Оноре де Бальзак. Альбер Саварюс
страница №3
... чтобы князьи княгиня Гандольфини поселились здесь. Женева ничего не хочет делать против
воли Священного Союза, которому она обязана своей независимостью. Раздражать
иностранные дворы не в наших интересах. Здесь много иностранцев: русских,
англичан.
- Но есть же и женевцы?
- Да, сударь. Наше озеро так красиво! Лорд Байрон жил здесь около семи
лет на вилле Диодати; ее теперь все посещают, как посещают Коппе и Ферней.
- Не можете ли вы узнать, приехал ли сюда с неделю назад миланский
книготорговец с женой, по имени Лампорани, один из вождей последней
революции?
- Постараюсь узнать это в Иностранном клубе, - ответил бывший ювелир.
Первая прогулка Родольфа имела, конечно, своей целью виллу Диодати, где
жил когда-то лорд Байрон. Недавняя смерть великого поэта придавала этой
вилле еще больше обаяния: ведь человека признают гением лишь после смерти.
Дорога из 0-вив, идущая вдоль берега Женевского озера, довольно узка, как и
все дороги в Швейцарии; кое-где местность так гориста, что две кареты с
трудом могут разъехаться. Недалеко от виллы Жанрено, мимо которой, сам того
не зная, Родольф проходил, он услыхал за спиной стук колес и вскарабкался на
утес, чтобы дать экипажу проехать. Разумеется, Родольф взглянул на
приближающуюся карету: это была изящная коляска, запряженная парой
великолепных английских лошадей. У молодого человека закружилась голова,
когда он увидел в коляске превосходно одетую Франческу, рядом со старой
дамой, чье лицо было неподвижно, как у камеи. Сверкающий галунами грум стоял
на запятках.
Франческа узнала Родольфа и улыбнулась, видя, что он замер, точно
статуя на пьедестале. Карета, за которой влюбленный следил взглядом,
преодолела подъем и въехала в ворота виллы. Родольф подбежал туда.
- Скажите, кто здесь живет? - спросил он садовника.
- Князь и княгиня Колонна, а также князь и княгиня Гандольфини.
- Княгини только что вернулись?.
- Да, сударь.
В один миг завеса спала с глаз Родольфа: ему стало ясно все, что
произошло.
"Лишь бы это была последняя мистификация!" - подумал он, совершенно
потрясенный.
Родольф затрепетал при мысли, что сделался, быть может, игрушкой
каприза; ведь он слыхал, что такое capriccio <Каприз (итал.).> итальянки. К
тому же он совершил преступление в глазах женщины: принять княгиню,
урожденную Колонна, за простую мещанку! Принять особу, принадлежащую к
одному из знатнейших семейств средневековья, за жену книготорговца! Сознание
наделанных промахов усилило у Родольфа желание узнать, не будет ли он теперь
отвергнут. Влюбленный велел передать князю Гандольфини свою карточку и был
тотчас же принят мнимым Лампорани, который вышел к нему навстречу, обошелся
с ним чрезвычайно любезно, по-неаполитански приветливо и повел его на
террасу, откуда открывался вид на Женеву, Юру с ее холмами, усеянными
виллами, и на уходящие вдаль берега озера.
- Как видите, моя жена верна озерам, - сказал князь, показав гостю
пейзаж во всех подробностях. - Сегодня вечером у нас будет нечто вроде
концерта, - прибавил он, возвращаясь с Родольфом к великолепной вилле
Жанрено, - и я надеюсь, что вы доставите мне и княгине удовольствие, посетив
нас. Два месяца невзгод, проведенных вместе, равны нескольким годам дружбы.
Хотя Родольфа и обуревало жгучее желание увидеть княгиню сейчас же, он
не решился просить позволения и медленно дернулся в 0-вив, поглощенный
мыслями о предстоящем вечере. За несколько часов его любовь, как велика она
ни была, выросла еще более из-за душевной тревоги, с которой он ожидал новых
событий. Теперь Родольф понимал, как необходимо ему приобрести славу,
известность, чтобы занять в обществе место, достойное его кумира. Простота и
непринужденность прежнего обращения Франчески теперь еще больше возвышали ее
в глазах влюбленного. Надменный от природы вид княгини Колонна приводил
Родольфа в трепет: отец и мать Франчески могли отнестись к нему враждебно,
по крайней мере он имел основания так думать. Но то, что его просили
соблюдать тайну, казалось несомненным подтверждением любви. Не желая
подвергать их будущее опасности, итальянка тем самым давала понять, что
любит его.
Но вот пробило девять часов, Родольф мог сесть в экипаж и велеть,
сдерживая хорошо понятное для нас волнение:
- На виллу Жанрено!
Он вошел в гостиную, полную знатных иностранцев, но вынужден был
остановиться у дверей, так как в этот момент пели дуэт Россини. Зато он смог
увидеть Франческу, будучи сам незамеченным. Княгиня стояла в двух шагах от
рояля. Золотой обруч охватывал ее чудные волосы, густые и длинные. Лицо,
озаренное свечами, сияло белизной, свойственной итальянкам и особенно
выделяющейся при искусственном свете. Она была в бальном платье, позволявшем
любоваться обворожительными плечами, девически юной талией и руками античной
статуи. Эта дивная красота не имела себе равных, хотя здесь были прелестные
англичанки и русские, красивейшие женщины Женевы, а также другие итальянки;
среди них блистали княгиня Варезе и знаменитая певица Тинти, которая как раз
в эту минуту пела.
Родольф, прислонившись к двери, смотрел на княгиню Гандольфини,
устремив на нее пристальный, упорный, магнетизирующий взгляд; в него была
вложена вся сила человеческой воли, какая только может быть сосредоточена в
желании, принимающем иногда характер властного приказа. Заметила ли
Франческа этот пламенный взор? Ждала ли она сама с минуты на минуту
появления Родольфа? Но через некоторое время ее глаза обратились к дверям,
как будто их достиг этот ток любви, и, не колеблясь, встретились с глазами
Родольфа. Легкая дрожь пробежала по ее чудному лицу и прекрасному телу: душа
молодой женщины испытала ответное потрясение. Франческа покраснела. Родольф
ожил от этого обмена взглядами, столь быстрого, что его можно сравнить лишь
с молнией. Но с чем можно было сравнить счастье Родольфа? Он был любим!
