Жюль Верн. В погоне за метеором
страница №6
...ть, недожидаясь приезда в Вашингтон всех делегатов, подготовительные совещания
дипломатов, аккредитованных при американском правительстве. Делегаты из
дальних мест успеют съехаться, пока будут происходить предварительные
совещания, на которых подготовят почву для работы конференции. Таким
образом, перед конференцией уже с первого заседания будет четкая
программа.
Пусть читатель не надеется, что мы приведем здесь список стран,
пожелавших принять участие в этой конференции. Как мы уже говорили, в
такой описок пришлось бы включить все страны цивилизованного мира. Ни одна
империя, ни одно королевство, ни одна республика или даже княжество не
отказались участвовать в разборе поставленного перед конференцией вопроса,
и все они прислали своих делегатов, начиная от России и Китая, солидно
представленных господином Иваном Саратовым из Риги и его
превосходительством Ли Мао-чи из Кантона, и кончая республиками Сан-Марино
и Андоррой, интересы которых ревностно защищали господа Беверажи и
Рамунчо.
Допустимы были все притязания, все надежды были законными: никому ведь
не было еще известно, где упадет метеор и упадет ли вообще.
Первое подготовительное совещание состоялось в Вашингтоне 25 мая. Оно
началось с разрешения ne varietur [неизменный (лат.)] вопроса о Форсайте -
Гьюдельсоне. На это дело потребовалось не более пяти минут. Напрасно оба
астронома-любителя, которые для этого приехали в Вашингтон, настойчиво
требовали, чтобы им предоставили слово. Их выпроводили словно каких-то
презренных самозванцев. Легко себе представить, какими разъяренными они
вернулись в Уостон! Приходится, однако, признать, что жалобы их не
встретили сочувствия. Не нашлось ни одной газеты, которая выступила бы в
их защиту! Теперь их уже не венчали цветами и не называли "почтенными
гражданами города Уостона", "талантливыми астрономами", "математиками,
столь же выдающимися, сколь и скромными". Теперь тон стал иной.
"Зачем эти два шута сунулись в Вашингтон?.. Они первые заметили
метеор?.. Ну, и дальше что?.. Неужели эта благоприятная случайность дает
им какие-то особые права? От них, что ли, зависит его падение?. Право же,
не приходится даже спорить о таких нелепых претензиях". Вот в каком тоне
писали теперь о них газеты. Sic transit gloria mundi [так проходит мирская
слава (лат.)].
После ликвидации вопроса об уостонских астрономах перешли к делам более
серьезным.
Прежде всего несколько заседаний было посвящено составлению списка
суверенных держав, за которыми будет признано право на участие в
конференции. У многих из них не было официальных представителей с
Вашингтоне. Нужно было закрепить в принципе их право на участие в работе
конференции к тому времени, когда она займется основными вопросами.
Составление такого списка оказалось нелегким делом. Прения приняли
чрезвычайно острый характер, и было ясно, что в будущем предстояло еще
немало споров. Венгрия и Финляндия, например, заявили претензию на право
прямого представительства, против чего решительно возражали кабинеты
министров Вены и Санкт-Петербурга. Франция и Турция, со своей стороны,
затеяли жестокий спор из-за Туниса, еще более осложнившийся вследствие
личного вмешательства тунисского бея. Япония в то же время испытывала
немалое беспокойство из-за Кореи. Большинство государств натолкнулось на
подобные же трудности. После семи заседаний оказалось, что дело еще не
сдвинулось с мертвой точки. Но вдруг 1 июня неожиданный инцидент вызвал
полное смятение умов.
Согласно своему обещанию И.Б.К.Лоуэнталь ежедневно в форме коротких
газетных заметок сообщал новости о болиде. Эти заметки до сих пор не
содержали ничего особенно интересного. Они ограничивались сообщениями на
весь мир о том, что в продвижении метеора продолжают проявляться крайне
незначительные отклонения, которые, взятые вместе, делают падение болида
все более вероятным, хотя все еще нельзя этого утверждать с полной
уверенностью.
Но заметка, появившаяся 1 июня, резко отличалась от предыдущих.
Оставалось предположить, что смятение болида оказалось в какой-то мере
заразительным: уж очень странное смущение проявлял сам И.Б.К.Лоуэнталь.
"С искренним волнением, - писал он, - ставим мы сегодня в известность
наших читателей о странных явлениях, свидетелями которых мы были. Факты,
отмеченные нами, способны подорвать основы астрономической науки, другими
словами - науки вообще, ибо все человеческие знания образуют одно целое,
части которого неразрывно связаны. Все же, хоть и необъясненные и
необъяснимые, эти явления имеют место, и мы не можем не считаться с ними.
В наших предыдущих заметках мы информировали читателей о том, что в
движении уостонского болида произошел целый ряд последовательных и
непрерывных изменений, причину и закономерность которых до сих пор было
невозможно установить. Такое явление было уже само по себе ненормальным.
Астроном читает в небе, как в открытой книге, и ничто обычно не происходит
там, чего бы он не предвидел заранее или во всяком случае результаты чего
не мог бы предсказать. Затмения, предсказанные за сотни лет вперед,
происходят точно в назначенную секунду, словно подчиняясь воле слабого
смертного, предвидевшего их заранее в тумане будущего. Его предсказание
сбылось, а сам он вот уже века, как покоится вечным сном.
Если, однако, замеченные колебания и представляли резкое отклонение от
нормы, они все же не противоречили данным науки, и хотя причины оставались
для нас невыясненными, мы могли обвинять в этом несовершенство наших
методов исследования.
В настоящее время все резко изменилось. Начиная с позавчерашнего дня,
то есть с 30 мая, в курсе болида произошли новые отклонения, которые
находятся в полном противоречии с самыми твердыми основами наших
теоретических знаний. Нам приходится, следовательно, отказаться от надежды
найти удовлетворительное объяснение этих пертурбаций, ибо принципы,
считавшиеся до сих пор неопровержимыми аксиомами, - принципы, на которых
зиждились все наши расчеты, в данном случае, как видно, неприменимы.
Даже мало изощренный наблюдатель мог легко заметить, что болид при
вторичном своем прохождении днем 30 мая, вместо того чтобы по-прежнему
приближаться к Земле, как это непрерывно происходило начиная с 10 мая,
заметно от нее удалился. С другой стороны, отклонение его орбиты, которая
вот уже двадцать дней проявляла тенденцию все больше сдвигаться на
северо-восток - юго-запад, внезапно перестало нарастать.
