Оноре де Бальзак. Альбер Саварюс
страница №2
...весить над сводом фонарь, также издревесных ветвей.
- Ватвили затеяли что-то очень красивое в своем саду, - говорили в
Безансоне.
- Они богаты, им легко истратить тысячу экю на какую-то причуду.
- Тысячу экю! - воскликнула г-жа де Шавонкур.
- Да, тысячу экю! - ответил де Сула. - Они выписывают из Парижа
мастера, чтобы облицевать стены грота диким камнем; это будет очень красиво.
Де Ватвиль сам делает фонарь, он принялся за резьбу по дереву.
- Говорят, Берке будет рыть там подвал, - спадал один аббат.
- Нет, - возразил де Сула, - он ставит беседку на бетонном фундаменте,
чтобы в ней не было сыро.
- Вы знаете до мелочей все, что делается у них в доме! - едко заметила
г-жа де Шавонкур, поглядывая на одну из своих взрослых дочерей, уже целый
год бывшую на выданье.
Мадемуазель де Ватвиль, испытывавшая некоторую гордость от успеха
задуманного ею бельведера, почувствовала явное превосходство над
окружающими. Никто даже не догадывался, что молоденькой девушке, считавшейся
неумной, даже глупенькой, просто-напросто захотелось заглянуть в кабинет
поверенного Саварона.
Блестящая защитительная речь, произнесенная Альбером Савароном в пользу
капитула, была забыта тем скорее, что возбудила зависть остальных юристов. К
тому же, продолжая вести уединенный образ жизни, Саварон нигде не
показывался. Его никто не хвалил, он ни с кем не видался, и это увеличивало
для него шансы на забвение; а их в таком городе, как Безансон, для всякого
новичка было и без того более чем достаточно. Тем не менее он трижды
выступал в коммерческом суде по трудным делам, перенесенным впоследствии в
Палату. Его клиентами стали также четверо крупнейших местных негоциантов;
найдя, что Альбер обладает умом и тем, что в провинции называют здравым
смыслом, они доверили ему свои тяжбы.
Пока в саду де Ватвилей строился бельведер, Саварон также возводил свое
сооружение. Сумев обзавестись кое-какими связями в торговых кругах
Безансона, он основал журнал, выходивший два раза в месяц и названный им
"Восточным Обозрением". Для этого он выпустил сорок акций, по пятисот
франков каждая, и разместил их между десятью главными клиентами, убедив их,
что необходимо содействовать развитию Безансона, как важнейшего пункта между
Рейном и Роной, где должен сосредоточиться весь транзит между Мюльгаузеном и
Лионом.
Чтобы соперничать со Страсбургом, Безансон должен был сделаться не
только центром торговли, но и центром просвещения. В журнале можно было бы
поднять важные вопросы, касающиеся интересов Востока. Какая честь - лишить
Страсбург и Дижон их литературного влияния, просвещать весь восток Франции и
бороться с парижским централизмом! Эти соображения, высказанные Альбером,
были повторены всеми десятью негоциантами, приписавшими их себе.
Адвокат Саварон не сделал ошибки и не выставил напоказ свое имя:
денежные дела журнала он поручил главному своему клиенту, г-ну Буше, бывшему
в родстве с одним из крупных издателей церковных книг, но Альбер оставил за
собой редактирование, с правом участия в доходах, в качестве основателя.
Коммерсанты дали знать своим коллегам в Дижоне, Доле, Салене, Невшателе, в
городах Юры, Бурге, Нантуа, Лон-де-Сонье. Ко всем образованным людям трех
провинций: Бюже, Бресс и Конте - обратились с просьбой оказать содействие
своими познаниями. Благодаря коммерческим связям и корпоративному духу, а
также дешевизне ("Обозрение" стоило восемь франков в квартал) было найдено
сто пятьдесят подписчиков. Чтобы не задевать самолюбия провинциалов отказами
в печатании статей, поверенный благоразумно решил поручить ведение дел
редакции журнала старшему сыну г-на Буше, Альфреду, молодому человеку лет
двадцати двух, весьма падкому до славы, но совершенно незнакомому с
интригами и неприятностями, связанными с должностью редактора. Втайне
Альбер, конечно, сосредоточил все в своих руках и сделал Альфреда Буше своим
сеидом. Альфред был единственным лицом во всем Безансоне, с кем светило
адвокатуры обращалось запросто. Молодой Буше приходил по утрам советоваться
с Альбером насчет содержания очередного номера. Стоит ли говорить, что в
первом номере были помещены, с согласия Саварона, "Размышления" Альфреда!
Беседуя с ним, Альбер порою высказывал глубокие мысли, а молодой Буше
пользовался ими для своих статей. Поэтому сын негоцианта считал общение со
столь выдающимся деятелем весьма выгодным. Альбер был для Альфреда
гениальным человеком, тонким политиком. Коммерсантам, очень довольным
успехами "Обозрения", пришлось внести только треть стоимости акций. Еще
двести подписчиков, и "Обозрение" стало бы приносить пять процентов прибыли,
если учесть, что редактору ничего не платили. Такой редактор был неоценим.
Начиная с третьего номера, "Обозрение" стали посылать в редакции всех
французских газет, которые читал Альбер. В третьем номере была помещена
повесть под инициалами А. С. Полагали, что она принадлежит перу адвоката,
уже ставшего известным в городе.
Хотя в высших кругах Безансона этому "Обозрению" уделяли мало внимания
(его обвиняли в либерализме), все же как-то зимой у г-жи де Шавонкур зашел
разговор об этой первой повести, появившейся в Конте.
- Папенька, - сказала на другой день Розали, - в Безансоне издается
журнал; ты должен на него подписаться. Так как маменька не позволит мне его
читать, то я буду брать его у тебя.
Спеша повиноваться своей милой Розали, уже с полгода проявлявшей к нему
необычную нежность, барон лично выписал "Обозрение" на целый год и дал
дочери четыре уже полученных номера. Ночью Розали с жадностью прочла эту
повесть, первую повесть в ее жизни; но ведь она только два месяца назад
начала по-настоящему жить! Поэтому не следует прилагать общепринятую мерку к
впечатлению, произведенному этой вещью на Розали. Каковы бы ни были
недостатки или достоинства творения парижанина, принесшего в провинцию
блестящую манеру новой литературной школы, оно не могло не показаться Розали
шедевром: ведь ее девственный разум и чистое сердце впервые встретились с
такого рода литературным произведением. К тому же на основании слышанного у
Розали по интуиции появилась мысль, из-за которой ценность этой повести
становилась для нее особенно велика: девушка надеялась найти здесь описание
чувств и, может быть, событий, связанных с жизнью самого Альбера. С первых
же страниц эта надежда перешла в уверенность, а прочтя повесть, Розали
окончательно убедилась, что не ошибается.