Величественная княгиня и здесь, в прекрасной вилле Жанрено, окруженная
блестящим обществом, осталась верною слову, данному бедной изгнанницей,
капризницей из дома Бергманов! Упоение такой минуты делает человека рабом на
всю остальную жизнь. Едва заметная улыбка, прелестная и лукавая, искренняя и
торжествующая, пробежала по губам княгини Гандольфини; улучив момент, когда
на нее не смотрели, она взглянула на Родольфа с таким видом, словно просила
прощения за то, что скрыла свое настоящее звание.
Когда дуэт кончился, Родольф мог подойти к князю, который учтиво подвел
его к своей супруге. Молодого француза с соблюдением всех церемоний
официально представили Франческе, а затем князю и княгине Колонна. Когда с
этим было покончено, Франческа приняла участие в знаменитом квартете "Mi
manca la voce" <"Мне изменяет голос" (итал.).>, исполняемом ею, Тинти,
прославленным тенором Дженовезе и известным итальянским князем, бывшим тогда
в изгнании; если бы он не был князем, то стал бы благодаря своему голосу
одним из властителей сцены.
- Присядьте здесь, - сказала Франческа Родольфу, указывая ему на свое
собственное кресло. - Oime! < Ой! (итал.).> Кажется, в моем имени была
маленькая ошибка: с минуту назад я почувствовала себя княгиней Родольфини!
Это было сказано так грациозно, очаровательно и чистосердечно, что
признание, скрытое за шуткой, напомнило счастливые дни, проведенные в Жерсо.
Родольф испытал сладостное упоение, слушая голос обожаемой женщины,
находившейся так близко, что его щека почти касалась ткани ее платья и
газового шарфа. И если в подобный момент поют "Mi manca la voce" и квартет
этот исполняется лучшими певцами Италии, то легко понять, почему на глазах
Родольфа выступили слезы.
В любви, как, может быть, и во всем другом, есть мелочи, маловажные
сами по себе, но вызванные множеством предшествующих им незначительных
обстоятельств; такие мелочи приобретают огромное значение, подводя итог
прошлому, приближая будущее. Можно много раз чувствовать, как дорога любимая
женщина, но какой-нибудь пустяк, тесное соприкосновение душ, вызванное
каким-либо словом во время прогулки, каким-либо неожиданным знаком любви,
доводит это чувство до наивысшей степени. Если воспользоваться образом,
имеющим бесспорный успех с того времени, как существует мир, то можно
сказать, что в длинной цепи обязательно бывают точки, где сцепление больше,
чем в остальной гирлянде звеньев. Взаимное признание, которым, невзирая на
присутствие общества, обменялись этим вечером Родольф и Франческа, было
одним из таких кульминационных моментов; они связывают будущее с прошлым и
словно гвоздями прибивают к сердцу настоящую любовь. Быть может, об этих-то
гвоздях и думал Боссюэ, говоря о том, сколь редки счастливые минуты в нашей
жизни, Боссюэ, любивший сам так горячо и затаенно!
За наслаждением, какое испытываешь, восхищаясь любимой женщиной,
следует другое - видеть, как ею восхищаются все: Родольф вкусил и то и
другое. Любовь - сокровищница воспоминаний, и хотя у Родольфа она была уже
полна, он присоединил к своему кладу еще новые, самые драгоценные жемчужины:
улыбки, брошенные мимоходом ему одному, беглые взгляды, модуляции голоса,
когда Франческа пела; они были предназначены для него и заставили Тинти
побледнеть от зависти - так все аплодировали. Всей силой страсти Родольф
устремился к прекрасной римлянке; в этом желании выливалась вся его душа;
Франческа навсегда стала неотъемлемой основой, началом и концом всех его
мыслей и поступков. Родольф любил такой любовью, о которой мечтают все
женщины, любил так горячо, постоянно, упорно, что итальянка стала частицей
его сердца, вошла в его кровь, сделав ее чище, вошла в его душу, сделав ее
совершеннее; думы о Франческе таились под всеми его побуждениями, как
золотистый песок - под волнами Средиземного меря. Словом, надежды
воодушевляли Родольфа.
Через несколько дней Франческа поняла всю беспредельность его любви:
это чувство было столь искренне, что вполне заслуживало отклика, но
Франческу оно не удивляло: она была достойна такого поклонения.
Прогуливаясь по террасе сада с Родольфом и подметив в нем выражение
самодовольства, часто встречающееся у французов, когда они изъясняются в
своих чувствах, она сказала:
- Если бы вы любили молодую, красивую женщину, в достаточной мере
талантливую, чтобы зарабатывать себе средства к жизни, подобно Тинти, и
могущую польстить вашему тщеславию, в этом не было бы ничего особенного,
ничего необычного. Какой дурак не постарался бы тогда стать Амадисом? Не об
этом идет речь у нас с вами: нужно любить годами, на расстоянии, храня
верность и постоянство и не имея никакой другой отрады, кроме мысли, что вы
любимы.
- Увы, - сказал Родольф, - когда вы заметите, как я целиком поглощен
ненасытным честолюбием, не покажется ли вам, что моя верность ничего не
стоит? Или, по-вашему, я захочу, чтобы вы когда-нибудь переменили славное
имя княгини Гандольфини на фамилию ничего не значащего человека? Я намерен
стать у себя на родине одним из выдающихся людей, богатым, великим, чтобы вы
могли так же гордиться моим именем, как именем Колонна.
- Я была бы очень огорчена, не найдя в вашем сердце подобных чувств, -
, ответила Франческа с обворожительной улыбкой. - Но не сжигайте себя на
огне честолюбия, оставайтесь молодым. Говорят, от политики мужчины рано
стареют.
Редко случается, чтобы врожденная веселость женщины не отражалась на ее
способности любить. Но именно подобное, сочетание глубокого чувства с
шаловливостью, свойственной юному возрасту, и придавало сейчас Франческе
такую прелесть. В этом был ключ к ее характеру: она смеялась и в то же время
могла казаться растроганной, восторгалась и тут же переходила, с
непринужденностью и непосредственностью, к тонкой насмешке. Благодаря этому
она и была обворожительной, прелестной женщиной, известной ныне далеко за
пределами Италии. Но под чисто женской обаятельностью таилось серьезное
образование, полученное благодаря крайне монотонной, почти монашеской жизни
в старом замке Колонна. Этой богатой наследнице предстояло принять постриг,
так как она была четвертым ребенком в княжеской семье, но из-за смерти обоих
братьев и старшей сестры Франческа внезапно вернулась к светской жизни и
стала одной из красивейших невест Италии. Ее старшая сестра была помолвлена
с князем Гандольфини, богатым сицилийским землевладельцем; чтобы не
расстраивать семейные связи, Франческу выдали за него замуж (Колонна и
Гандольфини всегда роднились между собой). С девяти до шестнадцати лет
Франческа под руководством домашнего капеллана прочла всю библиотеку семьи
Колонна; изучением наук, искусств и литературы она обманывала свое пылкое
воображение. Но учение развило в ней любовь к свободе и внушило ей
либеральные идеи, заставившие ее вместе с мужем принять участие в революции.
