Джованни Боккаччо. Фьезоланские нимфы
страница №2
...ышит в изумленьеОн крики "Берегись!", и вид ее,
Весь - состраданье, и к нему движенье,
И пламень глаз явили ясно, чье
Кто сердце вдруг сразил. И с новой силой,
И с новой жаждой он бежит за милой.
CXVII
Как головня погаснуть уж готова
И тлеет только искоркой одной,
Но вздоха ветра, мощно излитого,
Достаточно - и с силою иной,
Сильнейшей во сто крат {25}, пылает снова. -
Так Африко, почуяв новый зной,
Лишь возглас жалостный над ним раздался,
Все пламенней, все жарче разгорался.
CXVIII
Он закричал: "Юпитер, видно, хочет,
Раз хочешь ты, чтоб пал здесь мертвый я:
Твою надежду тотчас он упрочит
Всей силою стального острия,
Что сердце мне пронзит и кровь источит,
Пройдя всю грудь насквозь. Вина - твоя.
А мне - восторг: покончить с жизнью сею
В горении любви - рукой твоею!".
CXIX {26}
Едва лишь Африко закончил слово,
Как на вершину Мензола взошла,
И ясно он ее увидел снова;
Она сошла - ее сокрыла мгла,
И тотчас он почуял много злого:
Меж них долина длинная легла, -
И крепко не на шутку он боялся,
Чтоб след ее совсем не затерялся.
СХХ
И он с трудом вершины достигает
И тщетно взорами ее следит.
И как охотник часто поступает,
Чуть птица снимется и улетит
И из виду ее он потеряет:
Лицо поднявши, ротозей глядит;
Бежит туда-сюда, стоит на месте,
И, как в беспамятстве, все это вместе, -
CXXI
Так Африко ее с своей вершины,
Подняв высоко голову, следит.
Лоб трет себе руками без причины,
Свою фортуну злостную хулит
За все ее бесчисленные вины.
И к лесу он дремучему спешит,
И вновь назад; бормочет: "Что за чудо!
Нет, вон туда пошла она отсюда".
CXXII
И тотчас он туда бегом спускался -
Уж где бы ни было ее сыскать, -
И снова, не увидев, возвращался,
С отчаяньем в душе бежал опять
И, отбежав немного, вновь решался
Идти иным путем. Но угадать
Никак не мог, все недоумевая,
Что делать, где искать еще, не зная.
CXXIII
И он твердил себе: "Она, пожалуй,
Вот тут, в лесу пространном и глухом!
И если так, то без приметы малой
Мне не сыскать ее, блуждая в нем;
И больше месяца бродя, усталый,
Всей чащи я не обыщу кругом.
И ни следа! Ведь если бы вступила
Тут в лес она, хоть след бы проложила.
CXXIV
Хотя бы весть мне сердце провещало,
Куда пошла она! Не счесть путей,
А ведь из них один она избрала.
И дальше устремляясь так за ней,
Пойду ли ощупью куда попало -
И не туда приду всего верней,
А дара уж теперь не потеряю
Печального, которым обладаю.
CXXV
Не знаю я, идти или остаться
И ждать, не выйдет ли сюда сама;
И верховой здесь мог бы затеряться, -
Такая глушь в лесу, такая тьма,
Что и его бы следу не сыскаться.
А ежели послушаться ума, -
Далеко быть мне на полмили надо,
Чтоб ею брошена была засада".
CXXVI
И он взглянул на солнце. Час десятый {27}
Уж близок был. И он себе сказал:
"Что тешиться надеждою богатой?
Надежды нет, которой я дышал;
Здесь тратить время - тщетной было б
тратой".
И в памяти рассказ отца вставал
О двух любовниках - что накануне
Он слышал, - как погибли вместе втуне.
CXXVII
А тут же и Амурово шептанъе:
"Что мне Диана? Не боюсь ее.
Раз увенчать бы страстное желанье -
Век было б сердце счастливо мое.
И кончится пускай существованье, -
Я бога восхвалю за бытие.
Но за нее крушился б я душою:
Из-за меня ей смерть была бы злою".
CXXVIII
Одно другим сменяя рассужденья,
Здесь Африко немало пребывал,
Не в силах разрешить свои сомненья, -
Амур его, лелея, обольщал.
И наконец-то, ради сожаленья
К отцу, что крепко дома тосковал,
Идти домой решил он поневоле
И в путь пустился, полн великой боли.
CXXIX
Так возвращался Африко, тоскуя,
И, что ни шаг, оглядывался он,
Стоял и слушал, мысль одну милуя:
"Не Мензола ль? - вздыхая. - Истомлен,
Что за глупец, что за тоску несу я
Бессменную, всего теперь лишен!
Ты здесь осталась, Мензола", - взывая,
Метанья длил он без конца и края.
СХХХ
Но речь о том, как он один метался
При каждом легком шелесте листка
Взад и вперед, и снова возвращался,
И снова шел, была б не коротка.
