замкнутую орбиту. А что, если
именно в этот момент что-либо заставит его остановиться в своем полете?
Ведь тогда он неизбежно заденет Уостон, да с такой силой, какую и
вообразить невозможно. Сейчас или никогда представлялся случай довести до
сведения тех жителей города, которым это было неизвестно, и напомнить
осведомленным о существовании неумолимого закона живой силы (масса,
помноженная на квадрат скорости) и еще более грозного закона падения тел,
согласно которым скорость болида, падающего с высоты четырехсот
километров, должна равняться приблизительно трем тысячам метров в секунду
к моменту его падения на землю!
Уостонские газеты не преминули "выполнить, свой долг", и никогда,
следует отметить, ни одна ежедневная газета не пестрела еще таким обилием
математических формул.
Городом понемногу стала овладевать тревога. Грозный и опасный болид был
темой всех разговоров, все равно где - на улице, в клубе или в кругу
семьи. Женской половине населения день и ночь мерещились разрушенные
церкви, превращенные в развалины дома. Мужчины считали более пристойным
пожимать плечами, но вид у них при этом был несколько неуверенный. Днем и
ночью как на площади Конституции, так и в районах, расположенных выше,
люди собирались небольшими группами и стояли словно на страже.
Благоприятствовала погода или нет - это не останавливало наблюдателей.
Никогда еще оптикам не удавалось продать столько очков, биноклей, лорнетов
и других оптических изделий. Никогда еще в небо над Уостоном не впивалось
столько тревожных взглядов. Виден ли был метеор, или нет, но опасность
грозила ежечасно, ежесекундно...
Опасность грозила, разумеется, в такой же мере всем краям, всем
городам, поселкам и деревням, расположенным под траекторией метеора. Если
болид, как предполагали, должен был облететь вокруг земного шара, то все
точки земли, приходившиеся под его орбитой, подвергались одинаковой
опасности при его падении. Тем не менее рекорд страха оставался за
Уостоном, - если дозволено употребить столь современный термин, - и
происходило это только потому, что именно уостонские наблюдатели
обнаружили его первыми.
Одна из газет все же не поддавалась эпидемии страха и упорно
отказывалась принять эту историю всерьез. Но зато эта газета довольно
немилостиво отнеслась к мистеру Форсайту и мистеру Гьюдельсону, на которых
она шутливо возлагала ответственность за все беды, грозившие городу.
"Чего ради эти любители сунулись в подобное дело? - писала газета
"Пэнч". - Зачем понадобилось им щекотать небесное пространство своими
трубами и телескопами? Не могли они, что ли, оставить в покое небо и не
дразнить его звезд? Разве и без того не предостаточно настоящих ученых,
которые путаются не в свое дело и нескромно забираются в межпланетное
пространство? Небесные тела весьма стыдливы и не любят, чтобы их
разглядывали вблизи. Да, город наш в опасности, и нет выхода из этого
положения! Можно застраховаться от пожара, от града, от циклона... Но
попробуйте-ка застраховаться от падения болида, который - кто его знает -
может оказаться в десять раз больше, чем Уостонская крепость. А если этот
метеор, падая, разорвется, что зачастую происходит с такими телами, - то
город подвергнется подобию обстрела, а может быть, и сгорит дотла, если
осколки окажутся раскаленными. Нам, при всех условиях, не миновать
разрушения дорогого нашему сердцу города, нечего закрывать на это глаза...
Итак - спасайся, кто может! Беги куда глаза глядят! Так почему же эти
почтенные господа Форсайт и Гьюдельсон не сидели спокойно у себя дома в
первом этаже, вместо того чтобы подглядывать за метеорами? Это они, эти
астрономы-любители, растревожили своими нескромными взглядами метеоры и
своими преступными интригами привлекли их сюда... Если Уостон будет
разрушен, если он будет раздавлен или сожжен злосчастным болидом, это
случится по их вине и с них же за это взыщется... И в самом деле, -
спрашиваем мы всех беспристрастных читателей (а к таковым мы, разумеется,
причисляем всех постоянных подписчиков "Уостон Пэнча"), - на что нужны все
эти астрономы, астрологи, метеорологи и прочие звери с названиями,
оканчивающимися на "оги"? Какую пользу приносят их труды?.. Поставить
вопрос - значит ответить на него. Что касается лично нас, то мы остаемся
при твердом убеждении, так блестяще выраженном в остроумной фразе одного
француза - знаменитого Бриллиа-Саварэна: "Открытие нового блюда более
способствует счастью человечества, чем открытие новой звезды". Как
пренебрежительно отнесся бы тот же Бриллиа-Саварэн к двум злодеям, которые
не побоялись навлечь на свою страну самые чудовищные катаклизмы ради
удовольствия открыть какой-то пустяковый болид!"
ГЛАВА СЕДЬМАЯ,
в которой мы увидим, как миссис Гьюдельсон огорчает поведение
ее мужа, и услышим, как славная Митс пробирает своего хозяина
Что же ответили мистер Форсайт и доктор Гьюдельсон на шутки "Уостон
Пэнча"? Ровно ничего! По той простой причине, что они и в глаза не видали
этой непочтительной статьи. Не слышать неприятных вещей, сказанных о нас,
лучший способ избежать огорчений, причиняемых ими, - так сказал бы со
своей неоспоримой мудростью господин де ла Палисс. Подобные насмешки,
остроумные или нет, все же бывают мало приятны для тех, на кого они
направлены, и если в данном случае пострадавшие и не узнали о ник, то
иначе обстояло дело с их близкими и родными. Митс была просто в ярости.
Обвинять ее хозяина в том, что он привлек этот метеор, угрожавший
безопасности города!.. По ее мнению, мистеру Дину Форсайту следовало
притянуть автора статьи к суду, а судья Джон Прот наверняка приговорит
этого писаку к уплате штрафа, хотя в сущности он за свою подлую клевету
заслуживал, чтобы его засадили в тюрьму.
Зато крошка Лу отнеслась к делу серьезно. Она не колеблясь признала
правоту "Уостон Пэнча".
- Да, да! "Пэнч" прав! - твердила она. - Очень нужно было мистеру
Форсайту и папе открывать этот проклятый булыжник. Если б не они, метеор
проскользнул бы незамеченным, как до него пролетело немало других болидов,
никому не причинив зла.