Родольфу не было известно, что, кроме пяти современных языков, Франческа
знала греческий, латынь, древнееврейский. Прелестная итальянка отлично
понимала, что хорошо образованной женщине непременно нужно хранить свои
знания в тайне ото всех.
Родольф провел в Женеве всю зиму. Она промелькнула, словно один день. С
приходом весны наш влюбленный, несмотря на наслаждение, доставляемое ему
обществом молодой, веселой, умной, превосходно образованной женщины, начал
испытывать жестокие страдания, хотя мужественно переносил их. Но все же они
отражались на его лице, проглядывали в его обращении и разговоре, быть
может, потому, что Франческа, как ему казалось, не разделяла этих мук.
Иногда его раздражало ее восхитительное спокойствие: подобно англичанкам,
она считала вопросом самолюбия, чтобы ее лицо оставалось непроницаемым, как
будто бросая своей безмятежностью вызов любви. Родольфу хотелось бы своими
глазами видеть волнение Франчески, и он обвинял ее в бесчувственности, веря
предрассудку, приписывающему итальянкам лихорадочную экспансивность.
- Я римлянка, - важно ответила ему однажды Франческа, приняв всерьез
несколько шуток, отпущенных Родольфом по этому поводу.
Ответ был сделан серьезным тоном, но с оттенком едкой иронии, приведшей
Родольфа в трепет.
Наступил май, распускалась молодая листва, солнце иногда светило
по-летнему. Оба влюбленных стояли, облокотившись на каменную балюстраду;
там, где край террасы спускался отвесно к озеру, балюстрада заканчивалась
лестницей, по которой обычно сходили вниз, чтобы сесть в лодку. От подобной
же пристани, видневшейся у соседней виллы, отделился похожий на лебедь ялик
с разноцветным шатром, вымпелом и пунцовым тентом в виде балдахина. Под ним
на красных подушках небрежно сидела красивая дама с цветами в волосах. С нею
был молодой человек, одетый по-матросски; он греб с тем большей
грациозностью, что дама не отрывалась от него взглядом.
- Они счастливы! - промолвил Родольф с горечью. - Клара Бургундская,
последняя представительница единственного рода, могущего соперничать с родом
французских королей...
- О, она принадлежит к побочной ветви, да еще по женской линии...
- Все-таки она виконтесса де Босеан, и она не побоялась...
- Не побоялась уединиться с Гастоном де Нюэйль в глуши, - подхватила
дочь князя Колонна. - Но она француженка, а я итальянка!
Франческа отошла от балюстрады, оставив Родольфа, и удалилась на другой
конец террасы, откуда открывалась обширная гладь озера. Видя, как медленно
она идет, Родольф понял, что причинил боль этой женщине, чистосердечной и
умной, гордой и скромной в одно и то же время. Встревоженный, он последовал
за Франческой; та сделала ему знак, чтобы он оставил ее одну, но Родольф не
обратил на это внимания и, подойдя, увидел, что она вытирает слезы. Плакать
при таком твердом характере!
- Франческа, - сказал он, взяв ее за руку, - неужели я чем-нибудь
обидел тебя?
Она промолчала, высвободила руку, комкавшую вышитый платок, и снова
вытерла глаза.
- Прости! - повторил Родольф и в горячем порыве стал целовать ее глаза,
осушая слезы поцелуями.
Франческа была так сильно расстроена, что не заметила этого порыва
страсти. Приняв это за разрешение, Родольф набрался смелости, обнял
итальянку за талию, привлек к себе и поцеловал в губы; но она освободилась
движением, полным оскорбленного целомудрия, отошла на несколько шагов и
сказала, глядя на него без гнева, но решительно:
- Уезжайте сегодня же вечером, мы увидимся только в Неаполе.
Несмотря на всю суровость этого приказания, оно было безропотно
выполнено, ибо такова была воля Франчески.
Вернувшись в Париж, Родольф получил портрет княгини Гандольфини, кисти
Шиммера, написанный со свойственным этому художнику искусством. Отправляясь
в Италию, Шиммер проезжал через Женеву; Родольф, зная, что он наотрез
отказался написать портреты нескольких дам, не мог себе представить, как это
князю, при всем его желании иметь портрет жены, удалось победить упрямство
знаменитого живописца. Оказалось, последнего пленила Франческа и добилась
(что граничило с чудом) даже двух портретов: оригинала - для Родольфа и
копии - для Эмилио. Об этом ему рассказывали в прелестном и нежном письме,
где Франческа вознаграждала себя за сдержанность, к которой до сих пор ее
принуждала необходимость соблюдать приличия. Так завязалась переписка между
Родольфом и Франческой, длящаяся до сих пор, единственная отрада, какую они
позволяли себе.
Родольф, исполненный честолюбия (оправдываемого, впрочем, любовью),
тотчас же принялся за дело. Прежде всего он решил разбогатеть и отважился на
рискованную затею, вложив в нее все свои деньги и силы; но его молодая
неопытность была побеждена обманом. На это широко задуманное дело ушло три
года, поглотивших много усилий и бодрости.
В то самое время, когда Родольф потерпел неудачу, министерство Виллеля
пало. Тотчас же неутомимый влюбленный решил добиваться на политической арене
того, чего ему не удалось достичь в области промышленности. Но прежде, чем
вступить на новое, бурное поприще, он отправился, страдая и томясь, в
Неаполь, чтобы залечить раны и почерпнуть новое мужество. При восшествии на
престол нового короля князь и княгиня Гандольфини были призваны ко двору и
восстановлены во всех правах. Дни, проведенные в Неаполе, были для Родольфа
сладостным отдыхом среди борьбы; он прожил три месяца на вилле Гандольфини,
вновь лелеемый надеждами.
Затем Родольф снова принялся добиваться успеха. Уже его таланты были
отмечены, уже готовы были осуществиться честолюбивые мечты, уже ему был
обещан важный пост в награду за преданность и оказанные услуги, как
разразилась гроза 1830 года, и его корабль опять потерпел крушение...