Вот эта исповедь, где Альбер, по словам критиков из гостиной де
Шавонкуров, подражал кое-каким современным писателям, которые, не отличаясь
богатым воображением, рассказывают о собственных радостях, о собственных
печалях или же о происшествиях, случившихся с ними самими.
ЧЕСТОЛЮБЕЦ ИЗ-ЗА ЛЮБВИ
В одно прекрасное июльское утро 1823 года двое молодых людей, решивших
объехать всю Швейцарию, отправились из Люцерна на лодке в сопровождении трех
гребцов. Они ехали в Флюэлен, намереваясь осмотреть достопримечательные
места Фирвальдштетского озера. Им предстояло, любуясь прибрежными пейзажами
между Люцерном и Флюэленом, увидеть все, что только может потребовать самое
взыскательное воображение от гор и рек, озер и скал, ручьев и зелени,
деревьев и потоков. Перед их взорами представали и гордые одинокие вершины,
и живописные мысы, и красивые, дышащие свежестью поляны, и деревья,
украшавшие, подобно султанам, отвесные гранитные скалы; перед их глазами
внезапно появлялись уединенные прохладные бухточки и долины, казавшиеся
издали еще красивее.
Проезжая мимо очаровательного местечка Жерсо, один из друзей обратил
внимание на деревянный домик, построенный сравнительно недавно. Он был
окружен изгородью, стоял на мысу и почти что омывался водами озера. Из окна
верхнего этажа выглянула женская головка, любуясь плывущей по озеру лодкой.
Равнодушный взгляд незнакомки упал на одного из молодых людей.
- Давай остановимся здесь, - сказал тот своему другу. - Хотя мы
собирались обосноваться в Люцерне и оттуда предпринимать поездки по
Швейцарии, но ведь ты не будешь возражать, Леопольд, если я изменю нашим
планам и останусь в этом местечке? Ты можешь ехать дальше, но мое
путешествие окончено! Гребцы, поверните к берегу и высадите нас в этой
деревне, мы там позавтракаем. Я съезжу в Люцерн за вещами, и, прежде чем
продолжать свой путь, ты узнаешь, где я поселился и где найти меня по
возвращении.
- Здесь или в Люцерне, - ответил Леопольд, - не все ли равно? Я не
стану мешать твоему капризу.
Двое молодых людей были друзьями в полном смысле слова. Сверстники, они
учились в одном и том же коллеже и, окончив курс юридических наук,
отправились на каникулы в классическое путешествие по Швейцарии. По желанию
отца Леопольд собирался поступить в контору парижского нотариуса. Его
прямота, кротость, спокойный характер и сметливость служили порукою тому,
что из него выйдет хороший чиновник. Леопольд уже видел себя нотариусом в
Париже, жизнь расстилалась перед ним, как большая дорога, одна из тех, что
пересекает французские равнины; он с философским спокойствием окидывал ее
взором на всем протяжении.
Характер его товарища - назовем его Родольфом - представлял собою
полную противоположность; этот контраст, конечно, еще больше укреплял
связывавшие их узы дружбы. Родольф был незаконным сыном одного аристократа,
которого постигла преждевременная смерть; он не успел написать завещания в
пользу своей возлюбленной и сына. Мать Родольфа, когда ее постиг этот удар
судьбы, решилась на героический поступок: продала все, что ей подарил щедрый
отец ребенка, и вырученную сумму в сто с чем-то тысяч франков поместила под
хорошие проценты, чтобы получать пожизненный доход. Имея, таким образом,
около пятнадцати тысяч франков в год, она решила целиком посвятить себя
воспитанию сына, выработать в нем те качества, которые помогли бы ему
впоследствии сделать карьеру, и, наконец, экономя во всем, скопить ко
времени его совершеннолетия небольшой капитал. Это было смело, это означало:
рассчитывать лишь на собственные силы; но без этой смелости любящая мать
вряд ли смогла бы прожить и прилично воспитать ребенка, бывшего ее
единственной надеждой, ее будущностью, источником ее радостей. Будучи сыном
одной из прелестнейших парижанок и выдающегося представителя брабантской
аристократии, плодом взаимной сильной любви, Родольф был наделен
чрезвычайной чувствительностью. С самого детства он во всем проявлял
величайшую пылкость. Мечты были для него движущей силой, стимулом его жизни,
возбуждали его воображение, руководили всеми его поступками. Несмотря на
старания умной матери, с испугом заметившей это предрасположение, Родольф
отдавался мечтам с тем же жаром, с каким поэт творит, ученый мыслит,
художник пишет, музыкант создает мелодии. Нежный, как и мать, он с небывалой
страстностью мысленно устремлялся к тому, о чем грезил; время не
существовало для него. Мечтая, он вовсе не думал о том, как привести в
исполнение свои планы. "Когда у моего сына будут дети, - говаривала его
мать, - он захочет, чтобы они сразу стали взрослыми". Эта пылкость, разумно
направляемая, помогла Родольфу блестяще окончить курс наук и сделаться
"безупречным джентльменом", по выражению англичан. Мать гордилась им, но все
же опасалась катастрофы, могущей произойти, если страсть когда-либо
завладеет этим сердцем, нежным, чувствительным, пылким и добрым. Поэтому
благоразумная женщина поощряла дружбу, связывавшую Родольфа и Леопольда,
видя в будущем нотариусе, сдержанном и преданном своему другу, опекуна,
товарища, который мог бы до известной степени заменить ее Родольфу, если, на
беду, ее не станет. Еще красивая в сорок три года, мать Родольфа внушила
Леопольду глубокое чувство. Это обстоятельство еще теснее сближало молодых
людей.
Итак, Леопольд, хорошо знающий Родольфа, нимало не удивился, что
последний из-за одного взгляда, брошенного на верхний этаж какого-то дома,
решил остановиться в этом местечке и отказался от задуманной поездки на
Сен-Готард. Пока в трактире "Лебедь" приготовляли завтрак, друзья обошли
деревню, расположенную по соседству с красивым новеньким домиком. Гуляя и
разговаривая с жителями, Родольф нашел дом, принадлежавший людям среднего
достатка, где его согласились взять на пансион, как это обычно принято в
Швейцарии. Ему предложили комнату, откуда были видны озеро, горы и
открывался великолепный ландшафт одного из чудесных уголков, так восхищающих
посетителей Фирвальдштетского озера. От того домика, где Родольф заметил
прекрасную незнакомку, его новое жилище отделялось лишь перекрестком и
небольшой пристанью.