Каким страданьем в сердце он терзался,
Поймет ведь каждый, - какова тоска
Пути возвратного! Сказать короче,
Домой с тоски едва дошел он к ночи.
CXXXI
Вот наконец в своей каморке малой,
Родителями не замечен, он
На узкую постель упал усталый
И чует - уж у сердца Купидон,
Стрелой его сразивший многожалой, -
И жадно жаждет он его полон,
В тоске простившись с радостью земною,
Вдруг сокрушить хоть смертною ценою.
CXXXII
И Африко, простертый на постели,
Вздыхая тяжело, лежит ничком.
Уколы шпор любовных так горели,
И трижды он вскричал в жару таком:
"Увы! Увы!" - что вопли долетели
До слуха матери. Вскочив, бегом
Она наружу в садик устремилась,
Расслышала его и возвратилась.
CXXXIII
И сына милого воскликновенья
Узнавши, в комнатку к нему спешит;
Сама вся не своя от изумленья,
Вдруг видит - он, простерт, ничком лежит.
И обняла, и шепчет утешенья,
А голос обрывается, дрожит:
"Скажи, сыночек, что тебе так больно?
Чем душенька твоя так недовольна?
CXXXIV
Скажи скорей, сыночек ты мой милый,
Где у тебя болит, любимый мой?
Дай полечу. Я рада всею силой
Тебе помочь. Ведь снимет как рукой.
Да повернись, мой голубь сизокрылый,
Мне молви хоть словечко, мой родной!
Своей я грудью ведь тебя вскормила,
Под сердцем девять месяцев носила".
CXXXV
Услышал Африко - к нему прокралась
Мать нежная, и рассердился он:
Как бы о чем она не догадалась!
Но он в любви лукавству научен -
И отговорка в мыслях уж слагалась;
Подняв лицо - заплакан, истомлен, -
Он молвил: "Матушка, я торопился
С утра домой, упал и весь разбился.
CXXXVI
Я поднялся, но с болью небывалой
В боку, - и вот едва добрел домой,
Настолько ослабелый и усталый,
Что уж едва владел самим собой,
Бессилен, словно снег на солнце талый,
И лег в постель, чтоб дать себе покой,
И, кажется, теперь полегче стало,
Потише боль, что так меня терзала.
CXXXVII
И если любишь ты меня немного,
Скорей отсюда, матушка, уйди.
Не огорчайся этим, ради бога:
Мне говорить - такая боль в груди!
Иначе не пройдет моя тревога;
Послушайся, больному угоди,
Ступай к себе, мне говорить не надо:
Ведь это для меня опасней яда".
CXXXVIII
Он замолчал и, тяжело вздыхая,
Склонился на подушку головой.
Такие речи слыша, мать седая
Задумалась, пошла, сама с собой
Безмолвно и любовно рассуждая:
"Должно быть, как он слышит голос свой,
Так болью звук в груди и отдается, -
И словно бы она на части рвется".
CXXXIX
И вышла из каморки, где в томленье
Метался сын и горестно стонал.
Почувствовав свое уединенье,
Он от любви еще сильней страдал,
И груди непривычное мученье
Все возрастало, пламень сожигал
Все яростней; взывал он: "Почему же
Любовь, что миг, терзает больше, хуже?!
CXL
Я чувствую, что весь внутри сгораю
Любовным пламенем: я слышу-грудь
И сердце жжет он с краю и до краю;
Себе помочь не властный как-нибудь,
Беспомощный, бессильный, замираю.
И лишь одна могла б в меня вдохнуть,
Чуть пожелай, мир и забвенье боли
И сделать все со мной, что ей по воле.
CXLI
И ты одна мила, как ангел нежный,
Красою светлокудрою своей,
С умильной речью, легкой и небрежной,
Всех белых роз улыбчивей, свежей,
Всех ясных звезд в лазури безмятежной
Блистательней, - ты мне всего милей,
Одну тебя, желанная, желаю
И ночь, и день всечасно призываю!
CXLII
Лишь ты одна всю боль моих страданий
Могла бы благодатно исцелить!
Лишь ты одна всей властью нежных дланей
Ведешь моей безвластной жизни нить!
Лишь ты одна от смертных воздыханий
Мой жалкий век вольна освободить!
Лишь ты одна захочешь - обладаешь
Мной, как ты можешь, как ты пожелаешь!"
CXLIII
И говорил: "Жесточе невозможно,
Чем ты, томить безжалостной тоской;
И, дикую, страшит тебя тревожно
Тобою восхищенный взор людской!
Вся жизнь моя, что для тебя ничтожна,
Во мрак темницы ввержена тобой,
И нет в тебе - увы! - тем мукам веры,
Что ты не видишь, а дала без меры!"
CXLIV
Потом, стеня, к Венере обратился:
"Священная богиня, победить
Властна ты всех на свете, кто бы тщился
От ран твоих себя оборонить,
И от тебя никто не защитился;
А ныне, мнится, не сильна сломить
Ты слабой девушки - и перед нею
Бессильна всею силою своею.