Зло, или, точнее, горе, которое имела в виду девочка, было
разгоревшееся между дядюшкой Фрэнсиса и отцом. Дженни соперничество со
всеми его последствиями, и это почти накануне свадьбы, которая, как
предполагали, должна была еще теснее связать между собой обе семьи.
Опасения мисс Лу были вполне обоснованы, и то, что должно было
случиться, случилось. Пока Дин Форсайт и доктор Гьюдельсон только
подозревали друг друга, открытого столкновения удавалось избежать.
Отношения между ними стали более холодными, они реже встречались, но
дальше этого дело не шло. Теперь, после заметки Бостонской обсерватории,
для всех должно было бы быть ясно, что открытие одного и того же метеора
принадлежит обоим уостонским астрономам. Что же они теперь предпримут?
Будут ли они, каждый в отдельности, отстаивать свое право на приоритет?
Ограничится ли все спором в домашней обстановке, или же дело дойдет до
полемики, для которой уостонские газеты услужливо предоставят место на
своих листах?
Никто ничего не знал, и ответ на этот вопрос могло дать только будущее.
Достоверно было лишь то, что ни Дин Форсайт, ни доктор Гьюдельсон ни
намеком не упоминали о свадьбе, день которой приближался и так слишком
медленно, по мнению жениха и невесты. Стоило в присутствии одного из
соперников затронуть вопрос о свадьбе, - и сразу же оказывалось, что
какое-то неожиданное обстоятельство призывает его наверх, в его
обсерваторию. Да и вообще, оба они большую часть времени проводили на
своих вышках и казались еще более озабоченными и погруженными в свои
мысли, чем прежде.
И действительно, хотя метеор и был замечен признанными астрономами,
мистеру Форсайту и доктору Гьюдельсону увидеть его больше не удавалось.
Неужели метеор удалился на такое расстояние, что стал недоступен для их
инструментов? Гипотеза, не лишенная оснований, но не поддающаяся проверке.
Оба соперника поэтому ни на мгновение не прекращали своих наблюдений,
пользуясь малейшим прояснением погоды. Если так будет продолжаться, они
свалятся с ног.
Оба они тщательно старались определить составные части астероида,
открытие которого каждый приписывал себе одному. Здесь таилась возможность
разрешить вопрос о приоритете. Тому из двух астрономов ex aequo [из
равных, одинаковых (лат.)], у которого окажутся более глубокие
математические познания, оставался еще шанс завоевать пальму первенства.
Но произведенное ими единственное наблюдение было настолько мимолетным,
что не давало достаточных оснований для каких-либо выводов. Понадобится
еще одно или даже несколько наблюдений, прежде чем появится возможность
точно определить орбиту метеора. Вот почему мистер Форсайт и доктор
Гьюдельсон, каждый опасаясь победы своего соперника, следили за небом
неутомимо. Но капризный метеор не появлялся на уостонском горизонте, а
если и появлялся, то сохранял, очевидно, при этом строжайшее инкогнито.
Настроение обоих астрономов находилось в прямой зависимости от
бесплодности их усилий. К ним просто подступа не было. Раз двадцать на
день мистер Форсайт, выходя из себя, начинал кричать на Омикрона, а тот
отвечал своему господину в таком же тоне. Зато доктору приходилось свой
гнев вымещать на самом себе, а это было еще хуже.
Кто решился бы при таких условиях заговорить о свадьбе и о связанном с
ней празднестве?
Прошло уже три дня с тех пор как в газете появилась заметка Бостонской
обсерватории. Небесные часы, которым стрелкой служит солнце, пробили бы 22
апреля, если бы великий часовщик догадался установить в них бой. Еще
недели три, и настанет долгожданный день, хотя Лу, терзаясь нетерпением,
уверяла, что этого числа вовсе нет в календаре.
Не следовало ли напомнить дядюшке Фрэнсиса Гордона и отцу Дженни
Гьюдельсон о свадьбе, о которой они перестали даже и упоминать, словно бы
ей и вообще-то не суждено было состояться? Миссис Гьюдельсон полагала, что
в отношении ее мужа благоразумнее всего молчать. Ведь не он будет
заниматься приготовлениями к свадьбе... так же как не он занимается
домашними делами. Когда наступит торжественный день, миссис Гьюдельсон
просто скажет ему: "Вот твой фрак, цилиндр и перчатки. Пора ехать в
церковь. Возьми меня под руку, и поедем!"
И он поедет, в этом нечего сомневаться, даже не отдавая себе отчета,
куда его везут, только при одном-единственном условии, что метеору не
вздумается именно в эту минуту мелькнуть перед объективом его телескопа!
Но если мнение миссис Гьюдельсон одержало верх в доме на Морисс-стрит и
от доктора не потребовали объяснений по поводу его отношения к старому
другу, то мистер Дин Форсайт подвергся серьезному нападению. Митс не
поддавалась никаким уговорам. Возмущенная поведением своего хозяина, она
намеревалась, как она твердила, поговорить с ним _с пары на пару глаз_ и
разобраться в положении, которое каждую минуту грозило вызвать разрыв
между обоими семействами. А какими это было чревато последствиями! Свадьбу
отложат, может быть она и совсем расстроится... В каком отчаянии будут
жених и невеста! Особенно ее дорогой Фрэнсис, ее "сынок", как она привыкла
любовно и ласково называть его. Что сможет он предпринять после
столкновения обоих соперников, весть о котором разнесется по всему городу
и сделает примирение невозможным?
Поэтому днем 22 апреля Митс, оставшись в столовой наедине с мистером
Дином Форсайтом и получив возможность, как ей этого хотелось, поговорить с
ним _с пары на пару глаз_, остановила своего хозяина, когда тот
повернулся, направляясь к лестнице, ведущей на башню.
Мы уже упомянули о том, что мистер Форсайт побаивался объяснений с
Митс. Такие объяснения, как ему было издавна известно, всегда
оборачивались не в его пользу. Он считал поэтому более благоразумным от
них уклоняться.
И в этот раз, искоса взглянув на лицо Митс, производившее впечатление
бомбы с горящим фитилем, которая вот-вот взорвется, мистер Дин Форсайт,
стремясь укрыться от последствий такого взрыва, поспешно стал отступать к
дверям. Раньше, однако, чем он успел взяться за дверную ручку, старая
служанка преградила ему путь. Глядя в упор на своего хозяина, она
произнесла:
- Мне нужно с вами поговорить!