За сто франков в месяц Родольф был избавлен от необходимости думать о
нуждах повседневной жизни. Но супруги Штопфер, принимая во внимание
предполагаемые расходы, попросили заплатить им за три месяца вперед.
Поскребите любого швейцарца, и он окажется ростовщиком. После завтрака
Родольф тотчас же принялся устраиваться на новом месте, отнес в свою комнату
вещи, взятые для поездки на Сен-Готард, и проводил Леопольда, решившего для
порядка совершить эту поездку и за Родольфа и за себя.
Когда лодка Леопольда скрылась из глаз, Родольф, сидя на прибрежном
утесе, стал разглядывать домик в надежде увидеть незнакомку. Увы, ему
пришлось вернуться, не обнаружив там никаких признаков жизни. За обедом он
стал расспрашивать Штопфера, бывшего невшательского бочара, об окрестностях
и в конце концов выведал все, что ему хотелось узнать. Этому помогла
болтливость хозяев, которые наговорили ему с три короба, не заставляя себя
просить.
Незнакомку звали Фанни Ловлас, или, правильнее, Ловлес. Есть такой
старинный род в Англии, но образ Ловласа, созданный Ричардсоном, прославил
это имя в ущерб всякой другой известности. Мисс Ловлес поселилась на озере
из-за нездоровья отца; врачи рекомендовали ему мягкий климат Люцернского
кантона. Эти двое англичан прибыли в сопровождении только одной служанки,
четырнадцатилетней немой девушки, очень привязанной к мисс Фанни и преданно
служившей ей; минувшей осенью они заключили договор с четой Бергманов.
Бергман-муж был прежде главным садовником у графа Борромео, в имениях
последнего на Isola Bella и Isola Madre <Красивый остров и Остров матери
(итал.)> на Лаго-Маджоре. Эти швейцарцы, получавшие около тысячи экю дохода,
сдали Ловлесам на три года весь верхний этаж своего дома за двести франков в
год. Отец Фанни, дряхлый, чуть не девяностолетний старец, редко выходил из
дому. Его дочь зарабатывала на жизнь переводами английских романов и сама,
как говорили, писала книги. Ловлесы были слишком бедны, чтобы позволить себе
много тратить, поэтому они не могли нанимать ни лодку для прогулок по озеру,
ни лошадей, ни проводников для осмотра окрестностей. Бедность, влекущая
подобные лишения, вызывает у швейцарцев тем больше сочувствия, что они
теряют при этом возможность поживиться. Служившая в доме кухарка готовила
пищу для всех трех англичан; они платили за пансион сто франков в месяц. Но
все в Ркерсо были уверены, что именем кухарки прикрывались сами хозяева,
желавшие, несмотря на свойственные им буржуазные претензии, извлечь выгоду
из этой сделки. Бергманы устроили возле своего дома великолепный сад и
превосходную оранжерею. Цветы, фрукты, ботанические диковинки Бергманов и
побудили молодую девушку при проезде через Жерсо остановить свой выбор
именно на этом доме. Мисс Фанни, младшей дочери старика, который ее обожал,
можно было дать на вид лет девятнадцать; она, по-видимому, очень любила
музыку, так как месяца два назад выписала из Люцерна фортепьяно, взяв его
напрокат.
"Она любит цветы и музыку, - подумал Родольф, - и она не замужем! Какое
счастье!"
На другой день Родольф попросил у Бергманов разрешения осмотреть их
оранжереи и сад, уже пользовавшиеся известностью. Ответ был получен не
сразу. Бывший садовник потребовал - странное дело - у Родольфа паспорт, что
было тотчас же исполнено. Паспорт вернули на другой день через кухарку,
сообщившую, что ее хозяева охотно покажут Родольфу свои владения.
Родольф отправился к Бергманам не без некоторого трепета, знакомого
только впечатлительным людям, вкладывающим в минутное переживание столько
страстности, сколько другие не тратят за всю жизнь. Изысканно одетый, чтобы
понравиться бывшему садовнику Борромейских островов и его жене, в которых
Родольф видел хранителей своего сокровища, он обошел сады, поглядывая время
от времени на дом, но с осторожностью: старая чета проявляла к нему явное
недоверие.
Внимание Родольфа было вскоре привлечено юной немой англичанкой; его
проницательный взгляд угадал, что она родом из Африки или, по крайней мере,
сицилианка. У этой девушки был золотистый, как гаванская сигара, цвет лица,
огненные глаза, веки тяжелые, как у армянки, с длинными ресницами, что не
часто встречается у англичанок, почти оливковая кожа, волосы, как вороново
крыло; чувствовалось, что она чрезвычайно нервна, почти лихорадочно пылка.
Немая испытующе, с любопытством поглядывала на Родольфа и следила за каждым
его движением.
- Что это за мавританочка? - спросил он у почтенной госпожи Бергман.
- Она служит у англичан, - ответил г-н Бергман.
- Но родилась-то она не в Англии!
- Может быть, они привезли ее из Индии, - заметила г-жа Бергман.
- Мне сказали, что мисс Ловлес любит музыку, и я буду в восторге, если
она разрешит мне музицировать вместе с нею, пока я вынужден жить на этом
озере из-за предписаний врачей.
- Они никого не принимают и никого не хотят видеть, - возразил старый
садовник.
Родольф вышел, кусая губы, не получив приглашения ни войти в дом, ни
осмотреть цветники, разбитые между его фасадом и берегом. С этой стороны над
первым этажом была устроена деревянная галерея с покатым навесом, шедшая, по
швейцарскому обычаю, вдоль всего здания. Родольф похвалил изящество
постройки и выразил предположение, что с галереи открывается чудесный вид,
но все было напрасно. Простившись с Бергманами и оставшись один, он
почувствовал себя дураком, как всякий одаренный умом и воображением человек,
обескураженный неудачей плана, на успех которого рассчитывал.
Вечером Родольф катался на лодке по озеру, вокруг мыса; добрался до
Брюнена, Швица и вернулся с наступлением ночи. Издалека он заметил открытое,
ярко освещенное окно, слышал звуки фортепьяно и мелодичный голос. Молодой
человек велел остановиться, чтобы насладиться чудесно исполняемой
итальянской арией. Когда пение прекратилось, Родольф велел причалить к
берегу, а затем отослал лодку и обоих гребцов. Рискуя замочить ноги, он
уселся на куче изъеденных волнами камней, над которой возвышалась частая
изгородь из колючих акаций; вдоль нее тянулась аллея молодых лип. Через час
над головой Родольфа послышались шаги и разговор; долетевшие слова были
итальянскими, их произносили два молодых женских голоса. Воспользовавшись
моментом, когда собеседницы находились у одного конца изгороди, Родольф
бесшумно проскользнул к противоположному концу. После получасовых усилий ему
удалось найти место, откуда можно было, оставаясь незамеченным и
неуслышанным, увидеть обеих женщин, Когда они приблизятся к нему. Каково же
было удивление Родольфа, когда он узнал в одной из женщин маленькую немую!