CXLV
Ты мощь свою всю ныне потеряла
Против нее, и тонкий ум притих,
С каким всегда разил сердец немало
Твой сын Амур, высоких и простых.
Пред сердцем ледяным вдруг все пропало
Презревшим обаянье сил твоих;
Обыкшие вершить твое отмщенье
Лук, стрелы острые - в пренебреженье.
CXLVI
Ее, быть может, без труда ты мнила
Вдруг захватить, как и меня взяла,
Чтоб в грудь ее твоя проникла сила,
В грудь изо льда, - как и в мою вошла.
Она же стрелы просто притупила,
Что на нее ты мудро навела;
А я, глупец, от них не защитился -
И в вечную темницу погрузился.
CXLVII
Мне никогда уж не освободиться;
Мир, отдых и покой - не для меня:
Но мукой новой буду я томиться
Всечасно от любовного огня.
И в этой думе с телом разлучится
Душа моя, рыдая и стеня,
К погибели своей. И черной тенью
С тенями будет. Вот конец мученью.
CXLVIII
Тебя молю, о Смерть! идешь, врачуя
Мне горькое земное бытие;
По доброй воле жить уж не хочу я;
Рази же сердце бедное мое!
А не сразишь, так сам сражу, тоскуя.
Как чтил бы я пришествие твое!
Так поспешай - и сброшу я оковы,
Мне тяжкие мучительно суровы".
CXLIX
Тут он умолк, и залился слезами,
И вспомнил, как прекрасное копье
В него метнула нимфа, как словами
Прорвалось сострадание ее
И ужас, что воздушными струями
Неотвратимо мчится острие.
И в тех словах почуял он хоть малость
Надежды на узывчивую жалость.
CL
Так плача и томительно вздыхая,
Влюбленный юноша один лежал,
Жить жаждая и к смерти вдруг взывая,
Надеялся и в ужасе дрожал.
Бог сна, из врат великих низлетая,
Сном благостным страдальца обаял.
Усталостью последней истомленный,
Все позабыл забывшийся влюбленный.
CLI {28}
А мать умелая уж насбирала
Целебных трав немало - для того,
Чтоб сыну сделать ванну: полагала,
Что боль в боку измучила его.
Доверчивая, ведь она не знала
Причин томленья сына своего.
Пока весь ход ее работы длился,
Домой и Джирафоне воротился.
CLII
И тотчас же спросил: что сын бесценный?
Вернулся ли сегодня он домой?
А донна, что звалася Алименой {28},
Ответив "да", свой перепуг ночной
Поведала; без боли неизменной
Не молвит слова сын; ему покой
Необходим; она к нему не входит.
"Прошу, нейди и ты, - так речь заводит. -
CLIII
Я ванну приготовила, что боли
Помочь должна. Пускай он отдохнет,
Как долго будет то ему по воле,
И ванну ту целебную возьмет.
И уж страдать не будет, верно, боле:
Где б ни болело у него, - пройдет.
Оставь, пусть спит. Он говорить не может:
Сильнее боль в боку его тревожит".
CLIV
Когда жена все это рассказала,
Его схватила за сердце тоска.
Любовь отцовская не устояла,
Чтоб тотчас же не повидать сынка.
В каморку, где постель его стояла,
Невольно потянуло старика.
И видит - спит. Его он закрывает
И прочь оттуда тотчас поспешает.
CLV
И он сказал старушке: "Дорогая
Жена, сынок, сдается мне, уснул,
Лежит в постели, тихо отдыхая,
И разбудить его я не дерзнул:
Грешно, и шутка вышла бы плохая,
Когда б теперь я сон его спугнул".
"Конечно, - отвечала Алимена, -
И не тревожь: ведь сила сна бесценна".
CLVI
Когда уж долго юношу, лаская,
Опутывал сетями легкий сон,
И воля грудь наполнила былая,
Вздохнув глубоко, пробудился он,
А возле - никого. И, вновь вздыхая,
Своей печали прежней возвращен,
Он пред собою мыслью неостывшей
Все видит нежный взгляд, его сразивший.
CLVII
Но чтоб себя не выдать вдруг позорно
И обмануть отцовское чутье,
Вскочил и приоделся он проворно.
Скрыв муку страсти, одолел ее.
Красивое, спокойное притворно,
Отер он полотном лицо свое
И взор, еще слезами орошенный, -
И вышел вон, хоть несколько смущенный.
CLVIII
И Джирафоне тотчас же встречает
И спрашивает сына своего,
Что было с ним и как он поживает.
И, все еще любуясь на него,
О том же Алимена вопрошает.
А он в ответ: "Да, право, ничего.
Я выспался - и не томит нимало,
Прошла вся боль, что так меня терзала".
CLIX
Но все ж отец решил приготовленье
Горячей ванны для него, - и вот
Ее берет он только в уверенье,
Что боль иная сердце не гнетет.