Такое внезапное изменение уже само по себе было непостижимо, как вдруг
вчера, 31 мая, при четвертом прохождении метеора, после восхода солнца,
пришлось констатировать, что его орбита стала снова почти точно
северо-южной, тогда как расстояние болида от Земли было совершенно таким
же, что и накануне.
Таково положение в настоящее время. Наука бессильна найти объяснение
фактам, которые кажутся беспричинными, - если что-либо в природе вообще
может быть беспричинным.
В нашей первой статье мы писали, что падение болида, которое нельзя еще
предсказать твердо, все же следует считать весьма вероятным. Сейчас мы и
это уже не решаемся утверждать и вынуждены скромно признаться в нашем
неведении".
Если бы какой-нибудь анархист швырнул бомбу в зал, где происходило
восьмое подготовительное заседание, он не добился бы такого эффекта, как
тот, который произвела статья за подписью И.Б.К.Лоуэнталя. Газеты, в
которых была напечатана эта статья в окружении других, комментирующих ее
статей, пестревших восклицательными знаками, раскупались нарасхват. Вся
вторая половина дня прошла в разговорах, в довольно нервном обмене мнений,
что нанесло значительный ущерб работе конференции.
Но дальше все пошло хуже и хуже. Сообщения И.Б.К.Лоуэнталя следовали
одно за другим и становились все более сенсационными. Среди великолепно
налаженного балета небесных светил один только болид, казалось, исполнял
дикую пляску - одинокий кавалер, не подчиняющийся ни правилам, ни такту,
ни ритму. Его орбита то отклонялась на три градуса к востоку, то
выпрямлялась на четыре градуса к западу. Если при одном появлении могло
показаться, что он несколько приблизился к Земле, то при следующем
появлении он удалялся от нее на несколько километров. Можно было просто
сойти с ума!
И безумие постепенно охватывало Международную конференцию. Потеряв
уверенность в практической полезности своих выступлений, дипломаты
работали кое-как, не надеясь добиться настоящих результатов.
А время между тем шло. С разных концов света делегаты различных наций
на всех парах устремлялись в Америку, в Вашингтон. Многие из них уже
прибыли, и скоро число их оказалось достаточным, чтобы прямо перейти к
делу, не дожидаясь коллег из более отдаленных краев. Неужели перед ними
окажется проблема, к выяснению которой даже еще не приступили?
Членам подготовительной комиссии, для которых это было делом чести,
ценой самой напряженной работы на восьми дополнительных заседаниях удалось
составить список стран, делегаты которых будут допущены к участию в
конференции. Общее число их составляло пятьдесят два человека. Двадцать
пять мест было предоставлено Европе, шесть - Азии, четыре - Африке и
семнадцать - Америке.
В этом списке значились двенадцать империй, двенадцать наследственных,
королевств, двадцать две республики и шесть княжеств. Эти пятьдесят два
государства - империи, монархии, республики и княжества - либо сами, либо
в лице своих вассалов и колоний признавались, таким образом, единственными
хозяевами земного шара.
И в самом деле, "пора было подготовительным комиссиям покончить с этим
вопросом. Большинство делегатов этих пятидесяти двух стран уже собрались в
Вашингтон. И каждый день прибывали все новые.
Первое заседание Международной конференции началось 10 июня в два часа
дня под председательством старейшего из делегатов, господина Солиэса,
профессора океанографии, представителя княжества Монако. Сразу же
приступили к выборам постоянного президиума.
При первом голосовании председателем, из уважения к стране,
предоставившей для конференции свою территорию, был избран мистер Гарвей,
делегат Соединенных Штатов. Пост вице-председателя после долгих
препирательств был предоставлен русскому делегату, господину Саратову.
Делегаты Франции, Англии и Японии заняли места секретарей.
По окончании всех формальностей председатель обратился к собравшимся с
весьма учтивым приветственным словом, встреченным аплодисментами. Затем он
предложил избрать три подкомиссии, которым будет поручено изыскать
наилучший метод работы с точки зрения статистики, финансов и права.
Едва лишь началось голосование, как вдруг к председательскому креслу
подошел один из чиновников и подал мистеру Гарвею телеграмму.
Мистер Гарвей начал читать телеграмму, и по мере того как он читал,
лицо его менялось, выражая все нарастающее удивление. Он на мгновение
задумался, затем пренебрежительно пожал плечами, снова задумался и,
наконец, решительно зазвонил в колокольчик, чтобы привлечь внимание своих
коллег.
В зале установилась тишина, и тогда Гарвей заговорил:
- Милостивые государи, я должен поставить вас в известность, что мною
получена телеграмма. Я не сомневаюсь, что это дело рук злого шутника или
сумасшедшего. И все же я нахожу нужным довести ее до вашего сведения. В
этой телеграмме, никем, кстати, не подписанной, сказано следующее:
"Господин председатель,
Честь имею сообщить Международной конференции, что болид, который
должен стать предметом ее обсуждения, вовсе не res nullius [ничья вещь
(лат.)], а является моей личной собственностью.
Поэтому Международная конференция не имеет под собой никакой почвы, и
если она будет продолжать свои заседания, то должна иметь в виду, что
труды ее останутся бесплодными.
Болид приближается к Земле, подчиняясь моей воле, упадет он на моем
участке и, следовательно, принадлежит мне".
- И эта телеграмма никем не подписана? - спросил делегат Англии.
- Подписи нет!
- В таком случае нет оснований с ней считаться, - объявил делегат
Германской империи.
- Я такого же мнения, - произнес председатель, - и полагаю, что коллеги
мои сочтут правильным, если этот документ будет приобщен к делам
конференции... Вы согласны со мной, господа? Возражений нет?.. Заседание
продолжается...
ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ,
в которой вдова Тибо, необдуманно вмешавшись в самые сложные проблемы
небесной механики, причиняет серьезнейшее беспокойство банкиру Лекеру
Мудрецы уверяют, что нравственный прогресс постепенно приведет к
исчезновению синекур. Мы готовы поверить им на слово. Но одна такая
синекура существовала во всяком случае в период, когда развертывались
странные события, о которых мы здесь повествуем.