Бог и любимая женщина были свидетелями мужественных усилий, смелых
попыток одаренного молодого человека, которому до сих пор не хватало лишь
удачи, столь часто выпадающей на долю дураков! Но неутомимый борец вновь
бросается в схватку, поддерживаемый любовью, ободряемый дружеским взглядом,
уповая на верное сердце любимой женщины...
Влюбленные, молитесь за него!
Розали с жадностью проглотила этот рассказ; щеки ее пылали, она горела,
как в лихорадке, и чуть не плакала от боли. Эта повесть, отразившая модное
тогда литературное течение, была первой вещью в этом роде, прочитанной
Розали. В ней изображалась любовь рукой хоть не мастера, но, по крайней
мере, человека, делившегося, видимо, собственными переживаниями; искренность
рассказа, правда, написанного неумело, не могла не тронуть еще девственную
дату. Но не в этом была причина ее волнения, лихорадки и слез: Розали
ревновала к Фрайческе Колонна. Мадемуазель де Ватвиль не сомневалась в
правдивости повествования, полного поэзии. Альбер хотел доставить себе
удовольствие, поведав о возникновении своей любви; при этом он, разумеется,
изменил имена, а может быть, и места действия. Девушку охватило
непреодолимое любопытство. Да и какая другая женщина не захотела бы в ее
положении узнать настоящее имя соперницы? Ведь Розали полюбила!
Читая эти страницы, заразившие ее страстью, она произнесла
торжественные слова: "Я люблю!". Ока любила Альбера и испытывала в глубине
сердца жгучее желание бороться, отнять его у неизвестной соперницы. Ей
пришло на ум, что она не училась музыке и некрасива. "Он никогда не полюбит
меня!" - сказала она себе. Эта мысль удвоила ее желание узнать, не ошибается
ли она, в самом ли деле Альбер любил итальянскую княгиню и был любим.
В эту роковую ночь Розали полностью проявила тот быстрый и решительный
ум, каким отличался ее знаменитый предок. В ее голове зарождались
причудливые планы, которые почти всегда витают в воображении девушек,
оставленных неблагоразумными матерями в одиночестве; их фантазия
воспламеняется каким-либо необычайным происшествием, чего не может ни
предвидеть, ни предотвратить тот систематический гнет, которому они
подвергаются. То Розали собиралась с помощью лестницы спуститься из беседки
в сад дома, где жил Альбер, воспользоваться его сном, чтобы заглянуть через
окно в кабинет, то она искала предлог, как написать ему, как преодолеть
косность безансонского общества, введя Альбера в гостиную де Рюптов.
Наконец, у нее появилась мысль, как осуществить этот план, который даже
самому аббату де Грансей показался бы верхом невозможного.
"Ах, да, - подумала Розали, - ведь у папеньки есть тяжба, связанная с
имением Руксей. Я поеду туда; если процесс еще не ведется, я заставлю начать
его, и Альбер появится в нашей гостиной! - воскликнула девушка, кидаясь к
окну, чтобы увидеть свет, горевший по ночам у Альбера и притягивавший ее.
Пробил час ночи, адвокат еще спал. - Я увижу его, когда он встанет; может
быть, он подойдет к окну".
Тут Розали оказалась свидетельницей происшествия, которое доставило ей
возможность узнать тайны Альбера. При свете луны она увидела, как из беседки
протянулись две руки и помогли Жерому, слуге Альбера, перелезть через стену
и пробраться в беседку. В соучастнице Жерома Розали тотчас же узнала
горничную матери, Мариэтту.
"Мариэтта и Жером! - подумала он?. - А ведь Мэриэтта такая дурнушка!
Как им не стыдно!".
Хотя тридцатишестилетняя Мариэтта и была очень некрасива, но зато
получила в наследство несколько участков земли. В течение семнадцати лет
службы у г-жи де Ватвиль, ценившей ее за набожность, честность и долгое
пребывание в доме, Мариэтта, конечно, кое-что скопила, откладывая на черный
день свое жалованье и другие доходы. Считая по десяти луидоров в год, она
должна была обладать, если учесть проценты на проценты и полученное
наследство, суммой тысяч в пятнадцать. В глазах Жерома пятнадцать тысяч
франков меняли все законы оптики: он находил, что Мариэтта прекрасно
сложена, не замечал рябин и рубцов, оставленных оспой на ее худом и плоском
лице; форма ее искривленного рта казалась ему правильной. Поступив на службу
к адвокату Саварону и оказавшись поблизости от особняка де Рюптов, Жером
повел правильную осаду набожной горничной, которая была так же угловата и
добродетельна, как и ее госпожа, и, подобно всем некрасивым старым девам,
более привередлива, чем самые хорошенькие женщины.
Если ночная сцена в беседке и понятна теперь для проницательных людей,
то она далеко не была понятна для Розали; последняя, тем не менее, получила
наихудший урок, какой может дать дурной пример. Мать строго воспитывает
дочь, держит ее под крылышком целых семнадцать лет, а служанка за
какой-нибудь час одним словом, часто одним движением разрушает весь этот
долгий и тяжелый труд...
Розали снова легла, думая о выгодах, какие можно было извлечь из своего
открытия.
На другое утро, отправляясь к обедне в сопровождении Мариэтты
(баронессе нездоровилось), Розали взяла горничную под руку, чем крайне
удивила уроженку Конте.
- Мариэтта, - спросила мадемуазель де Ватвиль, - пользуется ли Жером
доверием своего хозяина?
- Не знаю, право, мадемуазель.
- Не стройте из себя невинную, - сухо возразила Розали. - Нынче ночью
вы позволили себе целоваться с ним в беседке. Я больше не удивляюсь, почему
вы так хвалили намерение маменьки разукрасить беседку.
По дрожанию руки Мариэтты Розали почувствовала, что служанка охвачена
волнением.
- Я не хочу вам зла, - продолжала девушка, - успокойтесь, я не скажу
маменьке ни слова, и вы будете видаться с Жеромом сколько душе угодно.
- Но, мадемуазель, - возразила Мариэтта, - у нас самые честные
намерения; Жером собирается жениться на мне.
- Зачем же тогда назначать свидания по ночам? Испуганная Мариэтта не
знала, что ответить.
- Слушайте, Мариэтта, я тоже люблю! Люблю тайком, без взаимности. Вам
следует рассчитывать на меня больше, чем на кого бы то ни было: я ведь
единственная дочь.
- Конечно, мадемуазель, вы можете положиться на меня по гроб жизни! -
воскликнула Мариэтта, довольная неожиданной развязкой.
- Во-первых, молчание за молчание, - сказала Розали. - Я не желаю
выходить замуж за г-на де Сула и хочу, непременно хочу, чтобы вы помогли мне
в одном деле, только при этом условии я окажу вам покровительство.