О Джирафоне, что твое леченье!
Любовное страданье не пройдет,
И разве тут твоя поможет ванна,
Когда глубоко в сердце скрыта рапа!
CLX
Довольно же. И после омовенья
Изрядно грустно день проводит он.
Два, три, четыре дня - одни мученья.
Минутного он отдыха лишен,
Все позабыв былые упоенья,
В задумчивости мрачной погружен.
Но мысль о той его не покидает,
По ком и дни, и ночи он страдает.
CLXI
Отец, и мать, и все дела на свете,
Все - все равно, ничем не занят ум,
И мысли нет ни об одном предмете,
Вся жизнь кругом - какой-то праздный шум.
Но лишь одна бессменно на примете
У скованных, порабощенных дум,
В одну лишь верит, лишь одной боится, -
И ею создана его темница.
CLXII
Когда бы в страстном, пламенном горенье -
Не зная где - он мог ее сыскать,
Весь исстрадавшись, принял он решенье
Того предела уж не покидать.
И лишь в одном он ведал утешенье -
Чтоб без помехи плакать, и вздыхать,
И тихо вспоминать о том, что было,
Что с милою его соединило.
CLXIII
И Африко столь горю предавался,
Что с каждым часом более страдал.
Он обессилен был, он задыхался, -
Без отдыха недуг его терзал.
Он жизни против воли подчинялся:
Цепями так Амур его сжигал,
Что он почти от пищи отказался,
День ото дня слабел и истощался.
CLXIV
Уже с лица красивого сокрылся
Румянец юный, дальше - все бледней
И все худей бедняга становился,
Стал острым взгляд ввалившихся очей.
И так он от печали изменился,
Что юношу еще недавних дней
Едва напоминал теперь влюбленный,
Безжалостным пыланьем опаленный.
CLXV
Отец не мог бы выразить словами,
Как мучился душою за него.
И часто ободрял его речами
Такими: "Сын мой, молви, отчего
Страдаешь ты? Клянусь тебе богами:
Узнав причину горя твоего,
Все сделаю, хоть из последней силы,
Чтоб дать тебе, чего ты хочешь, милый.
CLXVI
Коль силою нельзя предмет томлений
Твоих достать иль разумом людским,
Подумаем: есть способ, без сомнений,
Мысль отогнать, которой ты томим,
Чтоб больше ты не знал таких мучений
И был, как прежде, цел и невредим.
Не дать тебе совета - быть не может,
Сыночек мой, - иль век мой даром прожит?"
CLXVII
И матушка частенько вопрошала,
Чем он, любимый, столько угнетен,
Что жизнь его такою горькой стала,
И так уныл, и так расстроен он.
"Сыночек, - говорит, - мне в душу пала
Твоя тоска, и сердце рвется вон
С отчаянья: не видеть не могу же,
Что с каждым днем тебе все хуже, хуже".
CLXVIII
Им Африко в ответ - не что иное,
Как только, что худого ничего;
Не знает, дескать, сам, что с ним такое.
А то - чтобы оставили его
В покое: голова иль что другое
Побаливает - только и всего.
И от того не раз его лечили,
Да все болезнь не ту в нем находили.
CLXIX {30}
И в этой жизни тяжкой изнывая,
Однажды Африко печальный пас
Свои стада и, взоры подымая
Рассеянно, бродил за часом час,
Все о своей любезной размышляя,
Из-за которой таял он и гас.
И вот увидел он источник ясный,
Светившийся светлей звезды прекрасной.
CLXX
Деревьями густыми окруженный,
Местами сенью веток затемнен
Он был. Полюбовался им влюбленный,
Сел у корней; склонился грустно он,
Раздумьем о злосчастье сокрушенный,
К какому был любовью приведен.
В воде себя узнав, он поразился,
Как мрачен вид его, как изменился.
CLXXI
И вот, к себе исполнен состраданья,
Сраженный переменою своей,
Не в силах он удерживать рыданья,
Все горше плачет он, все горячей
И день злосчастный первого свиданья
Уже проклясть готов душою всей.
"Ах, - молвит, - за какие прегрешепья
Влачу я жизнь, не зная утешенья!"
CLXXII
И, опираясь на руку щекою,
А на колено локоть положив,
Он говорил и слезы лил рекою:
"О злая жизнь моя, пока я жив!
Так этою отягчена тоскою,
Пускай растает, словно снег в разлив.
А я, как хворост на огне, сгораю,
И нет спасенья мне, нет мукам - краю.
CLXXIII
Уйти от страсти к девушке жестокой,
Пленившей сердце мне, я не силен, -
Чтоб не желать ее с тоской глубокой
Всего превыше. Вижу - заключен
В столь крепкие оковы, одинокий,
Что день и ночь пылать я обречен
В огне недвижно: выйти нет надежды,
Коль смерть не поспешит закрыть мне
вежды".