Синекура эта принадлежала вдове Тибо, бывшей владелице мясной лавки,
ныне ведавшей хозяйством Зефирена Ксирдаля.
Обязанности вдовы Тибо состояли в уборке комнаты этого чудаковатого
ученого. Так как меблировка этой комнаты была до предела примитивна, то и
содержание ее в порядке не могло идти в сравнение с тринадцатым подвигом
Геркулеса. Что касается остальной части квартира Ксирдаля, то она
находилась вне компетенции вдовы Тибо. Во второй комнате, например, ей
было строго-настрого запрещено под каким бы то ни было предлогом
прикасаться к грудам бумаг, сваленным вдоль стен, и энергичные взмахи
метлы почтенной вдовы, как было твердо договорено, не имели права выходить
за пределы маленького четырехугольника посредине комнаты, где виднелся
обнаженный паркет.
Вдова Тибо, от природы наделенная любовью к порядку и чистоте,
испытывала тяжкие муки, глядя на хаос, окружавший этот квадрат паркета,
как безграничное море окружает крохотный островок. Вдову Тибо терзало
неутолимое желание навести здесь настоящий порядок. Однажды, оставшись в
квартире одна, вдова Тибо, набравшись храбрости, принялась за дело. Но
вернувшийся неожиданно Зефирен Ксирдаль пришел в такую ярость и его обычно
добродушное лицо исказилось таким выражением жестокости, что вдову после
этого целую неделю подряд тряс нервный озноб. С тех пор она воздерживалась
от каких-либо покушений на территорию, изъятую из-под ее юрисдикции.
Все эти многочисленные препоны, парализовавшие ее профессиональные
таланты, создавали положение, при котором вдове Тибо почти нечего было
делать. Это не мешало ей, впрочем, ежедневно проводить не менее двух часов
у своего "хозяина", - так она именовала Зефирена Ксирдаля. Из этих двух
часов час и три четверти бывали посвящены разговору, вернее - изысканному
монологу.
Кроме всех остальных своих достоинств, вдова Тибо обладала еще
удивительным даром красноречия. Злые языки утверждали, что она просто
феноменально болтлива. Но это были именно злые языки. Она любила
поговорить, - вот и все.
Не то чтобы она давала особенную волю воображению. Аристократическое
происхождение семьи, имевшей счастье считать ее своим членом, служило
главной темой ее монологов. Переходя затем к перечню своих горестей и
злосчастий, она поясняла, благодаря какой цепи неблагоприятных
случайностей владелица мясной лавки могла опуститься до положения
прислуги. Неважно, если собеседникам уже были известны эти горестные
события. Вдова Тибо всегда с одинаковым удовольствием рассказывала о них.
Исчерпав этот сюжет, она переходила к разбору характеров разных лиц, у
которых ей доводилось служить. Сравнивая взгляды, привычки и поведение
своих бывших господ со взглядами и привычками Зефирена Ксирдаля, она с
полным беспристрастием хвалила одних и порицала других.
Хозяин ее, проявляя беспредельное терпение, не отвечал ни слова. Надо,
правда, признаться, что, поглощенный своими мыслями, он не прислушивался к
ее болтовне, что значительно снижало его заслугу. Но как бы там ни было,
уже много лет все обстояло прекрасно: она болтала без умолку, он - не
слышал ни слова. А в общем, оба были вполне довольны друг другом.
Тридцатого мая, как и ежедневно, в девять часов утра вдова Тибо
переступила порог комнаты Зефирена Ксирдаля. Но так как ученый накануне
уехал со своим другом Марселем Леру, квартира оказалась пустой.
Вдова Тибо не очень этому удивилась. Случавшиеся и прежде внезапные
отъезды ее хозяина приучили ее к таким неожиданным исчезновениям. Все же
несколько раздосадованная тем, что будет лишена привычной аудитории, вдова
Тибо принялась за уборку.
Покончив со спальней, она перебралась в соседнюю комнату, которую
торжественно именовала "рабочим кабинетом". Но тут ей пришлось испытать
настоящее волнение.
Какой-то незнакомый предмет, какое-то подобие ящика темного цвета,
захватил значительную часть квадрата, по которому имела право разгуливать
ее метла. Что бы это значило? Твердо решив, что она не потерпит подобного
посягательства на свои права, вдова Тибо недрогнувшей рукой отодвинула
непривычный предмет, затем преспокойно принялась за выполнение своих
обязанностей.
Несколько туговатая на ухо, она не услышала жужжания, исходившего из
ящика, а голубоватый свет, отраженный металлическим рефлектором, был
настолько слаб, что вдова Тибо его не заметила. Одно явление все же
привлекло на мгновение ее внимание. Когда она проходила мимо
металлического рефлектора, ее словно что-то толкнуло, и она упала на пол.
Вечером, раздеваясь, она с удивлением обнаружила грандиозный синяк,
украсивший ее правое бедро. Это показалось ей очень странным, - ведь упала
она на левый бок. Ей больше ни разу не пришлось оказаться на линии оси
рефлектора, и непонятное явление больше не повторялось. Вдове Тибо поэтому
и в голову не пришло поставить этот случай в какую-либо связь с ящиком,
который она передвинула дерзновенной рукой. Она решила, что просто
оступилась, и на этом успокоилась.
Вдова Тибо, глубоко проникнутая сознанием долга, подмела пол, а затем
подвинула ящик на прежнее место. Нужно ей отдать справедливость: она при
этом приложила все старания, чтобы ящик стоял в точности так, как прежде.
Если ей это и не вполне удалось, то следует отнестись к ней снисходительно
и признать, что она отнюдь не по легкомыслию повернула маленький,
состоявший из пляшущих пылинок цилиндр в несколько ином направлении.
В последующие дни вдова Тибо повторяла те же действия: к чему менять
свои навыки, если это навыки, если эта похвальные и достойные навыки?
Надо, однако, заметить, что черный ящик, к которому она постепенно
привыкла, стал терять в ее глазах свою значительность, и она с каждым днем
менее старательно устанавливала его после уборки на место. Правда, она ни
разу не забыла придвинуть ящик к окну, раз господин Ксирдаль счел нужным
именно туда его поставить, но металлический рефлектор отбрасывал теперь
свои лучи ежедневно в новом направлении. Иногда он посылал цилиндр из
пляшущих пылинок несколько левее, на следующий день - чуть-чуть правее.