- Поговорить со мной, Митс? Мне сейчас некогда...
- Мне тоже некогда, - объявила Митс. - У меня еще вся посуда от
завтрака стрит немытая. Ваши трубы так же могут подождать, как и мои
тарелки.
- А Омикрон?.. Кажется, он зовет-меня...
- Ваш _Ами-Крон_?.. Вот тоже важная птица! Он еще меня узнает, ваш
дружок, попомните мое слово! "Настанет еще твой час" - так и передайте
ему.
- Обязательно передам, Митс... Только мой болид...
- _Бо-лит_... - повторила Митс. - Не знаю, что это за штука, которая
так называется. Но как бы вы ее ни расписывали, это такая болячка, из-за
которой у вас в последнее время сердце в груди превратилось в камень.
- Болид, Митс, - терпеливо начал объяснять мистер Дин Форсайт, - это
метеор...
- Ах, вот как! - вскричала Митс. - Это, значит, и есть знаменитый ваш
_ми-ти-вор_! Ну что ж: он подождет, ваш _болит_, как ваш _Ами-Крон_.
- Только этого не хватало! - вспылил мистер Форсайт, задетый за живое.
- А кроме того, - неумолимо продолжала Митс, - небо полно туч, вот-вот
польет дождь, и не время сейчас любоваться луной.
Митс была права. Упорство, с которым держалась дурная погода, способно
было вывести из себя мистера Форсайта и доктора Гьюдельсона. Вот уже двое
суток как небо было сплошь затянуто густыми облаками. Днем - ни луча
солнца, ночью - ни проблеска звезд. Молочно-белый туман расстилался от
края и до края горизонта, словно кисейная завеса, которую только изредка
прорывал шпиль церковной башни Сент-Эндрью. Нечего было и думать при таких
условиях увидеть в пространстве столь страстно оспариваемый болид. Надо
было полагать, что подобные атмосферные условия не благоприятствовали
астрономам штата Огайо или штата Пенсильвания, так же, впрочем, как и
любых других обсерваторий Старого и Нового Света. И в самом деле, в
газетах больше не печатались заметки, относящиеся к появлению метеора.
Метеор этот, правда, не представлял такого интереса, который был бы
способен взволновать научный мир. По существу он был довольно обычным
космическим явлением, и нужно было быть Дином Форсайтом или Сиднеем
Гьюдельсоном, чтобы подстерегать его возвращение с таким страстным
нетерпением, которое грозило довести их до помешательства.
Митс между тем, когда хозяин ее убедился в полной невозможности
ускользнуть от нее, продолжала, скрестив руки на груди:
- Мистер Форсайт, не забыли ли вы случайно, что у вас есть племянник по
имени Фрэнсис Гордон?
- Ах, милый мой Фрэнсис, - проговорил мистер Форсайт, благодушно
покачивая головой. - Да нет же, Митс! Разумеется, не забыл... Как же он
поживает, славный мой Фрэнсис?
- Отлично, благодарю вас, сэр!
- Я как будто довольно давно не видел его.
- Да, да... с самого завтрака!
- Да что вы!
- Глаза ваши, верно, застряли на луне, сэр? - спросила Митс, заставляя
своего хозяина повернуться к ней лицом.
- Нет, нет, добрая моя Митс... Но что поделаешь... Я несколько
озабочен...
- Так озабочены, что, по-видимому, забыли об одной важной вещи.
- Забыл о важной вещи?.. Не понимаю, о чем ты говоришь?
- О том, что ваш племянник собирается жениться.
- Жениться... Жениться?..
- Только не хватает, чтобы вы спросили, о какой женитьбе идет речь!
- Нет, Митс... Но к чему все эти вопросы?
- Вот святая простота! Ведь каждому известно, что вопрос задают для
того, чтобы получить ответ.
- Какой ответ, Митс?
- По поводу вашего отношения, сэр, к семье Гьюдельсон... Ведь вы не
забыли, надо думать, что на свете существует семья Гьюдельсон - доктор
Гьюдельсон, который проживает на Морисс-стрит, миссис Гьюдельсон, мать
мисс Лу Гьюдельсон и мисс Дженни Гьюдельсон, невесты вашего племянника!
По мере того как имя Гьюдельсон срывалось с уст Митс и каждый раз
произносилось с большей силой, мистер Форсайт хватался то за грудь, то за
голову, то за бок, словно бы это имя, превратившись в пулю, впивалось в
него. Он страдал, задыхался, кровь ударяла ему в голову.
- Ну, так как же? Вы слышали? - спросила Митс, видя, что он избегает
ответа.
- Разумеется, слышал!.. - воскликнул ее хозяин.
- И дальше что? - не отставала старая служанка, постепенно повышая
голос.
- Разве Фрэнсис все еще думает об этой женитьбе? - пробормотал,
наконец, мистер Форсайт.
- Еще бы не думает! - воскликнула Митс. - Думает, как дышит, бедный наш
мальчик. Как и все мы думаем о ней, как и вы сами о ней думаете, надо
надеяться.
- Как? Мой племянник все еще намеревается жениться на дочери этого...
доктора Гьюдельсона?
- Мисс Дженни, если вы не забыли, сэр. Уж будьте покойны -
намеревается. Черт побери! Да что он - рехнулся, что ли, чтобы отказаться
от этой мысли? Да где ему найти девушку милее, чем эта?
- Если, даже предположить, - перебил ее мистер Форсайт, - что дочь
человека... который... человека... имя которого я не в силах произнести не
задыхаясь... и в самом деле мила...
- Нет, это уже слишком! - закричала Митс, нетерпеливо отвязывая
передник, словно собираясь отдать его хозяину.
- Да, послушайте, Митс, послушайте! - пробормотал мистер Форсайт,
встревоженный ее угрожающей жестикуляцией.
Старая служанка встряхнула передником, завязки которого свисали до
земли.
- Разговаривать нам больше не о чем! Пятьдесят лет я прослужила в этом
доме, но лучше я уйду, подохну под забором, как запаршивевший пес, чем
останусь у человека, который _терзает собственную кровь_! Я всего-навсего
бедная служанка, но у меня есть сердце, сэр... Да! Оно у меня есть!