- Что же вам угодно? - спросила Мариэтта.
- Мне нужны письма, которые господин Саварон будет отправлять по почте
через Жерома.
- Да на что они вам? - спросила пораженная Мариэтта.
- Только для того, чтобы прочитывать их; а потом вы сами будете
относить их на почту. От этого они немного запоздают, вот и все.
В это время Розали и Мариэтта вошли в церковь, где каждая из них
предалась своим мыслям, вместо того, чтобы читать обычные молитвы.
"Господи, какой это грех!" - думала Мариэтта.
Розали, душа, ум и сердце которой были все еще поглощены прочитанной
повестью, решила, что повесть эта написана для ее соперницы. Думая все
время, как ребенок, об одном и том же, она в конце концов пришла к мысли,
что "Восточное Обозрение", наверное, посылается возлюбленной Альбера.
"Как бы узнать через отца, кому высылается этот журнал?" - размышляла
она, стоя на коленях и опустив голову на руки, как будто целиком погруженная
в молитву.
После завтрака она гуляла с отцом по саду, болтая с ним, и повела его к
беседке.
- Как ты думаешь, милый папочка, посылают ли наше "Обозрение" за
границу?
- Но оно только что начало выходить.
- Все-таки держу пари, что посылают.
- Вряд ли это возможно.
- Пожалуйста, выясни это и узнай имена заграничных подписчиков.
Через два часа барон сказал дочери:
- Я был прав, за границей нет еще ни одного подписчика. Надеются, что
они будут в Невшателе, Берне, Женеве. Правда, один экземпляр посылают в
Италию, но бесплатно, одной даме из Милана, в ее поместье на Лаго-Маджоре,
около Бельджирате.
- Как ее зовут? - живо спросила Розали.
- Герцогиня д'Аргайоло.
- Вы ее знаете, папенька?
- Я, конечно, слыхал о ней. Она дочь князя Содерини, из Флоренции,
очень знатная дама; она так же богата, как и ее муж, обладающий одним из
крупнейших в Ломбардии состояний. Их вилла на Лаго-Маджоре - одна из
достопримечательностей Италии.
Два дня спустя Мариэтта передала Розали следующее письмо.
"Альбер Саварой - Леопольду Анкену...Ну да, дорогой друг, я в
Безансоне, тогда как ты думаешь, Что я путешествую. Мне не хотелось ничего
тебе сообщать, пока я не добьюсь успеха, и вот его заря занимается. Да,
дорогой Леопольд, после стольких неудачных попыток, испортив себе столько
крови, израсходовав столько сил, лишившись изрядной доли мужества, я решил
поступить, как ты: пойти по торному пути, по большой дороге, самой длинной,
но самой верной. Воображаю, как ты подскочил в своем кресле нотариуса! Но не
думай, что произошли какие-нибудь перемены в моей личной жизни, в тайну
которой посвящен лишь ты один, да и то с теми ограничениями, какие
потребовала она. Жизнь в Париже меня страшно утомила, хоть я и не говорил
тебе об этом, мой друг. Мне стала ясна безрезультатность моего первого
предприятия, на которое я возлагал все свои надежды, предприятия, не
принесшего плодов из-за коварства обоих моих компаньонов: они сговорились
обмануть и разорить меня, хотя были обязаны своим успехом моей деятельности.
Увидев это, я решил отказаться от попыток приобрести состояние; напрасно
были потеряны три года, причем целый год ушел на тяжбу. Может быть, я не
выпутался бы так легко, если б мне не пришлось в двадцатилетнем возрасте
изучать право. После этого я решил стать политическим деятелем, главным
образом для того, чтобы попасть когда-нибудь в палату пэров с титулом графа
Альбера Саварон де Саварюса, и, несмотря на то, что я незаконного
происхождения и даже не усыновлен, - возродить во Франции прекрасное имя,
угасающее в Бельгии".
- Ах, я была в атом уверена, он знатного рода! - воскликнула Розали,
уронив письмо.
"Ты знаешь, что я добросовестно изучил политику, был малоизвестным, но
верноподданным и полезным журналистом и неплохим секретарем одного
государственного деятеля, покровительствовавшего мне в 1829 году. Вновь
превращенный в ничто Июльской революцией в то самое время, когда мое имя
начинало приобретать известность, когда я должен был стать наконец как
докладчик Государственного совета необходимым колесиком правительственного
механизма, я сделал промах, сохранив верность побежденным, борясь за них,
хотя они уже исчезли со сцены. Ах, почему мне было тогда только тридцать три
года, почему я не попросил тебя выставить мою кандидатуру на выборах? Я
скрыл от тебя и опасности, угрожавшие мне, и свое самопожертвование. Чего же
ты хочешь, раз я верил в себя! Мы не сошлись бы во мнениях. Десять месяцев
назад, когда тебе казалось, что я весел и доволен, занят писанием
политических статей, на самом деле я был в отчаянии: я предвидел, что в
тридцать семь лет останусь с двумя тысячами франков в кармане, не пользуясь
ни малейшей известностью, предвидел неудачу своей очередной затеи -
ежедневной газеты, сообразующейся лишь с интересами будущего, а не с
политическими страстями данной минуты. Я не знал, на что решиться. Как плохо
мне было! Я бродил, мрачный и угнетенный, по пустынным закоулкам
ускользавшего от меня Парижа, размышляя об обманутых мечтах своего
честолюбия, но будучи не в силах отказаться от них. О, какие письма,
проникнутые жестокой болью, писал я тогда ей, моей второй совести, моему
второму "я"! Иногда я говорил себе: "Зачем строить такие грандиозные планы?
Зачем желать всего? Почему не ожидать счастья, посвятив себя какому-нибудь
простому занятию, убивающему время?"
Я начал подумывать о скромном месте, могущем дать мне средства к жизни,
и собирался было стать редактором одной газеты, издатель которой,
честолюбивый денежный мешок, ничего не смыслил в этом деле. Но меня объял
ужас.
"Захочет ли она, чтобы ее мужем сделался человек, опустившийся так
низко?" - спросил я себя. При этой мысли мне показалось, будто мне снова
только двадцать два года. О дорогой Леопольд, как слабеет душа, находясь в
нерешительности! Как должны страдать орлы в клетках, львы, лишенные свободы!