Вдовой Тибо не руководили дурные намерения, и она не подозревала, какие
муки ее самовольное сотрудничество причиняло И.Б.К.Лоуэнталю. Однажды,
нечаянно повернув рефлектор вокруг его собственной оси, вдова Тибо
направила его прямо на потолок, что, впрочем, нисколько ее не смутило.
Вот именно в таком положении - с рефлектором, обращенным к зениту, -
Зефирен Ксирдаль застал свою машину, вернувшись к себе 10 июня после
полудня.
Пребывание Зефирена Ксирдаля на морском берегу складывалось очень
благоприятно, и он, по всей вероятности, еще продлил бы его, если бы,
примерно на двенадцатый день после приезда, у него не возникло странное
желание переменить белье. Такая причуда заставила его развернуть
привезенный с собой пакет. К своему крайнему изумлению. Зефирен Ксирдаль
обнаружил в нем двадцать семь баночек с воронкообразным горлышком. Зефирен
Ксирдаль широко раскрыл глаза. Как сюда попали эти банки? Но вскоре звенья
воспоминаний сомкнулись в цепь, и в памяти его встал проект устройства
электрической батареи - такой увлекательный и так основательно им забытый.
Нанеся себе в качестве наказания несколько здоровенных тумаков,
Ксирдаль поспешил упаковать все двадцать семь банок и, бросив своего друга
Марселя Леру на произвол судьбы, поспешил на поезд, который доставил его
прямо в Париж.
Легко могло случиться, что Зефирен Ксирдаль упустил бы из виду важные
причины, заставлявшие его торопиться с возвращением. В этом не было бы
ничего удивительного. Но один инцидент освежил ему память в ту минуту,
когда он ступил ногой на платформу вокзала Сен-Лазар.
Ксирдаль с таким старанием заново упаковал свои двадцать семь банок,
что пакет внезапно развернулся и на асфальт посыпалось все его содержимое.
Банки со звоном разбились. Человек двести оглянулись, предположив, что это
анархисты произвели какое-то покушение, но люди увидели только Зефирена
Ксирдаля, в растерянности уставившегося на лежавшие перед ним осколки.
Происшедшая катастрофа имела одно преимущество: она напомнила владельцу
скончавшихся банок, зачем, собственно, он прикатил в Париж. Не заходя к
себе домой, он посетил торговца химическими препаратами, где и приобрел
двадцать семь новых банок, а затем зашел к столяру, где уже десять дней
его тщетно ожидала готовая арматура.
Так, нагруженный пакетами и трепещущий от страстного нетерпения
приступить к опытам, Ксирдаль поспешно распахнул дверь своей квартиры. Но
он замер на пороге при виде машины, рефлектор которой повернул свою пасть
к зениту.
Зефирена Ксирдаля мгновенно обуяли воспоминания, и волнение его было
так велико, что руки его, обессилев, выпустили все вещи, которые держали.
И вещи эти, подчиняясь незыблемом законам тяготения, устремились по прямой
линий к центру Земли. Нет сомнения, что они добрались бы до места
назначения, если б, на беду, не были остановлены паркетом, на котором
деревянное колесо переломилось пополам, а двадцать семь банок с шумом и
звоном разлетелись вдребезги. Итак - пятьдесят четыре банки за
какой-нибудь час! Если продолжать в таком же темпе, Зефирену Ксирдалю
удастся в кратчайший срок разделаться со своим счетом у Робера Лекера,
который так непозволительно долго вынужден был оставаться его кредитором.
Но Ксирдаль даже и не заметил произведенного им уничтожения. Стоя
неподвижно на пороге комнаты, он в задумчивости взирал на свою машину.
- Узнаю вдову Тибо! - произнес он, решившись наконец войти, что уж само
по себе подтверждало его способность правильно ориентироваться.
Взглянув наверх, он обнаружил в потолке и дальше в самой крыше
небольшое отверстие, расположенное в точном соответствии с осью
металлического рефлектора, в центре которого лампочка продолжала неистово
кружиться. Края отверстия, равного толщине карандаша, были очерчены так
четко, словно бы его вырезали специальным инструментом.
Широкая улыбка раздвинула губы Зефирена Ксирдаля. Происходившее явно
забавляло его.
- Вот так штука!.. Вот так штука!.. - пробормотал он.
Тем не менее в это дело следовало вмешаться. Наклонившись над машиной,
Ксирдаль выключил ее. Сразу же затихло жужжание, голубоватый свет погас,
трубочка постепенно прекратила свое вращение.
- Вот так штука... Вот так штука... - продолжал бормотать Зефирен
Ксирдаль. - Воображаю, что должно было произойти!
Он нетерпеливо принялся разрывать бандероли газет, скопившихся у него
на столе. Одну за другой прочел он статьи, в которых И.Б.К.Лоуэнталь
извещал мир о несуразном поведении уостонского болида. Зефирен Ксирдаль
буквально извивался от хохота.
Зато некоторые другие статьи заставили его нахмуриться. Что за дурацкая
история с этой Международной конференцией, которая после нескольких
подготовительных заседаний должна была открыться именно сегодня? Кому
понадобилось устанавливать, чьей собственностью является болид? Не
принадлежал он разве по праву тому, кто притягивал его к Земле? Ведь если
бы не воздействие, оказываемое Ксирдалем, метеору суждено было бы вечно
носиться в пространстве...
Но Зефирен Ксирдаль тут же подумал, что о его вмешательстве никому
ничего не известно. Следовало немедленно сделать это достоянием гласности.
Тогда Международная конференция не станет тратить времени на заведомо
бесплодную работу.
Оттолкнув ногой осколки двадцати семи банок, он поспешил в ближайшее
почтовое бюро, откуда и отправил телеграмму, которую мистер Гарвей затем
огласил с высоты своего председательского кресла. Никто, право же, не
виноват, если по рассеянности, поразительной для такого нерассеянного
человека, Зефирен Ксирдаль забыл подписаться под телеграммой.
Покончив с этим делом. Зефирен Ксирдаль вернулся к себе. В одном из
научных журналов он почерпнул все нужные ему сведения о поведении метеора
в последние дни, а затем, вторично откопав свою подзорную трубу, провел
весьма плодотворные наблюдения, которые и легли в основу его новых
расчетов.