CLXXIV
Потом, любуясь, он глядел на стадо:
Резвилися коровки и бычки,
Он видел - целовались; всем отрада
Была в любви, не ведавшей тоски.
Он слушал птиц; полны живого склада,
Звучали их любовные стишки,
И весело пичужка за пичужкой,
Влюбленные, порхали друг за дружкой,
CLXXV
Любуясь, Африко грустил без меры:
"Счастливые созданья, вы верней,
Вы более меня друзья Венеры,
И как вы радостней в любви своей,
В усладах тех, каким не знал я веры!
И как должны хвалить вы горячей
Амура за любовь, за упоенье,
Что вам дано сполна - и в разделенье!
CLXXVI
Вы стройно песни радости поете,
Порхаете, беспечны и легки,
А плачу я, в страданьях и заботе
И день, и ночь, изнывший от тоски;
Исход я вижу в смертной лишь дремоте,
Свободы жду от гробовой доски,
Отрады, хоть малейшей, ждать не смею
От завладевшей волею моею".
CLXXVII
И тут, вздохнув глубоко и умильно,
Расплакался так горько мальчик мой,
И слезы полились так изобильно,
Что щеки, грудь казалися рекой,
Струями слез омоченные сильно, -
Так злостной был охвачен он тоской.
И к светлому склонившись отраженью,
Беседовал он с собственною тенью.
CLXXVIII
И с нею потуживши над собою,
Слезами переполнивши поток,
Сменяя долго мысль одну другою,
Он несколько сдержать рыданья мог
При мысли, поманившей дух к покою,
Открывшей в сердце тихий уголок,
Напомнившей о сладком упованье:
Венера ведь дала обетованье.
CLXXIX
Но видя - не приходит исполненье,
А между тем он до того дошел,
Что чувствует уж смерти приближенье,
Сказал: "Венера бед моих и зол
Ведь и не помнит; зреть ли ей томленье,
Которым смертный рок меня борол?"
Почтить богиню жертвоприношеньем
Решает он - как напоминовеньем.
CLXXX
Он на ноги встает, идет он живо
Туда, где неба не закрыт простор,
Умелою рукою взял огниво,
Разводит видный, блещущий костер.
И целую поленницу, красиво
Срубив ее, над пламенем простер.
Потом овечку, что глазам отрада -
Тучна была, - он быстро взял из стада.
CLXXXI
И, взяв ее, к огню подвел; сначала
Между колен своих установил;
Потом, как дело знающий немало,
Ее он прямо в горло поразил
И кровью, что по капле истекала,
Он окропил огонь; и разделил
Овечку на две части, и руками
Поспешными их возложил на пламя.
CLXXXII
Одну за Меизолу он возлагает,
Другую - за себя, чтобы узнать,
Не чудо ли сейчас же воссияет;
Во благо, в зло ль - ее лишь увидать,
Всю па пего надежду возлагает.
Он уповает, должен уповать!
И на колени он к земле склонился,
В таких словах к Венере обратился:
CLXXXIII {31}
"Богиня, что над небом и землею
Всех выше властью мощною своей,
Краса-Венера - сын Амур с тобою
Сражает души и сердца людей,-
Бегу к тебе с сердечною мольбою,
О, не отвергни же мольбы моей,
Благослови - и счастье мне содеешь
Ты, что сердцами всех живых владеешь!
CLXXXIV
О, знаешь ты, с готовностью какою
Стрелу Амура принял в сердце я
В день, как узрел Диану пред собою
С толпою нимф изящной у ручья,
Тогда же; как страданьем и тоскою
Отозвалась в груди стрела твоя
По девушке стыдливой, столь прекрасной,
Что лик ее в душе остался страстной,
CLXXXV
А после - что я вынес за терзанья,
Приятые покорно за нее,
Что за томленья, что за воздыханья,-
Нх видит ясно веденье твое!
И как Фортуна все мои желанья
Презрела, отравив мне бытие, -
Свидетели леса: объятый ими,
Я их наполнил воплями моими.
CLXXXVI
Еще - лицо мое изобличает
Вполне, что сталось с жизнию моей,
Как безысходно в пламени сгорает,
Как скоро смерть конец положит ей;
От всех твоих обид она спасает,
Коль с помощью не поспешишь своей.
И если не пошлешь целенья боли,
От смерти жду конца моей неволи.
CLXXXVII
Ты полагала первое начало
Моим терзаниям, когда, с сынком
Родным явясь в виденье, мне сказала,
Чтоб смело к цели шел своим путем,
И, молвив так - ты знаешь,- обещала
Невдолге увенчать любовь концом
Благим. Потом я, раненый, покинут
На ложе мукам, что досель не минут.
CLXXXVIII
И вот - твоим я словом обнадежен,
Всю душу предал ей - любви моей:
Мне твой завет - я верил - непреложен.
И раз ее нашел, увиден ей,
Но вмиг ее сомненьем уничтожен:
Дика, жестока, ринулась быстрей
Стрелы прочь от меня - стрелы летучей,
Из лука пущенной рукой могучей.