- Что ты расшумелась, Митс? - произнес, наконец, задетый за живое
мистер Дин Форсайт. - Не знаешь ты разве, что он мне сделал, этот доктор
Гьюдельсон?
- Что же он сделал?
- Он меня обокрал.
- Обокрал?
- Да, обокрал самым гнусным образом!
- Что же он у вас украл? Часы? Или кошелек?.. Или носовой платок?
- Мой метеор!
- Ах, опять ваш _ми-ти-вор_! - проговорила старая служанка, усмехаясь
самой обидной и неприятной для мистера Форсайта усмешкой. - И в самом
деле, давно не вспоминали о вашем знаменитом _ми-ти-воре_. Да разве
мыслимо приходить в такое состояние из-за какой-то _штуки, которая шляется
по небу_? Да разве этот _ми-ти-вор_ принадлежит вам больше, чем доктору
Гьюдельсону? Имя свое вы к нему прилепили, что ли? Разве он не всем
принадлежит, вот хоть мне или моей собаке, если бы у меня была собака?..
Но, слава богу, у меня ее нет... Купили вы его за свои деньги, что ли?
Или, может быть, он вам достался по наследству?
- Митс! - закричал мистер Форсайт, выйдя из себя.
- Не о Митс тут речь! - не отступала старуха, возмущение которой все
возрастало. - Черти окаянные! Надо быть глупым, как Сатурн, чтобы
рассориться со старым другом из-за какого-то камня, которого больше и не
увидишь никогда!
- Молчи! Молчи! - завопил астроном, задетый за живое.
- Нет, сэр, нет! Я не замолчу, хоть бы вы даже на помощь позвали вашего
дурня _Ами-Крона_.
- При чем тут Омикрон?
- А при том... И он меня не заставит молчать... Точно так же, как наш
президент не заставил бы замолчать архангела, который явился бы от имени
всемогущего объявить о светопреставлении.
Онемел ли мистер Дин Форсайт, выслушав эти страшные слова, или горло
его настолько сжалось, что перестало пропускать слова? Верно лишь, что он
не в состоянии был ответить. Если бы он в эту минуту и пожелал в порыве
бешенства вышвырнуть за дверь свою верную, но несносную Митс, то ему не
удалось бы произнести обычных в таких случаях слов: "Уходите! Немедленно
уходите, и чтобы я вас больше не видел!.."
Да, впрочем, Митс и не подчинилась бы ему. Вряд ли служанка после
пятидесятилетней службы согласится из-за какого-то метеора расстаться с
хозяином, который родился на ее глазах.
Но все же пора было положить конец этой сцене. Понимая, что ему не
одержать верх, мистер Форсайт готовился отступить, стараясь все же, чтобы
это отступление не походило на бегство.
Его выручило солнце. Погода внезапно прояснилась, и яркий луч ворвался
в окно, выходившее в сад.
"В это самое время доктор Гьюдельсон, без сомнения, стоит на своей
башне", - мелькнуло в мозгу Дина Форсайта. Ему представился соперник,
который, воспользовавшись просветом, приник глазом к окуляру своего
телескопа и ощупывает взглядом небесное пространство.
Он не мог этого стерпеть. Солнечный луч оказывал на него такое же
воздействие, как на воздушный шар. Он раздувал его, заставляя подняться в
воздух. Мистер Форсайт, отбросив, словно балласт (чтобы продолжить
сравнение), весь накопившийся в нем гнев, направился к двери.
Но Митс, к его несчастью, заслоняла собою выход и, по-видимому, вовсе
не намеревалась уйти с дороги. Неужели придется схватить ее за плечо,
вступить с ней в борьбу, призвать на помощь Омикрона?..
Ему не пришлось дойти до такой крайности. Старуха сама была потрясена
всем пережитым. Как ни привыкла она спорить со своим хозяином, но ни разу
до сих пор не вносила она в подобные столкновения такую горячность.
То ли физическое напряжение, то ли серьезность вопроса, затронутого ею,
- вопроса, страшно волновавшего старуху, так как на карту было поставлено
будущее счастье ее дорогого "сынка", но Митс, почувствовав вдруг, что
слабеет, тяжело рухнула на стул.
Мистер Дин Форсайт, будь сказано ему в похвалу, мгновенно забыл о
солнце, о голубом небе и метеоре. Подойдя к старой служанке, он заботливо
осведомился, что с ней.
- Не знаю, сэр. У меня будто желудок _вывернулся наизнанку_.
- Вывернулся наизнанку желудок? - переспросил мистер Форсайт,
пораженный таким странным симптомом болезни.
- Да, - подтвердила Митс слабым голосом. - У меня _сердце точно узлом
завязалось_.
- Хм, - неопределенно кашлянул мистер Форсайт, которого это новое
явление смутило еще больше.
Желая все же помочь больной, он собирался прибегнуть к мерам, которые
принято применять в таких случаях, - обтереть уксусом виски и лоб,
распустить пояс, дать отпить глоток подслащенной воды...
Но он не успел этого сделать.
Сверху донесся голос Омикрона.
- Болид, сэр, - кричал Омикрон, - болид!
Мистер Форсайт, забыв все на свете, помчался вверх по лестнице.
Но не успел он скрыться из вида, как Митс, вновь обретя силы, бросилась
за ним вдогонку. И в то время как астроном, шагая сразу через три
ступеньки, поспешно поднимался наверх, ему вслед несся голос служанки.
- Мистер Форсайт, - твердила Митс, - запомните: свадьба Фрэнсиса
Гордона с Дженни Гьюдельсон состоится и будет отпразднована точка в точку
в тот самый день, который назначен. Состоится, состоится, мистер Форсайт,
хоть бы весь свет перевернулся...
Мистер Дин Форсайт не отвечал, не слышал. Мистер Дин Форсайт,
перескакивая через ступеньки, несся по лестнице, ведущей на башню.
ГЛАВА ВОСЬМАЯ,
где полемика в печати еще больше обостряет положение и которая
кончается столь же неожиданным сколь и неоспоримым выводом
- Это он, он самый, Омикрон! - воскликнул мистер Форсайт, едва успев
приложиться глазом к телескопу.
- Он самый, - подтвердил Омикрон и тут же добавил: - Дал бы бог, чтобы
доктор Гьюдельсон не оказался сейчас на своей башне.