К середине ночи все расчеты были уже закончены. Ксирдаль включил машину
и принялся изливать в пространство лучистую энергию в том направлении и с
той интенсивностью, какая была ему нужна. Полчаса спустя он остановил
машину, улегся в постель и заснул сном праведника.
В течение двух дней Зефирен Ксирдаль продолжал свои эксперименты. На
третий день, в тот момент, когда он выключил свою машину, к нему кто-то
постучался. Распахнув дверь, Зефирен Ксирдаль оказался лицом к лицу с
банкиром Лекером.
- Наконец-то я застал тебя! - воскликнул Робер Лекер, переступив порог.
- Как видите, я у себя! - произнес Ксирдаль.
- На этот раз мне повезло, - ответил Лекер. - Не знаю, сколько раз я
понапрасну взбирался на твой несчастный седьмой этаж! Где ты, черт возьми,
пропадал?
- Я ненадолго отлучился, - пробормотал Ксирдаль, невольно покраснев.
- Отлучился! - с возмущением воскликнул господин Лекер. - Отлучился! Да
ведь это безобразие; Нельзя же заставлять людей так беспокоиться!
Зефирен Ксирдаль с удивлением взглянул на своего крестного. Он,
разумеется, знал, что вправе рассчитывать на доброе отношение своего
бывшего опекуна... но настолько...
- Но, дядюшка, почему это вас так трогает? - спросил он.
- Почему это меня так трогает? - воскликнул Лекер. - Да ты не знаешь
разве, несчастный, что все мое состояние сейчас держится на тебе?!
- Не понимаю, - заявил Ксирдаль, усаживаясь на край стола и подвигая
гостю свое единственное кресло.
- Когда ты пришел ко мне, - начал Лекер, - и рассказал о своих
фантастических планах, тебе в конце концов, признаюсь, удалось меня
убедить.
- Еще бы! - заметил Ксирдаль.
- Так вот - я решительно поставил на твою карту и вел на бирже
серьезную игру на понижение.
- На понижение?..
- Ну да, я приказал продавать...
- Что продавать?
- Золотые прииски! Тебе ведь понятно: если болид упадет, золотые
прииски понизятся, и тогда...
- Понизятся?.. Все меньше и меньше понимаю, - перебил его Ксирдаль. -
Какое действие моя машина может оказать на какие-то золотые прииски?
- Разумеется, не на самые прииски, - согласился господин Лекер. - А вот
на уровень акций - это дело другое.
- Пусть так! - уступчиво произнес Ксирдаль. - Вы, значит, продали акции
золотых копей. Это не бог весть как серьезно. Это только доказывает, что у
вас есть такие акции.
- Да нет же! У меня нет ни одной!
- Вот так ловко; - воскликнул Ксирдаль с удивлением. - Продавать то,
чего у тебя нет, - здорово хитро! Мне бы это было не по плечу.
- Такая штука, мой друг, называется биржевой операцией, - пояснил
банкир. - Когда нужно будет представить акции, я их куплю, вот и все.
- Но какая же в этом выгода? Продавать для того, чтобы затем снова
покупать... Не больно это умно на первый взгляд!
- Вот тут-то ты ошибаешься: ведь к этому времени акции золотых приисков
упадут в цене...
- А почему же они упадут в цене?
- Да потому, что болид пустит в оборот больше золота, чем имеется в
настоящее время на всей земле. Поэтому стоимость золота упадет по меньшей
мере наполовину, и вот тогда цена на акции золотых копей опустится до
ничтожной цифры, чуть ли не до нуля. Теперь ты, наконец, понял?
- Конечно, - несколько неуверенно ответил Ксирдаль.
- Вначале, - продолжал Лекер, - я радовался тому, что поверил, тебе.
Заметные изменения в курсе болида, ожидание его падения вызвали первое
понижение в двадцать процентов на золотые акции. Глубоко убежденный, что
последует еще более значительное понижение, я очень сильно зарвался.
- То есть?..
- То есть продал огромное количество золотых акций...
- Не имея их на руках, как и прежде?
- Разумеется... Теперь можешь себе представить мое волнение при
создавшихся обстоятельствах: ты исчез, болид, задержанный в своем падении,
блуждает по всему небосклону... И вот результат - золотые акции снова
поднимаются, а я теряю колоссальные суммы! Как прикажешь мне к этому
относиться?
Зефирен Ксирдаль с интересом глядел на своего крестного. Никогда еще не
видал он этого, обычно столь сдержанного, человека таким взволнованным.
- Я не вполне уяснил себе вашу комбинацию, - произнес, наконец,
Ксирдаль. - Это слишком сложно для меня. Одно я, кажется, понял: вам было
бы приятно, чтобы болид свалился. Ну так вот: будьте спокойны, он
свалится.
- Ты за это ручаешься?
- Ручаюсь.
- Своим честным словом?
- Своим честным словом... Но вы-то приобрели для меня участок?
- Конечно, - ответил Лекер. - Все в порядке. У меня при себе документы
и купчая.
- Ну, тогда все отлично, - сказал Ксирдаль. - Могу вам даже сообщить,
что опыты мои закончатся к пятому июля этого года. В этот день я покину
Париж и отправлюсь навстречу болиду.
- Который свалится?..
- Который свалится.
- Я поеду с тобой! - воскликнул господин Лекер с волнением.
- Что ж! Если вам это улыбается... - произнес Зефирен Ксирдаль.
То ли сознание ответственности перед господином Лекером, то ли научная
заинтересованность, снова целиком охватившая его, - но некое благотворное
влияние удержало Ксирдаля от дальнейших безумств. Начатые опыты
проводились серьезно и методически, и таинственная машина возобновляла
свое жужжание вплоть до 5 июля раз по четырнадцать в сутки.
Время от времени Зефирен Ксирдаль проводил астрономические наблюдения
за метеором. Это давало ему возможность убедиться, что все протекает без
заминок и в полном соответствии с его предположениями.
Утром 5 июля он в последний раз направил свой объектив к небу.
- Все в порядке, - произнес он, отходя от прибора. - Теперь можно
предоставить его самому себе.
И Ксирдаль тут же принялся за упаковку своих вещей.