Они страдают так же, как страдал Наполеон, но не на острове Св. Елены, а на
набережной Тюильри десятого августа, когда видел жалкую защиту Людовика XVI
и мог легко подавить мятеж, что он и сделал на этом самом месте позже, в
вандемьере. Так вот, и я испытал эти страдания одного дня, растянувшиеся на
четыре года. Сколько речей, предназначенных для Палаты депутатов, произнес я
в пустынных аллеях Булонского леса! Эти бесполезные импровизации все же
изощрили мой язык и приучили ум свободно излагать мысли. Пока я мучился
втайне от тебя, ты успел жениться, уплатить все долги и стать помощником
мэра округа, получив вдобавок крест за рану на улице Сен-Мерри.
Слушай: когда я был еще малышом и мучил майских жуков, движения этих
бедных насекомых иногда приводили меня в трепет. Это бывало, когда я видел,
как они делают все новые и новые усилия взлететь, но все-таки не могут
подняться, хотя им удавалось расправить крылья. Мы говорили про них: "Они
собираются". Было ли это сострадание или я предчувствовал свое будущее? О,
распустить крылья и не быть в состоянии лететь! Это и случилось со мной
после замечательной затеи, от которой меня отстранили, а теперь она
обогатила четыре семьи.
Наконец, с полгода назад, заметив, сколько вакансий осталось в
парижской адвокатуре после назначения многих юристов на важные должности, я
решил попытаться выдвинуться в суде. Но вспомнив о соперничестве, виденном
мною в прессе, зная, как трудно добиться чего-нибудь в Париже, на этой
арене, где встречается столько бойцов, я принял решение, жестокое, но
могущее привести к верному и, быть может, более быстрому успеху, чем все
остальные. Беседуя со мной, ты часто описывал общественную жизнь в
Безансоне, говорил о невозможности для всякого пришельца выдвинуться там,
произвести хоть малейшее впечатление, жениться, попасть в это общество,
одержать в нем какой бы то ни было успех. Но именно там я и решил водрузить
свое знамя, правильно рассудив, что там удастся избежать конкуренции и что
кроме меня там никто не станет домогаться места депутата. Жители Конте не
хотят знать "чужака"; ладно, "чужак" на них и смотреть не будет! Они
отказываются допустить его в свои гостиные; ну что же, он никогда не пойдет
туда! Он нигде не будет показываться, даже на улице! Но есть еще один слой
общества, тоже выбирающий депутатов; это - коммерсанты. Я подробнее изучу
торговое право, с которым и так знаком, буду выигрывать процессы, улаживать
споры, сделаюсь лучшим безансонским адвокатом. Впоследствии я постараюсь
основать журнал, где буду защищать интересы края; я сумею создать или
возродить эти интересы и сделать их жизненными. Когда я приобрету, один за
другим, достаточно голосов, мое имя появится в избирательных списках. Долгое
время к безвестному адвокату будут относиться пренебрежительно, но благодаря
какой-нибудь случайности на него обратят внимание; этой случайностью может
стать защитительная речь, произнесенная безвозмездно, какое-нибудь дело, за
которое другие адвокаты не захотят взяться. Если я выступлю с речью хоть
раз, успех обеспечен.
И вот, дорогой Леопольд, я велел упаковать свою библиотеку в
одиннадцать ящиков, накупил юридических книг, могущих мне пригодиться, и
отправил все это вместе с мебелью гужом в Безансон. Я взял свои дипломы,
достал тысячу экю и простился с тобою. Почтовая карета высадила меня в
Безансоне. Через три дня я отыскал себе квартирку, выходящую окнами в сад, и
роскошно обставил таинственный кабинет, где провожу дни и ночи, где сияет
портрет моего кумира - той, кому посвящена вся моя жизнь, той, которая
придает ей смысл и является первопричиной моих усилий, источником моего
мужества, душой моего таланта. Затем, когда обстановка и книги прибыли, я
нанял смышленого слугу и провел пять месяцев, как сурок зимой. Впрочем, меня
внесли в список адвокатов. Наконец, мне предложили защищать в суде присяжных
одного бедняка, наверное, только для того, чтобы послушать, как я выступаю.
В числе присяжных был одни из влиятельнейших безансонских негоциантов; у
него, между прочим, велась в суде запутанная тяжба. В этом процессе я сделал
для подзащитного все, что мог, и одержал крупный успех; мой клиент был
признан невиновным, и я не без драматизма заставил арестовать настоящих
преступников, игравших роль свидетелей. Словом, даже члены суда были
восхищены так же, как и публика. Я сумел пощадить самолюбие следователя,
указав, что обнаружить столь хитро сплетенные козни было почти невозможно. Я
приобрел нового клиента в лице этого толстяка-негоцианта и выиграл его
тяжбу. Капитул собора поручил мне защищать его интересы в большом процессе с
городом, длившемся уже четыре года; я выиграл и этот процесс. Благодаря этим
трем делам мне удалось стать известнейшим адвокатом во всем Франш-Конте. Но
моя жизнь окружена глубочайшей тайной, мои намерения никому не известны. Я
усвоил привычки, позволяющие мне не принимать ничьих приглашений.
Советоваться со мною можно лишь от шести до восьми часов утра; после обеда я
ложусь спать, работаю же ночью. Разумеется, главный викарий, очень умный и
влиятельный человек, поручивший мне дело капитула, уже проигранное в первой
инстанции, говорил со мной о вознаграждении.
"Милостивый государь, - сказал я, - ваше дело я выиграю, но мне не
нужен гонорар, я хочу большего". - Аббат взглянул на меня с удивлением. -
"Знайте, что я очень много потеряю, выступая против городского управления; я
приехал сюда, чтобы сделаться депутатом, и хочу заниматься только
коммерческими делами, так как депутатов выбирают коммерсанты, а последние не
окажут мне доверия, если я буду защищать попов, ибо вы для них - попы. Если
я берусь за ваш процесс, то лишь потому, что в 1828 году был личным
секретарем министра (жест удивления со стороны аббата), докладчиком
Государственного совета под именем Альбера де Саварюса (новый жест). Я
остался верен монархическим принципам; но так как вы не составляете в
Безансоне большинства, то мне нужно приобрести голоса среди буржуазии. Итак,
просимое мною вознаграждение - это голоса, которые могли бы быть поданы за
меня в благоприятный момент. Сохраним в тайне этот разговор, и я буду
безвозмездно вести все дела вашей епархии. Ни слова о моем прошлом, и будем
верными друзьями". Придя поблагодарить меня после выигрыша процесса, главный
викарий передал мне банковый билет в пятьсот франков и шепнул: "Голоса у вас
будут". Побеседовав с ним раз пять, я, кажется, стал его другом. Теперь,
будучи завален делами, я берусь только за те яз них, которые касаются
негоциантов, говоря, что коммерческие вопросы - моя специальность. Благодаря
этой тактике меня ценят в торговом мире и я знакомлюсь с влиятельными
лицами. Таким образом, все идет хорошо. Через несколько месяцев я подыщу в
Безансоне подходящий для покупки дом, чтобы получить избирательный ценз.