- А если он там и торчит, то пусть не заметит болида.
- Нашего болида, - уточнил Омикрон.
- Моего болида, - поправил мистер Форсайт.
Оба они ошибались. Подзорная труба доктора Гьюдельсона была направлена
в это самое время на юго-восток, на ту самую часть неба, по которой
продвигайся метеор. Труба уловила метеор тотчас же, как он появился, и
башня на Морисс-стрит, так же как и башня на Элизабет-стрит, не упускала
его из виду до того мгновения, пока болид не скрылся в тумане.
Впрочем, не одни уостонские астрономы отметили появление болида. Он был
замечен также Питсбургской обсерваторией, так что теперь речь шла о трех
последовательных наблюдениях, включая и бостонское.
Факт повторного появления метеора представлял значительный интерес,
если, разумеется, метеор сам по себе мог представить интерес. Раз он
оставался в районе видимости подлунного мира, то, значит, определенно
двигался по замкнутой орбите. Следовательно, это не какая-нибудь
блуждающая звезда, которая исчезает, едва соприкоснувшись с последними
слоями атмосферы, не какой-нибудь астероид, который, однажды показавшись,
скрывается в пространстве, не аэролит, падение которого следует
непосредственно за его появлением. Нет, этот метеор возвращался, он
продвигался вокруг Земли, словно второй ее спутник. И, следовательно, он
был достоин изучения, чем и можно оправдать ту страстность, с которой
мистер Форсайт и доктор Гьюдельсон оспаривали друг у друга право на его
открытие.
Раз метеор подчинялся постоянным законам, ничто не мешало определить
его свойства. Этим занимались повсюду, но нигде, разумеется, не было
проявлено такого рвения, какое проявляли в Уостоне. Однако для
окончательного разрешения задачи требовалось еще несколько тщательных
наблюдений.
Первое, что было вычислено уже через двое суток математиками, но,
правда, математиками, которых звали не Дин Форсайт и не Гьюдельсон, - это
траектория болида.
Траектория эта имела направление с севера на юг. Некоторое отклонение в
3o31', отмеченное в письме мистера Дина Форсайта в обсерваторию города
Питсбурга, было лишь кажущимся: оно являлось следствием вращения земного
шара.
Болид находился на расстоянии четырехсот километров от поверхности
Земли, а чудовищная скорость его движения была не менее шести тысяч
девятисот шестидесяти семи метров в секунду. Таким образом, свое движение
вокруг Земли он совершил за час сорок одну минуту одну и девяносто три
сотых секунды, из чего можно было, по мнению ученых, заключить, что в
зените Уостона он покажется снова не ранее чем через сто сорок лет сто
семьдесят шесть дней и двадцать два часа.
Счастливое предзнаменование, способное успокоить жителей города, так
сильно трепетавших перед возможным падением болида. Если ему и суждено
свалиться на землю, то упадет он не на них.
"Но какие основания полагать, что он упадет? - вопрошала газета "Уостон
морнинг". - Не приходится опасаться, что на пути его возникнет препятствие
или что он будет остановлен в своем движении!"
Тут была полная ясность.
"Конечно, - писала газета "Уостон ивнинг", - есть много аэролитов,
которые падали и продолжают падать. Но это главным образом аэролиты малых
размеров: они бесспорно движутся в пространстве и падают; как только
оказываются в сфере земного притяжения".
Это объяснение, само по себе верное, не имело отношения к данному
болиду с его правильным движением. Его падения следовало опасаться не
более, чем падения Луны.
Но этого было еще мало. Оставалось выяснить еще ряд вопросов,
касающихся данного астероида, ставшего вторым спутником Земли.
Каков его объем? Какова его масса? Какова его природа?
На первый вопрос газета "Уостон стандарт" ответила следующее:
"Судя по высоте и видимому размеру болида, его диаметр должен превышать
пятьсот метров, - таков по крайней мере результат наблюдений,
производившихся до сих пор. Но пока еще не удается разрешить вопрос о его
природе. Видимость (при условии, разумеется, что наблюдатели располагают
достаточно мощной аппаратурой) придает ему светящаяся поверхность, а
свечение происходит от сопротивления атмосферы, хотя воздух и очень
разрежен на такой высоте. Но здесь возникает еще вопрос: не является ли
метеор только газообразным телом? Или, наоборот, не состоит ли он из
твердого ядра, окруженного светящимися хвостами? Каковы в таком случае
состав и величина ядра? Все это пока неизвестно и, возможно, останется
неизвестным навсегда.
Итак, ни в отношении размера, ни в отношении скорости движения этот
болид не представляет собой ничего необыкновенного. Единственная его
особенность заключается лишь в том, что он движется по замкнутой орбите. С
какого же времени движется он так вокруг земного шара? Патентованные
астрономы не могли бы нам ответить на этот вопрос. Ведь они никогда бы не
уловили его с помощью своих "официальных" телескопов, если бы не наши
сограждане, мистер Дин Форсайт и доктор Сидней Гьюдельсон, которым и
принадлежит слава этого блестящего открытия".
Во всем этом, как глубокомысленно заметила газета "Уостон стандарт", не
было ничего исключительного (не считая красноречия автора статьи). Ученый
мир уделил поэтому не слишком большое внимание вопросу, столь сильно
волновавшему почтенную газету, а мир невежд проявил к нему также лишь
слабый интерес.
Одни только жители Уостона настойчиво стремились узнать все, что имело
отношение к метеору, открытием которого мир был обязан их двум уважаемым
согражданам.
Впрочем, как и все подлунные создания, и они в конце концов утратили бы
интерес к этому космическому явлению, которое "Пэнч" упорно продолжал
называть "комическим", если бы в газетах не стали проскальзывать с каждым
днем все более прозрачные намеки на соперничество между мистером Дином
Форсайтом и доктором Гьюдельсоном. Намеки эти послужили источником
сплетен. Все население поспешило воспользоваться таким поводом для ссор, и
город постепенно раскололся на два лагеря.
День, на который была назначена свадьба, между тем приближался. Миссис
Гьюдельсон, Дженни и Лу - с одной стороны, Фрэнсис Гордон и Митс - с
другой ощущали все возраставшее беспокойство. Они жили в непрерывном
страхе, ожидая открытого скандала, который мог разыграться при встрече
обоих соперников, точно так же как встреча двух туч, заряженных
противоположными потенциалами, может вызвать вспышку молнии и раскаты
грома. Близкие хорошо знали, что мистер Дин Форсайт с трудом сдерживал
накопившуюся ярость, а бешенство доктора Гьюдельсона искало лишь повода
для взрыва.