Прежде всего - машина, к ней несколько запасных лампочек, затем -
подзорная труба. Ксирдаль с поразительной ловкостью обернул все это
тряпками и уложил в футляры, обитые изнутри мягкой тканью, которая должна
была защитить эти хрупкие вещи от всяких случайностей в пути. Затем
наступила очередь его личных вещей.
Но с первого же шага он натолкнулся на серьезное препятствие. Во что
уложить вещи, которые он намеревался взять с собой? В дорожный сундук? У
Зефирена Ксирдаля отроду не было такового. Значит - в чемодан?
После долгих размышлений он вспомнил, что где-то у него в самом деле
есть чемодан. И лучшим доказательством его реального существования могло
служить то, что после напряженных поисков этот чемодан действительно
нашелся в темном чулане. Здесь были нагромождены всевозможные обломки
предметов домашнего обихода, столь различные по своему происхождению, что
вряд ли в них разобрался бы даже самый опытный антиквар.
Чемодан, который Ксирдаль в конце концов вытащил на свет божий, некогда
был оклеен холстом. Лохмотья, прилипшие к картонному каркасу чемодана,
можно было разглядеть и сейчас. Что касается ремней, то их существование в
прошлом представляло некоторую вероятность, но утверждать это было трудно,
так как от них не осталось ни малейшего следа.
Зефирен Ксирдаль, раскрыв чемодан, вытащенный им на середину комнаты,
задумался, уставившись на его пустые отделения. Что же сюда уложить?
"Только самое необходимое! - твердил он самому себе. - Нужно,
следовательно, действовать методично и произвести тщательный отбор".
Следуя такому принципу, он прежде всего положил на дно чемодана три
башмака. Позже ему пришлось горько пожалеть о том, что из трех башмаков
один, по несчастной случайности, оказался ботинком на пуговицах, другой -
полуботинком на шнуровке, а третий - просто мягкой туфлей. Но в данную
минуту это не представляло особых неудобств, и целый угол чемодана был
заполнен. А это уже хорошо.
Уложив обувь, Зефирен Ксирдаль почувствовал усталость и отер лоб. Затем
он снова предался своим мыслям.
В результате глубоких размышлений он смутно осознал свою
неполноценность в искусстве укладывать дорожные вещи. Потеряв, наконец,
надежду добиться успеха, Ксирдаль, применяя общепринятый метод, решил
действовать по вдохновению.
Он шарил в ящиках и в груде всякого платья, извлекая оттуда предметы
своего гардероба. Через несколько минут куча самых разнообразных вещей
переполнила одно отделение чемодана. Возможно, что другое отделение
осталось пустым, о чем Зефирен Ксирдаль даже и не догадывался. Поэтому
оказалось необходимым решительным ударом каблука примять груз, наполнивший
первое отделение, каковым действием и была достигнута известная
согласованность между содержимым и содержащим.
В заключение чемодан был охвачен крепкой веревкой, связанной целой
серией таких замысловатых узлов, что сам изобретатель узлов впоследствии
оказался неспособным их распутать. Покончив с этой последней операцией,
ученый муж с горделивым удовлетворением поглядел на плод своих трудов.
Оставалось только отправиться на вокзал. Зефирен Ксирдаль был, как уже
известно, неутомимым ходоком. Все же нечего было и думать доставить на
вокзал при пешем способе передвижения машину, телескоп и чемодан. Вот так
задача!
Нужно предположить, что Ксирдаль в конце концов открыл бы, что в Париже
существуют фиакры. Но судьба избавила его от такого тяжкого умственного
напряжения: на пороге неожиданно появился господин Лекер.
- Ну как, Зефирен? - спросил он. - Ты готов?
- Я ждал вас, сами видите! - с полной искренностью ответил Ксирдаль,
который на самом-то деле совершенно забыл о том, что крестный собирался
поехать с ним.
- Тогда - идем! - сказал господин Лекер. - Сколько у тебя мест?
- Три: машина, телескоп и чемодан.
- Одно дай мне, а остальное снеси вниз сам. Моя карета ждет у подъезда.
- Какая удачная мысль! - с восхищением заметил Зефирен Ксирдаль,
запирая за собою дверь квартиры.
ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ,
в которой И.Б.К.Лоуэнталь указывает, кому достанется главный выигрыш
С тех пор как мистер Форсайт и доктор Гьюдельсон допустили ошибку, за
которую так резко отчитал их И.Б.К.Лоуэнталь (а за этой первой неудачей
последовал унизительный провал на Международной конференции), жизнь
потеряла для них свою радужную окраску. Забытые, отодвинутые в ряды
"прочих" граждан, они не могли переварить равнодушие публики после того,
как познали упоительную прелесть славы.
В разговорах с последними, не изменившими им поклонниками они в резких
выражениях клеймили ослепление толпы и, не скупясь на аргументы,
защищались от нападок. Если даже и считать, что они ошиблись, следует ли
ставить им в вину их ошибку? А разве их строгий критик, ученый
И.Б.К.Лоуэнталь, не ошибся так же, как и они? Разве не пришлось ему во
всеуслышание признаться в своем неведении? Не вытекало ли из этого, что их
болид - какой-то исключительный, необыкновенный? Не была ли при таких
условиях ошибка возможной и простительной?
- Разумеется! - подтверждали оставшиеся приверженцы.
Что же касается Международной конференции, то можно ли было представить
себе нечто более возмутительное, чем ее постановление? Конференция
стремится оградить порядок финансовых взаимоотношений в мире, - пусть так.
Но как смела она отрицать права того, кто открыл метеор? Не могло разве
случиться, что о болиде никому не было бы известно и, если ему суждено
было упасть в конце концов на Землю; то не будь этого "первооткрывателя",
никто не предсказал бы его падения и не привлек бы к нему внимания всего
мира.
- И это я открыл его! - решительно утверждал мистер Форсайт.
- Я открыл его! - со своей стороны, с не меньшей энергией заявлял
доктор Гьюдельсон.
- Разумеется, - твердили еще не изменившие приверженцы.
Как ни приятны были обоим астрономам эти одобрительные возгласы, они
все же не могли заменить восторженных кликов толпы. Но так как было
физически невозможно убедить по очереди всех встречных на улице, обоим
астрономам приходилось довольствоваться скромным фимиамом, который курили
им все более редкие почитатели.