Надеюсь, ты одолжишь мне необходимые для этого деньги. Если я умру или
потерплю неудачу, твой убыток будет не так уж велик, чтобы стоило обращать
на это внимание. Квартирная плата обеспечит тебе проценты, и к тому же я
постараюсь выждать хорошей оказии, чтобы ты ничего не потерял на этой
необходимой для меня торговой сделке.
Ах, дорогой мой Леопольд! Даже у игрока, делающего ставку на последние
крохи своего состояния в ту роковую ночь, когда он должен либо обогатиться,
либо разориться, не бывает такого непрерывного звона в ушах, такой нервной
дрожи, такого лихорадочного возбуждения, какие я испытываю каждодневно,
играя последнюю партию в игре с честолюбием! Увы, мой дорогой, единственный
друг, вот уже скоро десять лет, как я борюсь. В этой борьбе и с людьми и с
обстоятельствами я беспрерывно тратил бодрость и энергию, истощил свои
душевные силы; борьба эта совершенно изнурила меня внутренне, если можно так
выразиться. Будучи на вид силен и крепок, я чувствую, что мое здоровье
подорвано. Каждый новый день отрывает клочок от моей жизни. При каждом новом
усилии я чувствую, что не в состоянии его возобновить. Моих сил и
способностей хватит лишь на то, чтобы быть счастливым; и если мне не удастся
возложить на голову венок из роз, то я перестану существовать, сделаюсь
развалиной, ничего на свете не буду желать и никем не захочу стать. Ведь ты
знаешь, что власть, слава, богатство, которых я так добиваюсь, имеют для
меня лишь второстепенное значение: они лишь средство добиться успеха, лишь
пьедестал для моего кумира.
Достигнуть цели, умирая, как античный гонец! Видеть, как счастье и
смерть одновременно вступают на твой порог! Завоевать любимую женщину, когда
любовь уже гаснет! Не быть в силах наслаждаться, когда право быть счастливым
наконец приобретено! Это было уделом уже стольких людей! Бывают, наверно,
минуты, когда Тантал останавливается, скрестив руки на груди, и бросает
вызов преисподней, отказываясь от своей участи - быть вечно обманутым. Я
поступлю точно так же, если мой план почему-либо не удастся, если после
того, как я пресмыкался в провинциальной пыли, бродил, как голодный тигр,
вокруг этих коммерсантов, этих избирателей, чтобы заполучить их голоса,
после того, как вел в судах их скучные тяжбы, тратя на это свое время
(вместо того, чтобы провести его на Лаго-Маджоре, отдыхая под взглядами
любимой, слушая ее, любуясь той же водной гладью, на которую она смотрит), -
словом, если после всего этого я не взойду на трибуну и не завоюю тот ореол
славы, который должен окружать мое имя, чтобы оно могло заменить имя
д'Аргайоло. Мало того, Леопольд, иногда меня охватывает гнетущая тоска; в
глубине души я чувствую смертельное отвращение ко всему, в особенности,
когда заранее представляю себе в мечтах блаженство счастливой любви. Hе
ограничена ли мощь желания и не влияет ли на него пагубно чрезмерная затрата
душевных сил? Но все-таки сейчас моя жизнь прекрасна, она озарена верой,
трудом и любовью. Прощай, мой друг! Целую твоих детей и шлю привет твоей
милой жене.
Ваш Альбер".
Розали дважды прочла это письмо; его содержание запечатлелось в ее
памяти. Ей внезапно стало известно прошлое Альбера; быстрый ум помог ей
разобраться в подробностях его жизни, которую она знала теперь всю.
Сопоставив признания, сделанные в письме, с рассказом, напечатанным в
журнале, она постигла тайну Альбера целиком. Разумеется, Розали
преувеличивала достоинства этого замечательного человека, и без того
немалые, и силу его могущественной воли; и ее любовь к Альберу превратилась
в страсть, особенно бурную из-за молодости, скуки, одиночества и скрытой
энергии характера. Для девушки любовь - следствие закона природы, но когда
предметом ее чувства становится человек не совсем обыкновенный, к любви
добавляется восторженность, переполняющая молодое сердце. Поэтому Розали
вскоре дошла до болезненного и весьма опасного состояния любовной
экзальтации.
Баронесса была очень довольна ею; Розали, вся во власти охватившей ее
озабоченности, больше не противоречила матери, прилежно занималась
различными рукоделиями и олицетворяла идеал покорной дочери.
Поверенный выступал в суде два-три раза в неделю. Будучи завален
делами, он все же успевал вести и процессы в судебной палате и тяжбы в
коммерческом суде. Не забывал он и о журнале и продолжал жить под покровом
глубокой тайны, понимая, что чем сокровеннее будет его влияние, тем больше
плодов оно даст. Но он не пренебрегал никакими средствами, чтобы достичь
успеха, изучал список безансонских избирателей и внимательно исследовал их
интересы, характеры, симпатии и антипатии. Кардинал, стремящийся стать
папой, вряд ли прилагал когда-нибудь столько стараний.
Однажды Мариэтта, одевая Розали к вечернему приему и вздыхая по поводу
того, что ее преданностью злоупотребляют, вручила Розали письмо. Увидев
адрес, мадемуазель де Ватвиль вздрогнула, побледнела, затем покраснела.
"Ее светлости герцогине д'Аргайоло, урожденной княжне Содерини.
Бельджирате, Лаго-Маджоре, Италия".
Этот адрес засверкал перед глазами Розали, как "Мане. Тэкел, Фарес"
перед глазами Балтасара. Спрятав письмо, она сошла вниз, чтобы отправиться с
матерью к г-же де Шавонкур. В течение всего вечера ее мучили раскаяние и
угрызения совести. Девушке было стыдно уже и тогда, когда она проникла в
тайну письма Альбера к Леопольду. Розали несколько раз спрашивала себя;
станет ли ее уважать благородный Альбер, узнав об этом проступке, который
сам по себе бесчестен и вдобавок остался безнаказанным? И совесть решительно
отвечала ей: "Нет!" Она старалась искупить свою вину, налагая на себя
различные наказания: постилась, умерщвляла плоть, стоя на коленях со
скрещенными руками и читая молитвы по несколько часов сряду. Она и Мариэтту
принуждала к раскаянию. К страстному чувству Розали примешивался аскетизм,
делая его еще опаснее.