Небо почти все время оставалось ясным, воздух был прозрачен, и
горизонты города Уостона свободно открывались глазу. Оба астронома могли
поэтому с усиленной энергией предаваться своим наблюдениям. Возможностей
для таких наблюдений представлялось сколько угодно, - ведь теперь болид
показывался над горизонтом по четырнадцати раз в сутки, и благодаря
вычислениям обсерваторий было заранее известно, куда следует направлять
объективы.
Простота таких наблюдений, правда, была не всегда одинаковой, - как не
была одинаковой и высота болида над линией горизонта. Но появления болида
сделались столь частыми, что и это неудобство значительно сглаживалось.
Если он и не возвращался к математически точному зениту Уостона, где
благодаря чудесной случайности он был впервые замечен, то все же он
ежедневно так близко проскальзывал мимо этой точки, что практически это
сводилось к одному.
Итак, оба страстных астронома могли без помехи до опьянения любоваться
метеором, окруженным сверкающим ореолом и бороздившим пространство над их
головой.
Они пожирали его глазами. Они бросали на него ласковые взгляды. Каждый
из них называл его своим именем: один - болидом Форсайта, другой - болидом
Гьюдельсона, Он был их детищем, их плотью и кровью. Он принадлежал им, как
сын родителям, даже больше, - как создание создателю. Уже самый вид его
доводил их до исступления. Обо всех своих наблюдениях и выводах
относительно его движения и видимой формы они ставили в известность один -
обсерваторию в Цинциннати, другой - обсерваторию в Питсбурге, никогда не
забывая подчеркнуть свое право на приоритет в этом открытии.
Вскоре эта, пока еще сдержанная, борьба перестала удовлетворять их. Не
довольствуясь прекращением дипломатических и всяких личных отношений, они
загорелись желанием вступить в открытый бой.
Однажды в "Уостон стандарте" появилась довольно резкая статья,
задевавшая доктора Гьюдельсона. Эту статью приписывали мистеру Форсайту. В
статье говорилось, что кое у каких людей удивительно зоркие глаза, когда
они глядят сквозь чужие очки, и что они слишком легко тогда замечают вещи,
уже раньше замеченные другими.
В ответ на эту заметку "Уостон ивнинг" на следующий же день заявил, что
если уж говорить об "очках", то бывают и такие очки, которые плохо
протерты. Стекла их испещрены мелкими пятнышками, которые, пожалуй,
неловко принимать за метеоры.
Одновременно с этим "Пэнч" поместил очень похожую карикатуру на обоих
астрономов. Снабженные огромными крыльями, они летели, догоняя друг друга,
стараясь поймать свой болид, изображенный в виде головы зебры,
показывавшей им язык.
Хотя в связи с этими заметками и оскорбительными намеками вражда между
обоими противниками изо дня в день обострялась, им до сих пор не
представилось случая вмешаться в вопрос о свадьбе. Если они и не упоминали
об этом событии, то все же предоставляли делу идти своим ходом, и ничто не
давало основания опасаться, что Фрэнсис Гордон и Дженни Гьюдельсон не
будут в назначенный день соединены узами брака -
Золотой цепочкой,
Неразрывной, прочной, -
как поется в старинной бретонской песенке.
За последние дни апреля никаких особых инцидентов не произошло.
Положение оставалось прежним - не хуже и не лучше. За столом в доме
доктора Гьюдельсона о метеоре даже и не упоминалось, а мисс Лу,
вынужденная подчиниться приказу матери, бесилась молча, не имея
возможности обругать этот болид так, как он того заслуживал. Глядя на то,
как она кромсает ножом мясо на тарелке, можно было догадаться, что девочка
думает о болиде и охотно растерзала бы его на этакие мелкие кусочки, чтобы
и следов его было не сыскать. Дженни, та и не пыталась скрывать свою
печаль, которую доктор упорно не хотел замечать. Возможно, что он и в
самом деле ее не замечал, настолько был поглощен своими астрономическими
занятиями.
Фрэнсис Гордон, разумеется, не появлялся за столом в доме доктора. Он
позволял себе только забежать раз в день на Морисс-стрит в те часы, когда
доктор запирался у себя в обсерватории.
В доме на Элизабет-стрит царило не менее подавленное настроение. Мистер
Дин Форсайт почти не разговаривал, а когда он обращался за чем-нибудь к
старухе Митс, та ограничивалась односложными "да" или "нет", такими же
сухими, как стоявшая в то время погода.
Один только раз, 28 апреля, мистер Дин Форсайт, поднимаясь после
завтрака из-за стола, спросил племянника:
- Ты все еще бываешь у Гьюдельсонов?
- Разумеется, бываю, - твердо ответил Фрэнсис.
- А почему бы ему не бывать у Гьюдельсонов? - с раздражением вмешалась
Митс.
- Я не с вами разговариваю, Митс! - оборвал ее мистер Форсайт.
- Зато я отвечаю вам, сэр! Даже собака, и та может разговаривать с
епископом.
Мистер Форсайт, пожав плечами, повернулся к Фрэнсису.
- Я вам уже ответил, дядюшка, - произнес Фрэнсис. - Да, я бываю там
каждый день.
- После того как доктор так поступил со мной?
- А что он вам сделал?
- Он позволил себе открыть...
- То, что открыли и вы, то, что любой человек имел право открыть...
Ведь в конце-то концов о чем речь? О каком-то болиде, каких тысячи
проносятся в поле видимости Уостона.
- Ты зря теряешь время, сынок, - с ехидной улыбкой заметила Митс. - Ты
же сам видишь, что твой дядя совсем свихнулся со своим камнем, которому и
цены-то не больше, чем вон той тумбе, что возле нашего дома.
Так на своем особом языке выразилась Митс. Но тут мистер Дин Форсайт,
которого это замечание старой служанки окончательно вывело из себя, заявил
тоном человека, совершенно переставшего владеть собой:
- Ну так вот, Фрэнсис, я запрещаю тебе переступать порог дома
Гьюдельсонов!