Пережитые неудачи не умерили их пыла. Даже наоборот. Чем резче
оспаривались их права на болид, тем упорнее они эти права защищали. Чем
отрицательнее относились к их притязаниям, тем убежденнее каждый из них
отстаивал свои права единоличного и полного собственника.
При таких условиях нечего было надеяться на примирение. Поэтому о нем и
не заикались. С каждым днем все глубже становилась пропасть, разделявшая
несчастных жениха и невесту.
Форсайт и Гьюдельсон громогласно заявляли о своем намерении до
последнего вздоха протестовать против ограбления, жертвами которого они
себя считали, и исчерпать все возможности, чтобы добиться справедливого
судебного решения. Итак, предстояло любопытное зрелище: на одной стороне
мистер Форсайт, на другой - доктор Гьюдельсон, а против них - весь мир.
Грандиозный процесс, нечего сказать... если только удастся найти суд,
который сочтет себя "компетентным".
Пока что прежние друзья, ставшие злейшими врагами, совершенно перестали
выходить из дому. Одинокие и мрачные, они проводили почти все время один -
на верхушке своей башни, другой - на площадке мезонина. Отсюда они могли
следить за метеором, похитившим их здравый смысл, и по нескольку раз в
день убеждаться, что он продолжает чертить светящуюся дугу по синеве
небосвода. Только изредка спускались они с этих высот, где по крайней мере
были защищены от своего ближайшего окружения. Открытая неприязнь близких
вливала дополнительную горечь в горькую чашу, которую, как им казалось, их
принуждали испить.
Фрэнсис Гордон, связанный тысячью воспоминаний детства с домом на
Элизабет-стрит, не покинул его, но перестал разговаривать с дядей.
Завтракали, обедали, не произнося ни слова. И так как даже Митс не
раскрывала рта и не давала волю своему сочному красноречию, дом был
погружен в тишину и печаль, словно монастырь.
У доктора Гьюдельсона отношения в семье также были не из приятных. Лу
безжалостно дулась, невзирая на умоляющие взгляды отца. Дженни проливала
потоки слез, несмотря на уговоры матери. Что же касается самой миссис
Гьюдельсон, то она только вздыхала, возлагая надежды на целительное время:
быть может, оно выведет их из положения, в котором трудно было решить,
чего больше - нелепого или смешного.
Миссис Гьюдельсон была права: ведь принято считать, что время лучший
целитель. Приходится все же признать, что время на этот раз не очень-то
спешило исправить положение вещей в этих двух несчастных семьях. Если
мистер Дин Форсайт и доктор Гьюдельсон не оставались равнодушными к
неудовольствию, окружавшему их дома, это неудовольствие все же не могло
причинить им огорчения, которое они испытали бы при других условиях.
Навязчивая идея, владевшая ими, словно броня защищала их от всяких
переживавший, не связанных с болидом. Ах, этот болид!.. К нему
устремлялась вся любовь их сердца, все помыслы; все порывы души.
С какой страстью накидывались они на ежедневные заметки И.Б.К.Лоуэнталя
и на отчеты Международной конференции! Вот где таились их общие враги! И
только в неизбывной ненависти к своим общим врагам были они единодушны.
Понятно, какое они испытали удовлетворение, когда просочились слухи о
трудностях, вставших перед подготовительной комиссией. И еще большей была
их радость, когда они узнали, как медлительно, какими окольными путями
Международная конференция, уже окончательно сформированная, добивалась
соглашения, которое продолжало оставаться весьма проблематичным.
И действительно, выражаясь фамильярно, в Вашингтоне дело застряло на
мертвой точке.
Уже со второго заседания возникло опасение, что конференции не без
труда удастся довести свою работу до благополучного конца. Невзирая на
тщательное изучение вопроса в недрах подготовительных подкомиссий, с
самого начала стало ясно, что достичь согласованности будет нелегко.
Первое конкретное предложение, внесенное на обсуждение конференции,
состояло в том, чтобы право на владение болидом было признано за страной,
на территории которой он упадет. Это значило бы свести вопрос к лотерее,
на которой будет разыгран только один выигрыш. И какой огромный выигрыш!
Предложение это, внесенное Россией и поддержанное Англией и Китаем,
государствами, владеющими обширной территорией, вызвало, выражаясь
парламентским стилем, "заметное оживление". Остальные страны держались
выжидательно. Заседание пришлось прервать. Начались кулуарные переговоры и
интриги. В конце концов, по предложению Швейцарии, большинством голосов
было постановлено: отложить окончательное решение вопроса.
К нему вернутся в том случае, если не удастся установить принципа
справедливого раздела.
Но как в подобном деле точно установить, что справедливо и что нет?
Вопрос очень сложный. Одно заседание следовало за другим, и все они были
одинаково безрезультатными. Ясного мнения делегатов выявить не удавалось.
На некоторых заседаниях дебаты носили столь бурный характер, что мистеру
Гарвею не оставалось ничего другого, как только надеть шляпу и сделать
вид, будто он покидает председательское кресло.
Если такого жеста до сих пор оказывалось достаточно, чтобы успокоить
возбуждение собравшихся, то будет ли он производить действие и дальше?
Судя по царившему возбуждению, по резкости выражений, которыми
обменивались делегаты, - в этом можно было усомниться. Были все основания
предполагать, что недалек тот день, когда придется прибегнуть к помощи
вооруженной силы, что неизбежно подорвет уважение к суверенным
государствам, представленным на конференции.
А между тем такая буря могла вот-вот разразиться. Не было основания
ожидать, что споры с каждым днем не станут разгораться все больше и
больше, так как с каждым днем, судя по ежедневным заметкам
И.Б.К.Лоуэнталя, падение болида делалось все более вероятным.
После десятка коммюнике, звучавших крайне взволнованно и сообщавших о
безумной пляске метеора и о полном отчаянии злополучного наблюдателя,
последний несколько овладел собой. Совершенно неожиданно в ночь с 11 на 12
июня маститый ученый совершенно успокоился, установив, что метеор
прекратил свои фантастические прыжки и вновь подчинился воздействию
какой-то постоянной силы, хотя и неизвестной, но все же не противоречащей
здравому смыслу. И с этой минуты И.Б.К.Лоуэнталь, отложив на будущее
расследование вопроса о том, почему это небесное тело в течение десяти
дней находилось во власти безумия, снова обрел душевное равновесие -
неотъемлемое свойство математика.