Она говорила по-итальянски с мисс Ловлес. Было одиннадцать часов вечера. На
озере и вокруг дома царила такая тишина, что обе женщины, должно быть,
чувствовали себя в безопасности; лишь они одни не спали во всем Жерсо.
Родольф сообразил, что немота служанки была вынужденной хитростью. Судя по
тому, как они говорили по-итальянски, это был их родной язык. Родольф
заключил из этого, что они выдавали себя за англичанок из каких-то тайных
побуждений.
"Это итальянки-эмигрантки, - подумал он, - изгнанницы, без сомнения,
имеющие основания опасаться австрийской или сардинской полиции. Они ожидают
наступления ночи, чтобы гулять и разговаривать в полной безопасности".
Тотчас же Родольф лег на землю и пополз вдоль изгороди, как змея, пока
ему не удалось найти проход между двумя кустами акаций. Рискуя разорвать
платье и оцарапать спину, он пробрался сквозь изгородь, когда мнимая мисс
Фанни и ее мнимонемая служанка находились на другом конце аллеи; затем,
когда они приблизились на расстояние двадцати шагов, по-прежнему не видя
его, так как он скрывался в тени изгороди, довольно ярко освещенной луной,
Родольф внезапно поднялся.
- Не бойтесь меня, - сказал он по-французски, - я не шпион. Вы
эмигрантки, я догадался об этом. А я француз; один ваш взгляд приковал меня
к Жерсо.
Внезапно Родольф почувствовал острую боль от стального лезвия,
вонзившегося ему в бок, и упал навзничь.
- Nel lago con pietra <В озеро, с камнем! (итал.)>, - шепнула ужасная
немая.
- Ax, Джина! - воскликнула итальянка.
- Она промахнулась, - сказал Родольф, извлекая из раны стилет,
натолкнувшийся на ребро. - Но чуточку повыше, и он попал бы прямо в сердце.
Я виноват, Франческа, - продолжал он, вспомнив имя, несколько раз
произнесенное маленькой Джиной, - я не сержусь, не браните ее! Счастье
говорить с вами стоит удара кинжалом. Только покажите мне дорогу, мне надо
вернуться в дом Штопферов. Будьте спокойны, я никому ничего не скажу.
Франческа, придя в себя от удивления, помогла Родольфу подняться и
сказала несколько слов Джине, глаза которой наполнились слезами. Обе женщины
усадили Родольфа на скамью, сняли с него верхнее платье, жилет, галстук.
Джина расстегнула его рубашку и высосала из раны кровь. Франческа, оставив
их на минуту вдвоем, вернулась с большим куском английского пластыря и
приложила его к ране.
- Вы можете теперь дойти до дому, - сказала она. Они взяли его под
руку, и Родольф был отведен к калитке, ключ от которой находился в кармане
передника Франчески.
- Говорит ли Джина по-французски? - спросил он ее.
- Нет. Но не волнуйтесь, - сказала Франческа с некоторым нетерпением.
- Позвольте мне посмотреть на вас! - продолжал с нежностью Родольф. -
Ведь я, быть может, долго не смогу прийти.
Он прислонился к одному из столбов калитки и взглянул на прекрасную
итальянку, позволившую любоваться ею целую минуту, среди дивной тишины, при
свете луны, озарявшей красивейшее из швейцарских озер.
Франческа, в самом деле, представляла собой классический тип итальянки,
именно такой, какой воображение представляет себе. Прежде всего Родольфу
бросились в глаза изящество и грациозность ее фигуры, крепкой и сильной,
несмотря на внешнюю хрупкость и гибкость. Легкая бледность, покрывшая ее
лицо, выдавала внезапное волнение, но не могла скрыть неги, которою дышали
ее влажные, бархатисто-черные глаза. Руки, столь красивые, что вряд ли
какой-либо греческий скульптор мог изваять подобные, покоились на руке
Родольфа; их белизна выделялась на черном фоне его сюртука. Неосторожный
француз лишь мельком успел заметить овальную, слегка удлиненную форму лица
Франчески, полуоткрытый, чуточку грустный рот со свежими, яркими губами,
позволявший видеть блестящие зубы. Очертания ее лица были так прекрасны, что
служили порукой долговечности ее ослепительной красоты; но больше всего
поразили Родольфа восхитительная непринужденность и чисто итальянская
искренность, с какими эта женщина отдавалась чувству сострадания.
Франческа сказала несколько слов Джине; последняя отвела Родольфа под
руку до самого дома Штопферов и, позвонив, скрылась, подобно ласточке.
"Однако эти патриоты скоры на руку! - подумал Родольф, почувствовав
сильную боль, когда остался один, и лег в постель. - Nel lago! Джина бросила
бы меня в озеро с камнем на шее!"
С рассветом он послал в Люцерн за лучшим хирургом; когда тот приехал,
Родольф попросил его соблюдать строжайшую тайну, дав понять, что этого
требует честь.
Леопольд вернулся из своей поездки в тот самый день, когда влюбленный
юноша встал с постели. Родольф придумал предлог, объяснявший его нездоровье,
и поручил другу поехать в Люцерн за вещами и письмами. Оттуда Леопольд
привез ужасное, трагическое известие: мать Родольфа умерла. Роковое письмо,
отправленное отцом Леопольда, пришло в Люцерн уже после их отъезда.
Несмотря на принятые Леопольдом предосторожности, Родольф заболел
нервной горячкой. Лишь только будущий нотариус увидел, что его друг вне
опасности, он уехал во Францию с доверенностью от него. Таким образом,
Родольф остался в Жерсо, единственном месте, где его скорбь могла утихнуть.
Положение молодого француза, его отчаяние и обстоятельства, вследствие
которых потеря матери была для него тяжелее, чем для кого-нибудь другого,
стали известны и привлекли к нему внимание и сочувствие всех жителей Жерсо.
Каждое утро мнимая немая навещала француза, чтобы сообщить своей госпоже,
как он себя чувствует.