- Мне очень жаль, что я вынужден ослушаться, - ответил Фрэнсис Гордон,
с трудом сохраняя спокойствие, - но я и впредь не перестану у них бывать.
- Да, не перестанет! - воскликнула старуха Митс. - Хоть бы вы нас всех
изрубили на кусочки.
Мистер Форсайт не счел нужным ответить на эти не совсем вразумительные
слова.
- Ты, значит, остаешься при своем намерении? - спросил он, обращаясь к
племяннику.
- Безусловно, дядюшка, - ответил Фрэнсис.
- Ты по-прежнему собираешься жениться на дочери этого вора?
- Да! И ничто на свете не заставит меня отказаться от этого намерения.
- Ах, так?.. Посмотрим!
И бросив эти слова, в которых впервые ясно сказалось намерение мистера
Форсайта помешать браку Фрэнсиса с Дженни Гьюдельсон, он вышел из столовой
и поднялся к себе в обсерваторию, с силой захлопнув за собой дверь.
То, что Фрэнсис Гордон решил отправиться, как обычно, к Гьюдельсонам -
это было вполне понятно. Ну, а что, если доктор, следуя примеру мистера
Дина Форсайта, закроет перед ним двери своего дома? Не приходилось ли
ожидать всего, что угодно, от этих двух врагов, ослепленных самой страшной
ревностью - ревностью открывателей?
Каких трудов стоило в этот день Фрэнсису Гордону скрыть свою печаль,
когда он оказался в присутствии миссис Гьюдельсон и ее дочерей! Он не
хотел говорить им о недавнем столкновении. К чему еще усиливать тревогу
этих людей, раз он твердо решил не подчиняться требованиям дяди, если тот
даже и будет настаивать.
Могло ли в самом деле прийти в голову разумному существу, что союзу
двух любящих может помешать какой-то болид? Даже если и допустить, что
мистер Дин Форсайт и доктор Гьюдельсон не пожелают встретиться на свадьбе,
- что ж, обойдется и без них! Их присутствие в конце концов не столь уж
необходимо. Важно было лишь, чтобы они не отказали в согласии... особенно
доктор. Фрэнсис Гордон был лишь племянником своего дядюшки, но Дженни была
дочерью своего отца и не могла венчаться без его согласия. Пусть потом оба
одержимых нападут друг на друга, - от этого ничто не изменится, и обряд
венчания, совершенный преподобным О'Гартом в церкви Сент-Эндрью, останется
нерушимым.
Словно бы для того, чтобы оправдать такой оптимизм, следующие дни
прошли, не принеся никаких изменений. Погода продолжала стоять отличная, и
никогда, казалось, небо над Уостоном не было таким ясным. Если не считать
легкого утреннего и вечернего тумана, ни малейшее облачко не застилало
небо, по которому болид совершал свое размеренное движение.
Нужно ли упоминать, что и мистер Форсайт и доктор Гьюдельсон продолжали
пожирать свой болид глазами, что они простирали к нему руки, словно желая
схватить его, что они дышали только им? Право же, было бы лучше, если бы
метеор скрылся от них за густым слоем облаков, ибо вид его способен был
довести их до безумия. Митс поэтому каждый вечер, укладываясь спать,
угрожающе протягивала кулак к небу. Напрасная угроза! Метеор по-прежнему
чертил свою светящуюся дугу по сверкающему звездами небу.
Но особенно грозило обострить положение с каждым днем все более четко
сказывавшееся вмешательство публики в эту ссору чисто личного характера.
Газеты - одни с оживлением, другие - в резком тоне - становились на
сторону либо Дина Форсайта, либо доктора Гьюдельсона. Ни одна из них не
оставалась равнодушной. Хотя, казалось бы, вопрос о приоритете не должен
был по всей справедливости даже и ставиться, никто не соглашался от него
отступиться. С верхушки флигеля и башни отзвуки ссоры хлынули в помещение
редакции, и можно было предвидеть серьезные осложнения. Ходили уже слухи о
собраниях и митингах, на которых будет разбираться это дело. И обо всем
этом говорилось в таких выражениях, о которых легко догадаться, принимая
во внимание невоздержанность граждан свободной Америки.
Миссис Гьюдельсон и Дженни, замечая, что страсти разгораются все
сильнее, испытывали мучительную тревогу. Напрасно Лу старалась успокоить
мать, а Фрэнсис - утешить свою невесту. Не приходилось закрывать глаза на
возраставшее раздражение обоих соперников под влиянием этого гнусного
подстрекательства. Из уст в уста передавались замечания, брошенные
мистером Форсайтом, или нелестные выражения, якобы вырвавшиеся у доктора
Гьюдельсона, и обстановка со дня на день, с часа на час становилась все
более угрожающей.
И вот в этих условиях разразилась гроза, отзвуки которой разнеслись по
всему миру.
Уж не болид ли взорвался и не откликнулось ли на этот взрыв эхо под
небосводом?
Нет, дело было в весьма странном известии, которое телеграф и телефон с
быстротой молнии разнесли по всем государствам Нового и Старого Света.
Весть эта неслась не с площадки мезонина доктора Гьюдельсона, не с
верхушки башни мистера Форсайта, не из обсерваторий Питсбурга, Бостона или
Цинциннати. На этот раз весь цивилизованный мир был взбудоражен
сообщением, исходившим из Парижской обсерватории. Второго мая в печати
появилась следующая заметка:
"Болид, о появлении которого обсерваториям в Питсбурге и в Цинциннати
было сообщено двумя почтенными гражданами города Уостона, штат Виргиния,
продолжает, по-видимому, свое движение вокруг земного шара. В настоящее
время болид является предметом наблюдений обсерваторий всего мира, и
наблюдения эти ведутся и днем и ночью целым рядом выдающихся астрономов,
глубокие знания которых могут равняться только их изумительной преданности
науке.
Если, несмотря на самое тщательное изучение, кое-какие вопросы и
остаются еще неясными, Парижской обсерватории удалось все же разрешить
одну из задач, а именно - определить природу данного метеора.
Расходящиеся от болида лучи были подвергнуты спектральному анализу, и
расположение полос дало возможность с точностью определить состав
светящегося тела.
Ядро болида, окруженное сверкающим ореолом, от которого исходят лучи,
подвергавшиеся наблюдению, не газообразное, а плотное. Болид не состоит,
подобно многим аэролитам, из самородного железа и не содержит других
элементов, обычно входящих в состав таких блуждающих тел.