"Прочесть это письмо или нет?" - спрашивала она себя, слушая болтовню
девиц де Шавонкур. Одной из них было шестнадцать лет, а другой семнадцать с
половиной. Розали относилась к подругам, как к маленьким девочкам, потому
что те не любили, как она, втайне ото всех. - "Если я его прочту, - сказала
она себе после целого часа колебаний, - то это будет, конечно, в последний
раз. Ведь я уже столько сделала, стараясь узнать, что он пишет своему другу;
почему же не узнать, что он пишет и ей? Если это и большой грех, то разве он
не служит в то же время доказательством моей любви? О Альбер! Разве я не
жена твоя?"
Уже лежа в постели, Розали распечатала письмо; оно писалось несколько
дней подряд, так что герцогиня должна была получить полное представление о
жизни и чувствах Альбера.
25-е.
"Душа моя, все идет хорошо. К одержанным мною победам только что
прибавилась еще одна, и немаловажная, - я оказал услугу одному лицу,
имеющему огромное влияние на выборы. Подобно критикам, которые создают для
других репутации, но не могут создать ее для себя самих, он помогает людям
стать депутатами, не имея возможности быть избранным сам. Добряк хотел
выразить мне свою благодарность подешевле, не раскошеливаясь, и сказал:
- Хотите попасть в Палату? Я могу устроить так, что вас выберут
депутатом.
- Если бы я решился избрать поприще политического деятеля, - ответил я
ему довольно-таки лицемерно, - то, конечно, с тем, чтобы посвятить себя
Конте; я полюбил этот край, где меня оценили.
- Отлично! Мы вас выберем и таким образом получим влияние в Палате,
ведь вы будете Там блистать.
Итак, моя любимая, мой ангел, упорство мое увенчается успехом, что бы
ты там ни говорила. В скором времени я буду держать речь с трибуны
французского парламента, обращаясь ко всей стране, ко всей Европе, мое имя
будет подхвачено сотней голосов французской прессы.
Да, ты сказала правду, я приехал в Безансон уже немолодым и в Безансоне
постарел еще больше; но, подобно Сиксту V, я вновь помолодею на другой день
после избрания. Я буду жить настоящей жизнью, войду в свою сферу. Разве мы
не будем тогда на равной ноге? Граф Саварон де Саварюс, став где-нибудь
посланником, может, наверное, жениться на княгине Содерини, вдове герцога
д'Аргайоло! Победа омолаживает людей, закалившихся благодаря беспрерывной
борьбе. О жизнь моя! С какой радостью я выбежал из библиотеки в кабинет, к
твоему дорогому портрету и рассказал ему об этом успехе, прежде чем написать
тебе о нем! Да, голоса, собранные мною самим и главным викарием, голоса
людей, обязанных мне чем-либо, и, наконец, те голоса, которые я буду иметь
благодаря этому клиенту, наверняка обеспечивают мое избрание.
26-е.
Вот уже двенадцатый год пошел с того счастливого вечера, когда
прекрасная герцогиня одним взглядом подтвердила обещания, данные изгнанницей
Франческой. О дорогая! Тебе тридцать два, а мне тридцать пять; добрейшему
герцогу семьдесят семь, иначе говоря, на десять лет больше, чем нам обоим
вместе, и он по-прежнему прекрасно чувствует себя! Поклонись ему от меня.
Мое терпение равно моей любви. Мне нужно еще несколько лет, чтобы достичь
столь же высокого положения, как и твое.
Ты видишь, сегодня я весел, смеюсь; так ободрила меня надежда. И печаль
и радость - все исходит от тебя одной. Надежда добиться успеха вновь
напомнила мне тот день, когда я увидел тебя впервые, когда моя жизнь стала
неразрывно связана с твоею, как земля со светом! Qual pianto <Как жаль
(итал.).> эти одиннадцать лет, - ведь сегодня 26-е декабря, годовщина моего
приезда в виллу на Констанцском озере. Вот уже одиннадцать лет, как я
мучаюсь после короткого счастья, а ты сияешь, подобно звезде, на такой
высоте, что человек не может ее достичь...
27-е.
Нет, дорогая, не езди в Милан, останься в Бельджирате. Милан пугает
меня. Не люблю этой ужасной миланской привычки болтать по целым вечерам в La
Scala с дюжиной мужчин, каждый из которых должен сказать тебе какую-нибудь
любезность. По-моему, одиночество подобно куску янтаря, внутри которого
бабочка сохраняется вечно, в неизменной красоте. Лишь в одиночестве душа и
тело женщины остаются чистыми и молодыми. Или ты жалеешь, что не увидишь
этих tedeschi <Немцев (итал.).>?
28-е.
Когда же скульптор кончит твой бюст? Мне хотелось бы, чтобы ты была у
меня, воплощенная и в мраморе, и в красках, и в миниатюре, словом,
по-разному, это обманет мое нетерпение. Ожидаю присылки вида Бельджирате в
полдень и вида галереи; это все, чего мне не хватает. Я так занят, что
сегодня ничего не могу написать тебе. Но это "ничего" - все. Разве бог не
создал мир из ничего? Это "ничего", это слово, божественные слова: "Люблю
тебя!".
30-е.
Получил твой дневник. Спасибо за аккуратность! Значит, тебе доставило
удовольствие описание нашего знакомства, сделанное в такой форме? Увы,
маскируя подробности, я все же боялся тебя оскорбить. У нас совсем не было
повестей, а журнал без повести - все равно, что лысая красавица. Не будучи
от природы находчивым, я взял единственный поэтический случай,
запечатлевшийся в моей душе, единственное приключение, хранящееся в моей
памяти, и придал ему форму рассказа; я не переставал думать о тебе, пока
писал это единственное литературное произведение, вылившееся не столько
из-под пера, сколько из сердца. Позабавило ли тебя превращение сурового
Сормано в Джину?
Ты спрашиваешь, как мое здоровье? Гораздо лучше, чем в Париже. Хотя я
страшно много работаю, но спокойная обстановка благотворно действует на
меня. Дорогой мой ангел, больше всего утомляют и старят муки обманутого
тщеславия, вечное возбуждение парижской жизни, борьба соперничающих
честолюбий. Спокойствие действует, как бальзам. Если бы ты знала, сколько
радости доставило мне твое письмо, твое славное, длинное письмо, где ты так
хорошо ...