Лишь только Родольф смог выходить, он отправился к Бергманам
поблагодарить мисс Фанни Ловлес и ее отца за участие, с каким они отнеслись
к нему. Старый итальянец впервые с тех пор, как поселился у Бергманов,
позволил иностранцу посетить его жилище; Родольфа приняли очень радушно,
сочувствуя постигшему его несчастью, а также потому, что он был французом, а
это отводило от него всякие подозрения. Франческа была так красива этим
вечером, при свечах, что в подавленное горем сердце Родольфа снова проник
луч света. От ее улыбки в душе молодого человека, несмотря на траур,
расцветали розы надежды. Она пела, но не веселые арии, а серьезные и
торжественные мелодии, отвечавшие настроению Родольфа, который заметил эту
трогательную предупредительность. В восемь часов вечера старик оставил их
вдвоем, не проявляя никаких опасений, и удалился к себе. Когда пение утомило
Франческу, она позвала Родольфа на внешнюю галерею, откуда открывался
чудесный вид на озеро, и знаком предложила сесть рядом с ней на простой
деревянной скамье.
- Не будет ли нескромностью спросить, сколько вам лет, саrа <Дорогая
(итал.).> Франческа? - спросил Родольф.
- Двадцатый год, - ответила она.
- Если что-нибудь может облегчить мою скорбь, - продолжал он, - то это
надежда, что отец позволит вам выйти за меня замуж. Богаты вы или бедны, вы
так красивы, что кажетесь мне лучше дочери любого князя. Я трепещу,
признаваясь вам в том чувстве, которое вы мне внушили, но оно глубоко и
вечно.
- Zitto <Тише! (итал.)>! - сказала Франческа, приложив палец к губам. -
Не говорите об этом. Я не свободна, я замужем, вот уже три года...
Несколько мгновений царило полное молчание. Когда итальянка, испуганная
странной позой Родольфа, придвинулась к нему, то увидела, что он в обмороке.
"Povero <Бедный! (итал.)>! - подумала она. - А я-то считала его
хладнокровным!"
Она принесла нюхательную соль и с ее помощью привела Родольфа в
чувство.
- Замужем! - воскликнул молодой человек, глядя на Франческу. И по его
лицу обильно заструились слезы.
- Дитя! - сказала она. - Есть все же надежда. Моему мужу...
- Восемьдесят лет? - спросил Родольф.
- Нет, - ответила она, улыбаясь, - шестьдесят пять. Он притворяется
дряхлым стариком, чтобы обмануть полицию.
- Дорогая, - сказал Родольф, - еще несколько подобных открытий, и я
умру от волнения. Только после двадцатилетнего знакомства со мной вы
поймете, сколько страстности в моем сердце, как оно жаждет счастья. Даже это
растение, - продолжал он, указывая на виргинский жасмин, обвивавший
балюстраду, - не тянется так жадно к солнцу, чтобы расцвести под его лучами,
как я привязался к вам за один этот месяц. Я люблю только вас одну. Это
чувство будет тайным смыслом всей моей жизни, и я умру от него, быть может!
- Ох, уж эти мне французы! - воскликнула она, сопровождая слова
недоверчивой улыбкой.
- Может быть, мне придется ждать и надеяться на время, - продолжал он
серьезно, - но знайте: если слова, только что вырвавшиеся у вас, были
искренни, то я всегда буду верен вам и не позволю никакому другому чувству
проникнуть в мое сердце.
Она исподтишка взглянула на него.
- Ни одному, - продолжал он, - даже тени его. Мне нужно будет
разбогатеть: вам необходима роскошь, ведь вы рождены быть принцессой...
При этих словах Франческа не могла удержаться от легкой усмешки, и ее
лицо приняло восхитительное выражение, подобное тому, какое великий Леонардо
так чудесно изобразил в Джоконде. Эта усмешка заставила Родольфа на миг
умолкнуть.
- Да, - продолжал он. - Вы должны страдать от бедности, вызванной
изгнанием. О, если вы хотите сделать меня счастливейшим из людей, освятить
мою любовь, обращайтесь со мною, как с другом. Разве я не должен быть вашим
другом? Бедная матушка оставила мне свои сбережения, целых шестьдесят тысяч
франков; возьмите половину!
Франческа пристально взглянула на него. Этот быстрый взгляд проник в
самую глубь души Родольфа.
- Мы ни в чем не нуждаемся, - ответила она серьезно. - Моего заработка
нам хватает.
- Как я могу допустить, чтобы моя Франческа работала? - воскликнул он.
- Когда-нибудь вы вернетесь на родину и вновь обретете все, что оставили
там...
Молодая итальянка снова взглянула на Родольфа.
- Тогда вы отдадите то, что заняли у меня.., оказав мне этим честь, -
прибавил он, бросив на нее взгляд, говоривший о его чуткости.
- Оставим этот разговор, - сказала она. Ее движения, поза, взгляд были
полны непередаваемого благородства. - Сделайте блестящую карьеру, станьте
выдающимся человеком на родине, я так хочу. Слава - это мостик, по которому
можно перейти через пропасть. Будьте честолюбивы, это необходимо. Я верю,
что вы благородны, что у вас блестящие способности; но пользуйтесь ими не
для того, чтобы заслужить мою любовь, а для блага человечества; от этого вы
только выиграете в моих глазах.
Во время дальнейшего разговора, продолжавшегося около двух часов,
Родольф обнаружил, что Франческа была восторженной сторонницей либеральных
идей и свободы, совершившей тройную революцию в Неаполе, Пьемонте и Испании.
Когда он уходил, Джина, мнимая немая, проводила его до дверей. В одиннадцать
часов вечера на улицах не было ни души, нечего было бояться нескромных ушей;
Родольф отвел Джину в сторону и обратился к ней шепотом на плохом
итальянском языке:
- Скажи, кто твои хозяева, дитя мое? Я дам тебе эту новенькую золотую
монетку.
- Мой господин, - ответила девушка, взяв золотой, - известный
книготорговец Лампорани из Милана, один из вождей революции, заговорщик,
которого австрийцам особенно хотелось бы заточить в Шпильбергский замок.
"Жена книготорговца! - подумал Родольф. - Тем лучше! Мы с нею равны".
- Из какой она семьи? - спросил он. - Ведь она выглядит как королева.
- Все итальянки таковы, - с гордостью ответила Джина. - Ее отца зовут
Колонна.