Данный болид состоит из золота, из чистого золота, и если невозможно
пока установить его стоимость, то потому лишь, что до сих пор не удалось
еще с точностью определить объем ядра".
Таково было содержание заметки, ставшей достоянием гласности во всем
мире. Легче вообразить, чем описать, какой эффект произвело это сообщение.
Золотой шар, огромная масса драгоценного металла, стоимость которого вне
всякого сомнения равнялась нескольким миллиардам, кружится вокруг Земли!
Какие только мечты не будут порождены таким невероятным известием! Какую
алчность должно оно вызвать во всем мире, а особенно в городе Уостоне,
которому принадлежала честь такого открытия, и уж тем более - в сердцах
двух сограждан, ставших отныне бессмертными, - Дина Форсайта и Сиднея
Гьюдельсона.
ГЛАВА ДЕВЯТАЯ,
в которой газеты, публика, мистер Дин Форсайт
и доктор Гьюдельсон упиваются математикой
Золото!.. Метеор состоял из золота!
Первое, что ощутили все, было недоверие. Одни утверждали, что здесь
ошибка, которая не замедлит разъясниться. Другие считали, что здесь
какая-то грандиозная мистификация, пущенная в ход гениальными шутниками.
Если дело обстоит именно так, то Парижская обсерватория поспешит
опровергнуть ложно приписываемую ей статью.
Скажем сразу, - такого опровержения не последовало. Даже напротив:
астрономы всех стран, поспешив проверить произведенные опыты, в один голос
подтверждали заключение своих французских коллег. Поэтому не оставалось
ничего другого, как принять это фантастическое явление за проверенный и
неопровержимый факт.
И вот тогда поднялся вихрь безумия.
В дни солнечных затмений оптические стекла, как известно, расходятся в
огромном количестве. Пусть же читатель представит себе, сколько биноклей,
телескопов и подзорных труб было продано в связи с таким потрясающим
событием. Ни одна владетельная особа, ни одна знаменитая певица или
балерина не становились предметом такого пристального внимания и на них не
было направлено столько биноклей, как на чудесный болид, который в своем
бесстрастном великолепии продолжал нестись в беспредельном пространстве.
Погода оставалась прекрасной и благоприятствовала наблюдениям. Мистер
Форсайт и доктор Гьюдельсон не покидали своих постов. Оба они прилагали
все усилия, стремясь определить свойства метеора - его объем, его массу,
не считая других особенностей, которые могли еще выявиться при тщательном
наблюдении. Если уж невозможно разрешить вопрос о приоритете, то какое
преимущество для того из двух соперников, которому удастся проникнуть в
тайны аэролита, еще никому не ведомые! Вопрос о болиде теперь стал самым
злободневным. В противоположность древним галлам, которые не боялись
ничего на свете, кроме того, что небо свалится им на голову, все
человечество сейчас испытывало лишь одно желание: чтобы болид остановился
в своем движении и, поддавшись земному притяжению, обогатил земной шар
парящими в пространстве миллиардами.
Сколько было произведено расчетов, чтобы определить число этих
миллиардов. Но, увы! Расчеты эти не были ни на чем основаны, ибо до сих
пор оставался неизвестным объем ядра.
Какова бы, однако, ни была ценность ядра, она была громадной, и этого
было достаточно, чтобы разжечь воображение.
Третьего мая "Уостон стандарт" посвятил этому вопросу статью, которая
заканчивалась следующими словами:
"Предположим, что ядро болида Форсайта-Гьюдельсона имеет всего десять
метров в диаметре; эта масса, если бы она состояла из железа, весила бы
три тысячи семьсот семьдесят три тонны. Но это же тело, если бы оно
состояло из чистого золота, должно было бы весить десять тысяч восемьдесят
три тонны и стоимость его превышала бы тридцать один миллиард франков".
Отсюда видно, что "Стандарт", поддавшись новейшим веяниям, принял за
основу своих исчислений десятичную систему. Да будет нам позволено от души
поблагодарить его за это!
Значит, даже при таком, не слишком крупном, размере болид представлял
собой совершенно невероятную ценность.
- Неужели это возможно, сэр! - пролепетал Омикрон, пробежав заметку.
- Это не только возможно - это не подлежит сомнению, - безапелляционно
заявил мистер Форсайт. - Для получения такого результата достаточно
помножить массу болида на среднюю стоимость золота, равную трем тысячам
ста франкам за килограмм. Массу же легко определить, зная объем ядра и
удельный вес золота - 19,258 грамма. Что же касается объема, то его можно
установить по простой формуле: V=пD^3/6.
- Совершенно верно, - с важным видом подтвердил Омикрон, который
понимал во всем этом не больше, чем в древнееврейском языке.
- Но вот что возмутительно, - продолжал мистер Форсайт, - газета
продолжает связывать мое имя с именем этого субъекта!
Весьма вероятно, что и доктор в это время выражал такие же чувства.
Зато мисс Лу, прочитав заметку в "Стандарте", скривила свои розовые
губки с таким презрением, которое, вероятно, глубоко обидело бы все эти
несметные тридцать один миллиард франков.
Всем известно, что темперамент журналистов толкает их на соревнование
друг с другом. Стоит одному сказать "два", как другой, не задумываясь,
закричит "три". Нечего поэтому удивляться, что газета "Ивнинг пост" в тот
же вечер отозвалась на статью "Стандарта" в выражениях, сразу же
обнаруживших ее предосудительные симпатии к башне доктора Гьюдельсона:
"Нам непонятно, почему "Стандарт" так скромен в своих оценках! Мы во
всяком случае проявим большую смелость. Даже и оставаясь в рамках вполне
приемлемых предположений, мы склонны считать, что диаметр ядра болида,
открытого доктором Гьюдельсоном, равен ста метрам. Исходя из такого
предположения, можно считать, что чистый вес золота может быть равен
десяти миллионам восьмидесяти трем тысячам четыремстам восьмидесяти восьми
тоннам и стоимость его превышает тридцать один триллион двести шестьдесят
миллиардов франков, - сумма, выражающаяся четырнадцатизначным числом".
"Если к тому же не принимать в расчет сантимы!" - острил "Пэнч",
приводя эти неслыханные цифры, котор...