CLXXXIX
Я не нашел молений и прельщений,
Чтоб хоть взглянула бы издалека;
Ничто ей, видно, не было презренней,
Чем жизнь моя. Как пес борзой, легка,
Поняв, что из последних напряжений
Бегу за нею,- вдруг, дерзка, дика,
Вмиг обернулась, на меня взглянула
И крепкою рукой копье метнула.
СХС
Тогда - богиня, видишь ты, - разящий
Удар бы этот мне смертелен был,
Когда бы ствол, передо мной стоящий,
Собой удара не остановил.
И скрылась в горы. Я в тревоге вящей
Покинут, одурачен и уныл.
Ее не видел больше. Все ищу я,
С тех пор один стеная и тоскуя.
CXCI
Тебе, богиня, всеми я мольбами
Молю, доступными сынам земли:
Поникнуть милосердными очами
На жизнь страдальную благоволи
И сына милого с его стрелами
Скорее в сердце Мензолы пошли,
Чтоб и она страдала и горела
Любовным пламенем, как я, всецело.
CXCII
А если нет на то благоволенья,
Молю, когда достигнет жизнь моя
Предела, пусть замедлятся мгновенья
Последние земного бытия:
Да видит смерть мою, ее томленья
Возлюбленная милая моя;
Хоть не была б ей смерть моя утехой,
Как жизнь теперь стоит одной помехой".
CXCIII {32}
Речь Африко едва остановилась,
Как он увидел, на костер дивясь:
Малейшая в нем головня светилась,
Овца в огне внезапно поднялась -
И часть одна с другой соединилась -
И ожила, и, не воспламенясь,
С блеяньем громким прямо постояла,
И загорелась, и в огонь упала.
CXCIV
Так чудо разогнало все сомненья,
И Африко не мог не зарыдать;
Венера, понял он, его моленья
Благоволила ласково принять,
Что возносил он, полн благоговенья.
Он стал ей благодарность воссылать,
Увидя в чуде том знаменованье,
Что кончиться должно его страданье.
CXCV
И так как уж почти что закатился
Лик солнечный, чуть видный над землей,
Все стадо он собрать поторопился
И тотчас же погнал его домой.
Он даже весь в лице переменился,
Повеселел. Пришел под кров родной -
Тут и отец, и мать его встречают,
И лица их от радости сияют.
CXCVI
Когда же небо звезды осияли
И ночь пришла, тогда они втроем
Поужинали вместе, поболтали
О всяких новостях, о том, о сем;
К тому душа и сердце но лежали
У Африко: скучал он их житьем.
И вот пошел он спать уединенный,
Надеждой, новой думой увлеченный.
CXCVII
Но прежде чем хоть бы на миг забылся
Иль вспомнил бы, что есть на свете сон,
Раз тысячу, скажу, поворотился
В своей постели с боку на бок он.
И ясно, что всем сердцем он стремился
Лишь к пей, которой был так истомлен.
Но все же хоть в надежде укреплялся,
Меж да и нет невольно колебался.
CXCVIII
Все ж наконец под утро соп усталый
Влюбленному неслышно взор сковал.
Спал на спине он тихо, как бывало.
Венерин образ тут ему предстал,
А на руках - Амур, младенец малый,
И луком, и стрелами угрожал.
Тогда богиня - так ему приснилось -
Ему такою речью провещилась;
CXCIX
"Я принимаю жертвоприношенье
И речь, какою ты меня молил,
И в полное за них вознагражденье
Получишь все, чего себе просил.
И будь отныне в крепком убежденье:
Отказа в помощи всех наших сил
Тебе не будет: я и сын с тобою;
Совет мой чти; ко благу все устрою.
СС
Добудь себе наряд обыкновенный
Для девушек, совсем как их шитье,
Широкий, длинный до ног непременно.
Достав себе лук, стрелы и копье,
Иди простою нимфою смиренной
На поиски - и ты найдешь ее.
Тебя за нимфу примут, выйдет дело,
Ты только с ними будь открыто, смело.
CCI
И как увидишь Мензолу, беседой
С ней о вещах священных начинай,
Божественных, - приятно проповедуй,
А между тем себя не забывай.
Тому, что знаешь сам, на деле следуй,
И только, сын мой, сердцу помогай -
Оно научит всем речам учтивым
И для нее приятным и красивым.
CCII
И только лишь денек твой прояснится,
Увидишь - и тогда откройся ей.
Она, как птичка, лесом устремится
От соколиных яростных когтей.
Но сделай - пусть не так тебя боится:
Ведь побежит, так побежит быстрей,
Чем схватишь ты ее; не сомневайся;
Слукавив, своего уж добивайся.
CCIII
Насилия но бойся: так поранит
Ее мой сын, что из твоих когтей
Уж не уйдет; получишь все, что манит,
И в полноте, по воле ты своей.
Пусть мой совет тебе законом станет -
И совершишь, и овладеешь ей".