Скромное общественное положение Франчески придало Родольфу смелости. Он
велел натянуть над лодкой тент, а на корме положить подушки. Когда это было
сделано, влюбленный предложил Франческе покататься по озеру. Итальянка
приняла приглашение, продолжая играть для жителей деревни роль молодой мисс,
но взяла с собой Джину. Все поступки Франчески Колонна говорили о том, что
она получила превосходное воспитание и принадлежала к высшим кругам
общества. В позе итальянки, усевшейся на корме, Родольф почувствовал
какое-то отчуждение. Он собирался обращаться с ней непринужденно, но эта
непринужденность сразу улетучилась при виде гордого, как у аристократки,
выражения ее лиц<1. Стоило Франческе надменно взглянуть, как она
превращалась в принцессу, обладающую всеми привилегиями, какие ей полагались
в средние века. Она как будто угадывала тайные мысли своего вассала,
имевшего дерзость считать себя ее покровителем. Еще до того, в обстановке
гостиной, где принимала его Франческа, в ее туалете, в вещицах, которыми она
пользовалась, Родольф замечал признаки высокого положения и большого
богатства. Все эти обстоятельства одновременно пришли ему на память;
подавленный достоинством, с каким держалась Франческа, он впал в
задумчивость. Казалось, даже Джина, эта молоденькая наперсница, искоса
посматривала на него не без насмешки. Явное несоответствие между манерами
итальянки и ее званием было новой загадкой для Родольфа, заподозрившего
какую-то новую хитрость, вроде мнимой немоты Джины.
- Куда вам угодно ехать, синьора Лампорани? - спросил он.
- К Люцерну, - ответила Франческа по-французски.
"Хорошо! - подумал Родольф. - Она не удивилась, услыхав от меня свою
фамилию; хитрая, она, наверное, предвидела вопрос, заданный мною Джине".
- Что вас так восстановило против меня? - спросил он, усаживаясь рядом
с ней и пытаясь взять ее за руку, но Франческа отдернула пальцы - Вы холодны
и церемонны; я сказал бы - даже резки.
- Это правда, - ответила она, улыбаясь. - Я виновата перед вами. Это
нехорошо и слишком по-мещански. Вы, французы, сказали бы, что это -
притворство. Но лучше объясниться, чем таить друг от Друга враждебные мысли,
а ведь вы уже доказали мне свою дружбу. Возможно, я зашла с вами слишком
далеко. Должно быть, вы приняли меня за самую обыкновенную женщину...
Родольф отрицательно покачал головой.
- Да, - продолжала жена книготорговца, не обращая на это внимания. - Я
заметила это и, конечно, призадумалась. Так вот, объясню все в двух словах,
и это будет сущая правда. Знайте, Родольф: я достаточно сильна, чтобы
задушить свое чувство, если оно не будет отвечать моим понятиям и взглядам
на истинную любовь. Я могу любить так, как умеют любить лишь у нас в Италии;
но я помню о долге; никакое опьянение не заставит меня забыть о нем. После
того, как меня выдали замуж за этого бедного старика, не спросив моего
согласия, я могла бы воспользоваться свободой, которую он предоставляет мне
с таким великодушием; но после трехлетнего замужества я примирилась с
брачными узами. Итак, даже под влиянием самой пылкой страсти, даже невольно,
я не стану мечтать о свободе. Эмилио знает мой характер, знает, что мое
сердце принадлежит мне, что я вольна отдать его, кому захочу; но он знает
также, что я никому не позволю даже дотронуться до своей руки. Вот почему я
только что не дала вам этого сделать. Я хочу, чтобы меня любили, чтобы меня
терпеливо, верно, страстно ожидали; но на эту любовь я могу ответить лишь
безграничной нежностью, не переступающей разрешенные для нее пределы.
Теперь, когда вы все это поняли, - продолжала она с девически юным
движением, - я вновь стану кокетливой, веселой, шаловливой, как ребенок, не
видящей никакой опасности в фамильярности.
Это откровенное, чистосердечное признание было сделано таким тоном и
сопровождалось таким взглядом, что нельзя было не поверить в его полную
искренность.
- Княгиня Колонна не могла бы изъясняться лучше, - сказал Родольф,
улыбаясь.
- Вы упрекаете меня за низкое происхождение? - высокомерно спросила
она. - Разве для вашей любви нужен герб? В Милане над простыми лавками
начертаны прекраснейшие имена: Сфорца, Канона, Висконти, Тривульцио, Урсини;
есть Аркинто-аптекари; но поверьте, что хоть я только лавочница, но способна
на такие же чувства, как и герцогиня.
- Упрекать? Нет, сударыня, я хотел только похвалить вас.
- Путем сравнения? - спросила она лукаво.
- Не мучьте меня, - продолжал он. - Хоть мои слова и плохо выражают
чувства, но знайте, что моя любовь беззаветна, полна безграничной покорности
и благоговения.
Франческа кивнула головой с довольным видом.
- Итак, сударь, вы принимаете мои условия?
- Да, - сказал Родольф. - Я понимаю, что желание любить не может
исчезнуть из страстной и богато одаренной женской души, но чувство долга
заставляет вас подавить это стремление. Ах, Франческа! В моем возрасте
любить и быть любимым такой дивной, такой царственно прекрасной женщиной,
как вы, - разве это не значит видеть все мои мечты сбывшимися? Любить вас
той любовью, какою вы хотите, - разве это не значит быть застрахованным от
Всяких сумасбродств? Разве это не значит отдаться всецело благородной
страсти, которою потом можно будет гордиться, страсти, оставляющей такие
чудные воспоминания! Если бы вы знали, какую новую прелесть, какую
поэтичность приобрели для меня благодаря вам эти горы - и Пилат, и Риги, и
это чудесное озеро...
- Я хочу это знать, - сказала она с чуть лукавым простодушием
итальянки.
- - Знайте же, что эти дни всегда будут сиять в моей памяти, подобно
бриллианту в диадеме королевы.
Вместо ответа Франческа положила свою руку на руку Родольфа.
- О дорогая, скажите: вы никогда не любили?
- Никогда!
- И вы позволите мне любить вас благородной любовью, ожидая, пока волею
судьбы вы не станете моей?
Франческа слегка кивнула головой. Две крупные слезы скатились по щекам
Родольфа.
- Что с вами? - спросила итальянка, на миг утратив свой царственный
вид.
- У меня уже нет матери, и я не могу сказать ей, как я счастлив... Она
покинула наш мир, не увидев того, что облегчило бы ее агонию...
- Чего же именно?
- Что ее любовь ко мне заменила другая, равная любовь.
- Povero mio! - воскликнула растроганная Франческа. - Поверьте мне, -
продолжала она, помолчав, - когда женщина знает, что она для любящего - все
на свете, что он одинок, лишен семьи, что у него в сердце нет ничего, кроме
любви к ней, и он целиком, весь ей принадлежит, - это большое счастье,
побуждающее к верности.