Он первый, не откладывая, осведомил мир о возвращении метеора в
нормальное состояние. С этого дня в его ежедневных заметках отмечалось
медленное изменение курса метеора, орбита которого снова начала
отклоняться на северо-восток - юго-запад. В то же время сокращалось
расстояние метеора от Земли в прогрессии, закономерность которой
И.Б.К.Лоуэнталю до сих пор еще не удалось установить. Вероятность падения,
таким образом, все более возрастала. Если не было еще полной уверенности,
то она во всяком случае с каждым днем приближалась.
Какой могучий стимул для Международной конференции спешить с окончанием
своих работ!
Ученый директор Бостонской обсерватории в серии последних заметок,
опубликованных им между 5 и 14 июля, проявлял в своих прогнозах еще
большую смелость. Сначала намеками, а затем все более открыто, он сообщал,
что в курсе болида произошло новое и очень важное изменение и что, по всей
видимости, публика вскоре будет осведомлена, какие последствия отсюда
неизбежно вытекают.
Именно в этот самый день, 14 июля, Международная конференция
окончательно зашла в тупик. Все поставленные на обсуждение комбинации были
отвергнуты, и не оставалось больше материала для спора. Делегаты смущенно
переглядывались. С какого конца подступиться к вопросу, обсуждавшемуся уже
со всех сторон и совершенно безрезультатно?
Предложение о разделе миллиардов между всеми государствами,
пропорционально размеру их территории, было отклонено на первых же
заседаниях. А между тем эта комбинация зиждилась на уважении к принципу
справедливости, к которой, как здесь было провозглашено, все стремились.
Ведь страны с большей территорией испытывали большую нужду и все же,
соглашаясь на раздел, приносили в жертву свои большие, чем у других,
шансы, за что несомненно заслуживали компенсации. Такие соображения,
однако, не помешали конференции отвергнуть этот метод под давлением
непреодолимой оппозиции стран с более плотным населением.
Страны эти немедленно предложили произвести раздел, исходя не из
количества квадратных километров, а из численности населения. Но и эта
система, как будто бы так же обоснованная, раз она совпадала с великим
принципом равенства прав среди людей, натолкнулась на сопротивление
России, Бразилии, Аргентинской республики и многих других стран с редким
населением. Председатель Гарвей, убежденный последователь доктрины Монро,
не мог не согласиться с мнением ряда влиятельных стран, среди которых были
две американские республики, и его мнение оказалось решающим при
голосовании. Двадцать воздержавшихся и девятнадцать враждебных голосов
заставили чашу весов склониться в сторона отказа.
Государства с неблагоприятным финансовым положением (лучше мы не будем
их здесь называть) стали на ту точку зрения, что самым справедливым было
бы распределить это свалившееся с неба золото так, чтобы судьба всех
обитателей земного шара была по мере возможности обеспечена. Против этого
предложения немедленно посыпались возражения с ссылками на то, что такая
система со своим "социалистическим душком" будет равносильна выдаче премий
за лень и что она создает такие трудности при распределении, которые
сделают ее фактически неосуществимой. Все это не помешало другим ораторам
еще более осложнить дело предложением принять во внимание три фактора:
территорию, населенность и богатство, - и вывести из каждого фактора
коэффициент, основанный на справедливости.
Справедливость! У всех на устах было одно это слово. Но трудно быть
уверенным, что оно жило также и в сердцах. Вот почему это предложение
провалилось, как и все остальные.
Последнее голосование происходило 14 июля, и вот именно тогда, делегаты
в смущении поглядели друг на друга. Перед ними зияла пустота.
Россия и Китай сочли момент подходящим, чтобы вытащить из-под спуда
предложение, похороненное вначале под формулой "отложить". Они, правда,
нашли нужным несколько смягчить его, рекомендовав признать право
собственности на небесные миллиарды за той страной, территорию которой
изберет сама судьба. Государство, которому выпадет такое счастье, со своей
стороны, обязалось бы уплатить другим странам в виде компенсации
установленную сумму - по тысяче франков на каждого подданного.
Усталость, овладевшая делегатами, была так велика, что, возможно, это
предложение было бы проголосовано и принято в тот же вечер, если бы не
обструкция, организованная республикой Андоррой. Ее представитель,
господин Рамунчо, разразился нескончаемым потоком слов, и его речь длилась
бы, вероятно, до сего дня, если бы председатель, видя, как опустели
скамьи, не счел необходимым закрыть заседание, отложив продолжение на
следующее утро.
Если республика Андорра, стоявшая за распределение, основанное
исключительно на численности населения, считала, что, возражая против
немедленного голосования предложения, внесенного Россией, проявляет особую
политическую мудрость, то республика Андорра грубо ошибалась. Предложение,
показавшееся ей неприемлемым, обеспечивало за ней все же известные
преимущества, тогда как теперь она рисковала не получить ни сантима. На
этот печальный результат никак не рассчитывал господин Рамунчо, упустивший
удобную возможность промолчать.
Пятнадцатого июля утром произошло событие, грозившее дискредитировать
деятельность Международной конференции и окончательно убить надежду на ее
успех.
Если представлялось возможным обсуждать разнообразные способы раздела
болида тогда, когда было неизвестно место, где он упадет, то можно ли было
продолжать споры с той минуты, когда этой неизвестности наступил конец? Не
смешно ли было бы после розыгрыша просить счастливчика, которому достался
самый крупный выигрыш, поделиться этим выигрышем с другими?
Одно было ясно: мирным путем произвести такой раздел было уже
невозможно. Никогда страна, избранница судьбы, добровольно не пойдет на
подобный раздел! Никогда уж не появится в зале конференции и не примет
участия в ее заседаниях господин Шнак, делегат Гренландии, счастливчик,
которому И.Б.К.Лоуэнталь преподнес в своей сегодняшней заметке носившиеся
в поднебесье миллиарды.
"За последние десять дней, - писал ученый директор Бостонской
обсерватории, - мы неоднократно сообщали о значительной перемене в
направлении полета метеора. Мы сегодня подробнее остановимся на этом
вопросе, ибо время убедило нас в стойкости этой перемены. Произведенные
расчеты позволяют нам сейчас определить последствия этих новых изменений.
Они заключаются в том, что начиная с 5 и...