Рекла - исчезла. День уж загорелся.
И Африко вскочил и вмиг оделся.
CCIV
И понял он видение Веперы
Глубоко - и возрадовался он,
И этот план пленил его без меры.
Тут пламень в сердце так был разожжен,
Что весь пылал он, полон крепкой веры:
Ведь уж теперь возьмет ее в полон.
Обдумывать он начал предприятье;
Все дело в том: как раздобыть бы платье?
CCV
И вспомнил, поразмыслив, что хранится
У матери красивейший наряд -
Она в него лишь изредка рядится, -
И молвил он себе: "Вот был бы клад,
Когда б его добыть!" Лишь отлучится
Мать из дому - и будет он богат.
В потайном месте так он платье спрячет,
Что после взять - уж ничего не значит.
CCVI
И тут судьба явилась благосклонной
И доброю к нему. Едва погас
И бледный лик луны в лазури сонной,
И звездный свет, и дня был близок час,
Как Джирафоне встал и, побужденный
Работой спешной, вышел вон как раз,
Нимало не замедля. Вся забота,
Пошла вослед старушка за ворота.
CCVII
Тут не был Африко ленив на дело.
Увидевши, что в доме - никого,
Туда, где платье, поспешил он смело
И скоро без труда сыскал его.
Едва задумал, как уж все поспело.
Никем не зрим, скрывая торжество,
Добычу из дому он снес далеко,
В чужое место, и укрыл до срока.
CCVIII
Потом, когда домой он торопился,
Для дела все казалось под рукой.
А потому он в тот же день стремился
За Мензолой; но, как вошел домой,
Взял лук он, что за выделку ценился,
Со стрелами колчан красивый свой
И всякими вещами запасался.
Так день прошел, другой уж начинался.
CCIX {33}
Уж Феба кони быстрые примчали
Сменить зарю на блещущий восток;
Уже вершины желтые сияли,
И отблеск розовый на запад лег;
Местами долы лишь в тени лежали, -
Как Африко вскочил и со всех ног
С колчаном, с луком из дому помчался.
"Я на охоту", - матери сказался.
ССХ
Пошел к вчерашнему он месту, вынул
Поспешно платье матери своей;
И там с себя свои одежды скинул,
В него переоделся поскорей;
Подпоясаться стеблем не преминул,
Чтоб двигаться свободней и ловчей.
Ему Венера, верно, помогала
В убранстве: так оно ему пристало!
ССХI
А спутанные волосы спадали
Не слишком величавою волной,
Но нитью золотой вдруг отливали
И, русые, пленяли красотой.
Но хоть еще недавние печали
На бледном лике след являли свой,
Однако оттого-то поневоле
Он женственным еще казался боле.
CCXII
Преображенный с ловкостью такою,
Он с правой стороны колчан надел,
Взял в руки лук с легчайшею стрелою
И на себя немного поглядел.
Себе он показался не собою:
Он не мужчиной - женщиной смотрел.
Со стороны на эту бы картину
Кто глянул - не признал бы за мужчину.
CCXIII
Затем свои одежды положил он
Туда, откуда женские достал,
И путь ко фьезоланским устремил он
Горам, но шагу уж не прибавлял,
И там зверей немало застрелил он,
А уж потом себя и не скрывал.
Но лишь па высшую вершину вышел
Из трех - оттуда сильный шум услышал.
CCXIV
И Африко взглянул, откуда крики,-
Нимф несколько увидел; впереди
Бегут - стреляют; слышен вопль великий:
"Стой, стой на месте! Зверя подожди!"
Стоит, глядит - кабан несется дикий,
В нем стрелы, как щетина, позади,
И со спины кровь красная стекает.
Лук Африко всей силой напрягает -
CCXV
И прямо в грудь он кабана стрелою
Разит - и сердце та прошла насквозь,
Вся толща кожи не спасла собою;
Ступил он шаг - и сил уж не нашлось,
Он пал, сраженный насмерть раной злою.
Венере и Амуру привелось
Так пожелать, чтоб Мензола глядела,
Как было с кабаном лихое дело.
CCXVI
И нимф толпа сейчас туда сбежалась,
Все думали, что Африко - своя.
И Мензола со всеми оказалась;
Беседой занялась своя семья.
Тогда она им рассказать старалась:
"Его паденье видела ведь я.
Удара в жизнь я краше не видала,
Чем вот она, явившись, показала".
CCXVII
Как сердце Африко в груди взыграло
До глубины - с такою похвалой
Из уст ее! И тут же горько стало:
Молчать, когда она - перед тобой;
Но уж одно-то твердо сердце знало:
Удар любви отдался в ней самой.
Хоть ничего не знай, тут ясно было:
Мгновенье роковое наступило.
CCXVIII
Но, верно, страх сильней всего иного
Перед оружьем дев его сдержал.
А поосвоившись, за словом слово,
В беседу нимф и он уже вступал.