После такого разговора сердца влюбленных объемлет дивный покой,
глубочайший душевный мир. Любовь нуждается в уверенности; такая уверенность
присуща религиозному чувству, когда человек твердо знает, что бог ему
воздаст. Только при таком сходстве с любовью к богу приобретает уверенность
и земная любовь. Нужно самому испытать блаженство этих единственных в жизни
минут, чтобы постичь его; оно не возвращается, как не возвращаются волнения
юности. Верить женщине, сделать ее земным божеством, основой своей жизни,
сокровенным предметом всех помыслов! Разве это не все равно, что родиться
вторично? К любви юноши примешивается тогда частичка той любви, какую он
питает к матери.
Некоторое время Родольф и Франческа хранили полное молчание,
обмениваясь лишь взглядами, полными глубокого значения. Они без слов
понимали друг друга, и красота окружающей природы, воспринятая их сердцами,
помогала им навсегда запечатлеть в памяти даже самые мимолетные переживания
этого часа, единственного в своем роде. Поведение Франчески было благородно,
возвышенно, без всяких задних мыслей и кокетства. Это величие глубоко
поразило Родольфа, понявшего всю разницу между француженкой и итальянкой.
Водная гладь, земля, небо, любимая женщина - все это было величественно и в
то же время дышало мягкостью; их любовь расцветала среди грандиозного и
роскошного ландшафта. Суровость снежных вершин, их резкие линии, отчетливо
выделявшиеся на лазурном фоне, напоминали Родольфу об условиях,
ограничивавших его счастье; оно казалось ему такой же прекрасной страной,
окруженной снежными горами.
Но это сладостное упоение было вскоре нарушено. Из Люцерна навстречу им
плыла лодка: Джина, уже давно внимательно вглядывавшаяся в нее, сделала
радостное движение, не забыв, однако, свою роль немой. Лодка приближалась, и
наконец Франческа могла различить лица сидевших в ней людей.
- Тито! - воскликнула она, заметив среди них молодого человека.
Она вскочила, рискуя свалиться в воду, и, размахивая платком,
продолжала кричать:
- Тито! Тито!
Тито приказал лодочникам грести быстрее, и вскоре обе лодки
поравнялись. Итальянка и итальянец заговорили так быстро, на диалекте, столь
мало знакомом человеку, знающему этот язык лишь по книгам и никогда не
бывавшему в Италии, что Родольф ничего не мог ни понять, ни угадать из их
разговора. Но красота Тито, фамильярность Франчески, радость Джины - все это
его огорчило. Впрочем, тот не влюблен по-настоящему, кто не испытывает
недовольства, видя, что его покидают ради кого бы то ни было. Тито торопливо
бросил Джине кожаный мешочек, вероятно, с золотом, а Франческе передал пакет
с письмами, за чтение которых она и принялась, махнув Тито рукой в знак
прощания.
- Скорее возвращайтесь в Жерсо, - сказала лодочникам молодая женщина. -
Я не хочу, чтобы мой бедный Эмилио томился лишних десять минут.
- Что случилось? - спросил Родольф, когда итальянка прочла последнее
письмо.
- La liberta! <Свобода! (итал.)> - воскликнула она с энтузиазмом, - Е
denaro! <И деньги! (итал.)> - ответила, как эхо, Джина, обретя дар слова.
- Да, - продолжала Франческа, - конец невзгодам! Я работаю уже почти
целый год, и это уже начинает мне надоедать. Право, в писательницы я не
гожусь.
- Кто этот Тито? - спросил Родольф.
- Секретарь финансового отдела бедной лавочки Колонна, иначе говоря,
сын нашего ragionato <Умника (итал.).>. Бедняга! Сюда нельзя было приехать
ни через Сен-Готард, ни через Мон-Сенис, ни через Симплон; он добрался
морем, через Марсель, а затем ему пришлось пересечь всю Францию. Через три
недели мы будем в Женеве. Конец нашим бедам! Ну, Родольф, - прибавила она,
подметив облачко грусти на лице парижанина, - чем Женевское озеро хуже
Фирвальдштетского?
- Мне все-таки трудно будет забыть прелестный домик Бергманов! -
вздохнул Родольф, указывая на мыс.
- Приходите обедать к нам, чтобы у вас осталось побольше воспоминаний,
povero mio, - ответила Франческа. - Сегодня для нас праздник, мы вне
опасности. Мать пишет, что через год, возможно, мы будем уже амнистированы.
О сага patria <О дорогая родина! (итал.)>!
Эти слова вызвали слезы у Джины.
- Еще одна зима, и я умерла бы здесь! - заметила она.
- Бедная сицилийская козочка! - воскликнула Франческа, проведя рукой по
голове Джины так нежно, что Родольфу невольно захотелось этой ласки, хотя в
ней и не было любви.
Лодка причалила к берегу, Родольф соскочил на песок, подал итальянке
руку, проводил ее до ворот дома Бергманов и побежал переодеваться, горя
желанием вернуться как можно скорее.
Найдя книготорговца и его супругу на наружной галерее, Родольф еле
сдержал удивленное восклицание при виде чудесной перемены, происшедшей с
девяностолетним старцем благодаря хорошим вестям. Он увидел перед собою
человека лет шестидесяти, прекрасно сохранившегося сухопарого итальянца,
прямого, как палка. Его волосы оставались черными, хотя уже поредели и
сквозь них просвечивал череп. У него были живые глаза, белые, целиком
сохранившиеся зубы, лицо Цезаря, рот дипломата, улыбающийся слегка
сардонической, обманчивой улыбкой, которою хорошо воспитанный человек
маскирует свои настоящие чувства.
- Вот мой муж в его истинном облике, - сказала важно Франческа.
- Но это совсем другой человек, - возразил озадаченный Родольф.
- Совсем другой, - подтвердил книготорговец. - Я играл комедию, ведь я
прекрасно умею гримироваться. Да, мне приходилось играть в Париже времен
Империи с Бурьеном, княгиней Мюрат, госпожой д'Абрантес е tutti quanti <И
многими другими (итал.).>. Все, чему даешь себе труд научиться в молодости,
даже пустяки, впоследствии пригодится. Если бы моя жена не получила почти
мужского воспитания, в противоположность обычно принятому в Италии, мне
пришлось бы сделаться дровосеком, а то не на что было бы здесь жить.
Франческа! Кто бы мог подумать, что ей придется когда-нибудь добывать для
меня средства к жизни?