О всем событии судил толково,
О кабане, что мертвый тут лежал,
И как его нашли, и как стреляли,
И как в него вдогонку попадали.
CCXIX
Сказала Мензола: "Будь тут Диана,
Что за подарок поднесли б мы ей!"
Услышать было Африко желанно,
Что далеко Диана: тем вольней.
Но, побеседовав еще пространно
О чудном звере, меж иных затей,
Вот, цель устроив, занялись стрельбою
И состязались в ней между собою.
ССХХ
И все еще ловчились тут немало -
То лук звенит, то прожужжит копье.
Вот Мензола копье рукою сжала -
Всех ближе в цель попало острие.
Тому дивится Африко немало;
Взял тотчас лук - и где копье ее,
В то место и его стрела вонзилась
И к цели ближе всех с ним очутилась.
CCXXI
Как мастерит Амур, когда захочет
Кого-нибудь в другого вдруг влюбить,
В тот день свой разум тонкий тоньше точит;
Чтобы к концу событье торопить,
Не словом - делом он его упрочит.
Так и в тот день сумел он совершить,
Что Африко и Мензола сумели
Вдвоем стрелой попасть всех ближе к цели.
ССХХII
И вот уж Мензоле все больше мило,
Что хвалят постоянно их двоих,
И вот уже душою полюбила,
И каждый миг сближает слаще их.
И сладко Африко, и взоров сила
Вольна - с нее не сводит он своих.
Она что скажет - он уж подтверждает,
Она ему все тем: же отвечает.
CCXXIII
Но вот они стрельбой поутомились
И начали скучать своей игрой.
Тогда оттуда прочь они пустились
И тут же недалеко всей толпой
Пришли к пещере, там остановились.
Одна из нимф огонь несла с собой.
И печь они кабанье мясо стали
С другой дичиною, что настреляли.
CCXXIV {34}
Уж солнце треть дороги совершило
В своем течении, когда привал
Всех нимф собрал. И тень их осенила:
Огромный лавр ее на них бросал.
Жаркое на широком камне было
Положено. Приправы заменял
Хлеб из каштанов, как тогда водилось:
Зерна еще для хлеба не родилось.
CCXXV
А пили воду с медом отварную
И с травами - то было их вино -
Из деревянных чаш и вкруговую;
В средине жбан - из дерева равно.
И круг широкий нимф толпу живую
Сомкнул у камня. Было суждено,
Чтоб Африко и Мензола друг с другом
Сидели рядом, сомкнутые кругом.
CCXXVI
Пришел конец живому угощенью,
Из-за стола тут нимфы поднялись
И по горе, предавшись нежно пенью -
Где две, где три, четыре,- разбрелись
Туда, сюда, смотря по настроенью.
Влюбленные и тут не разошлись:
С тремя другими нимфами отлогой
С холма пошли ко Фьезоле дорогой.
CCXXVII
Как мы сказали, Мензолу пленило
Все в Африко" глубоко, торжество
В стрельбе искусной, пламенная сила
Сближения и речь - нежней всего,
Как жизнь, она его уже любила,
Без нагляденья глядя на него.
Но никому и в мысль не западало,
Чтоб их любовь запретная сжигала.
CCXXVIII
Она чистосердечно полагала,
Что это нимфа из соседних гор.
Мужчину не напоминал нимало
Ни бледный лик его, ни томный взор.
Узнай лишь то она, чего не знала,
Любезной не была б, как до сих пор
И как с другими,- предала б отмщеныо,
Бесчестью, истязанью, поношенью.
CCXXIX
Не нужно говорить - уж говорилось, -
Как Африко был в Мензолу влюблен.
Но шел он с ней, в груди его таилось
Такое пламя, был он так зажжен,
Что таял, словно воск, а сердце билось.
Он в созерцанье милой углублен;
Прикосновенье, слово - все учтиво,
И замирает в нем душа стыдливо.
ССХХХ
Он говорил себе: "Но что со мною?
Что мне сказать себе? Что предпринять?
Мое желанье только ей открою -
Страшусь ее, обидев, потерять:
Любовь сменится ненавистью злою,
И все начнут меня, как зверя, гнать.
А не решусь я нынче ей открыться -
Такому случаю не воротиться.
CCXXXI
Когда б ушли дорогою своею
Вот эти нимфы и остался б я
В уединенье с Мензолой моею,
Мне было б легче, больше не тая,
Сказать, кто я, открыться перед нею,
И вздумай побежать - уж власть моя
Схватить ее умело, чтоб покинуть
Меня уж не могла или отринуть.
CCXXXII
Но нынче уж онп, я полагаю,
Ни на минуту не покинут нас;
И если медлить, ввек не наверстаю
Всех тех удач, что мне даны сейчас.
Нет, сделать все, что в силах,- так решаю;
Замедлить - потеряю все зараз".
Ее схватить он весь уже рванулся,
Но удержался, милой не коснулся.
ССХХХIII
"О, научи, о, помоги, Венера,
О, дай сейчас мне благостный совет!
...