Слушая этого достойного книготорговца, столь непринужденного,
приветливого и бодрого, Родольф вновь почуял какую-то мистификацию и
настороженно молчал, как человек, которого провели.
- Che avete, signer? <Что с вами, сударь? (итал.)> - простодушно
спросила его Франческа. - Разве наше счастье огорчает вас?
- Но ваш муж еще молодой человек! - шепнул он ей на ухо.
Она залилась смехом, таким искренним и заразительным, что Родольф еще
более смутился.
- Ему всего лишь шестьдесят пять лет, если хотите знать, - сказала она.
- но, уверяю вас, это еще довольно.., утешительно.
- Мне не нравится, что вы подшучиваете над святостью любви, условия
которой поставили сами.
- Zitto! - воскликнула итальянка, топнув ногой и оглянувшись, не
слушает ли их муж. - Никогда не нарушайте спокойствия души этого славного
человека, чистосердечного, как ребенок: я делаю с ним все, что хочу. Он под
моим покровительством, - прибавила она. - Если бы вы знали, как великодушно
мой муж рисковал и жизнью и богатством из-за моего либерализма! Ведь он не
разделяет моих политических взглядов. Разве это не любовь, господин француз?
Но такова уж вся их семья. Та, которую любил младший брат Эмилио, изменила
ему с красивым молодым человеком; мой деверь пронзил себе сердце кинжалом,
сказав своему камердинеру за десять минут до смерти: "Я мог бы убить
соперника, но это слишком опечалило бы mia diva" <Мою божественную
(итал.).>.
В эту минуту Франческа казалась необычайно привлекательной: в ее
поведении смешивались и благородство, и шутливость, и серьезность, и
ребячливость. За обедом и в течение остального вечера царило веселье,
объяснявшееся возвращением четы эмигрантов на родину, но огорчавшее
Родольфа.
"Неужели она легкомысленна? - спрашивал он себя, возвращаясь в дом
Штопферов. - Но она приняла участие в моей скорби, а я не разделяю ее
радости!"
Родольф стал укорять себя, оправдывая эту женщину, сохранившую всю
непосредственность девушки.
"В ней нет ни малейшего притворства, она вся отдается настроению
минуты, - сказал он себе. - Разве можно ожидать от нее, чтобы она вела себя,
как парижанка?"
И другой день и следующие, целых три недели, Родольф проводил все свое
время в доме Бергманов: он невольно наблюдал за Франческой, хотя и не
собирался этого делать. Иногда любовь не может обойтись без анализа. Молодой
француз увидел, что Франческа неосторожна, как молодая девушка, и
непосредственна, как женщина, еще никем не покоренная, которая иногда
борется с любовью, а по временам не противится ей. Старик обращался с нею,
как отец с дочерью, и Франческа явно испытывала к нему глубокую
признательность, инстинктивно пробуждавшую в ней благородство. Эти
отношения, эта женщина представляли для Родольфа непостижимую загадку,
которую ему все более и более хотелось разгадать.
Последние дни были полны тайной радостью, смешанной с печалью,
протестами и маленькими ссорами, имевшими для Родольфа и Франчески еще
больше прелести, чем часы мирного согласия. Все больше и больше его пленяло
чистосердечие любви, лишенной рассудочности, верной себе во всем, любви, уже
способной вызывать ревность даже из-за пустяков!
- Вы очень любите роскошь! - сказал он однажды вечером Франческе,
выражавшей желание поскорее уехать из Жерсо, где ей многого не хватало.
- Роскошь? - возразила она. - Я люблю ее, как люблю искусство, картины
Рафаэля, красивых лошадей, чудную погоду. Неаполитанский залив... Эмилио, -
обратилась она к мужу, - жаловалась ли я хоть на что-нибудь, пока мы
нуждались?
- Ты не была бы сама собой, если б стала жаловаться - серьезно ответил
старый книготорговец.
- В конце концов ведь стремление к роскоши вполне естественно для
буржуа, - продолжала Франческа, лукаво взглянув на Родольфа и мужа. - Разве
мои ноги (она протянула вперед прелестную ножку) созданы для того, чтобы
уставать? Разве мои руки (она подала Родольфу одну из них) созданы для
работы? Оставьте нас вдвоем, - попросила она мужа, - я хочу с ним
поговорить.
Старик спокойно вернулся в гостиную; он вполне доверял жене.
- Я не хочу, - сказала итальянка, - чтобы вы поехали с нами в Женеву.
Это город, где любят сплетничать. Хотя я выше подобных пустяков, но не
желаю, чтобы мое имя порочили, это нужно не ради меня, а ради него. Моя
гордость в том, чтобы этот старик, мой единственный покровитель к тому же,
мог также гордиться мною. Мы уезжаем, а вы останьтесь здесь еще на несколько
дней. Когда приедете в Женеву, повидайтесь сначала с моим мужем, пусть он
представит вас мне. Скроем от взоров света нашу глубокую, неизменную любовь.
Я люблю вас, вы знаете, и докажу это: в моем поведении вы не заметите
ничего, что могло бы пробудить вашу ревность.
Она увлекла Родольфа в угол галереи, взяла обеими руками его голову,
поцеловала в лоб и скрылась, оставив молодого человека в оцепенении.
На другой день Родольф узнал, что рано утром жильцы дома Бергманов
уехали. С этой минуты пребывание в Жерсо показалось ему невыносимым, и он
отправился в Веве самой длинной дорогой, но все же путешествуя быстрее, чем
следовало бы. Плененный красотами озера, на берегах которого его ожидала
прекрасная итальянка, он приехал в Женеву лишь к концу октября. Желая
избежать неудобств, связанных с жизнью в городе, Родольф нанял комнату в
доме, расположенном на 0-вив, за городской чертой. Поселившись там, он
первым делом спросил хозяина, бывшего ювелира, не приезжали ли недавно в
Женеву итальянские эмигранты, миланцы.
- Нет, насколько мне известно, - ответил хозяин. - Князь и княгиня
Колонна, из Рима, сняли недавно на три года виллу Жанрено, одну из
красивейших на озере.
Она находится между виллой Диодати и виллой Лафендедье, которая сдана
виконтессе де Босеан. Князь Колонна приехал сюда, чтобы встретиться с
дочерью и зятем, князем Гандольфини, неаполитанцем или, скорее, сицилийцем,
бывшим сторонником короля Мюрата и жертвой последней революции. Гандольфини
только что приехали в Женеву, но ведь они не миланцы. Пришлось много
хлопотать и прибегнуть к покровительству папы, благоволящего к роду Колонна,
пока иностранные державы и неаполитанский король не согласились,...
