Шарлотта Бронте. Шерли
страница №2
... готов был грызтьудила, когда узда слишком натягивалась.
Нельзя было и ожидать, чтобы Мур в подобном положении беспокоился о
том, как бы интересы его карьеры не нанесли ущерба другим. Он не был здешним
уроженцем или хотя бы старожилом и не жалел тех, кого своими нововведениями
обрекал на нужду; он не задумывался над тем, где добудут кусок хлеба
рабочие, лишенные заработка на его фабрике, но в своем равнодушии ничем не
отличался от множества других предпринимателей, от которых голодавшие
бедняки Йоркшира имели больше оснований требовать сочувствия.
Время, о котором я пишу, было одной из самых тяжелых эпох в истории
Великобритании, в особенности для ее северных областей. Война была в
разгаре, и в нее была ввергнута вся Европа. Затянувшиеся военные действия
если и не окончательно истощили Англию, то в достаточной мере обессилили ее,
народ устал и требовал мира на любых условиях. В глазах многих людей такие
понятия, как честь нации, утратили всякий смысл, потому что зрение их было
притуплено голодом и за кусок хлеба они продали бы свое первородство.
"Указ о контрблокаде", которым Англия ответила на миланский и
берлинский декреты Наполеона, запрещавший нейтральным государствам торговать
с Францией, оскорбив Америку, лишил йоркширских фабрикантов шерсти основного
рынка сбыта и привел их на грань банкротства. На мелких иностранных рынках,
заваленных товарами, был полный застой; на складах Бразилии, Португалии,
Королевства Обеих Сицилии скопилось товаров на два-три года вперед. В это
трудное время ткацкие фабрики на севере стали применять вновь изобретенные
машины, вытеснявшие ручной труд; тысячи рабочих очутились на улице без
заработка. Вдобавок год выдался неурожайный. Бедствие достигло своего
предела. Мера терпения исстрадавшегося народа была переполнена, вспыхивали
бунты. Казалось, на севере, в гористых графствах, слышался смутный гул
подземных ударов, предвещавший общественные потрясения. Но в те дни, как и
всегда в подобных случаях, мало кто понимал всю серьезность положения.
Вспыхивал ли голодный бунт, горела ли фабрика, подожженная бунтовщиками,
подвергался ли разгрому дом фабриканта, когда его имущество выбрасывалось на
улицу, а сам он ради спасения жизни бежал, забрав семью, - местные власти
откликались на эти события неохотно, да и не всегда: зачинщика иногда
обнаруживали, но чаще он ускользал, сообщения о происшествии попадали в
газеты, и на том дело кончалось. А бедняки, единственным достоянием которых
был труд, лишившись работы, а следовательно, заработка и куска хлеба,
продолжали влачить жалкое существование; это было неизбежно: нельзя было ни
прекратить изобретательство, ни остановить прогресс науки. Войну тоже
невозможно было прекратить, и облегчения ждать было неоткуда; обездоленным
ничего другого не оставалось, как смириться со своей участью - испить до дна
чашу горя.
Нужда порождает ненависть; обездоленные возненавидели машины, которые,
как они думали, отняли у них хлеб; они возненавидели фабрики, где стояли эти
машины; они возненавидели владельцев этих фабрик. В приходе Брайерфилд, о
котором мы повествуем, предметом особой ненависти была фабрика Мура; самым
ненавистным среди фабрикантов был Жерар Мур, полуиностранец и ярый сторонник
прогресса. И, пожалуй, ему, человеку своеобразного склада, даже нравилось
возбуждать к себе всеобщую ненависть, в особенности если он верил, что дело,
за которое его ненавидят, - правое дело и выгодно для него; вот и сегодня
ночью он в возбужденном, даже воинственном настроении поджидал прибытия
фургонов с машинами; возможно, и Мелоун был для него сегодня нежелательным
гостем; любя мрачное безмолвие и уединение, - пусть даже не безопасное, - он
охотнее провел бы этот вечер в одиночестве; его ружье с успехом заменило бы
ему любое общество; журчанье полноводного ручья, доносившееся снизу, звучало
для его слуха приятнее человеческого голоса.
x x x
Несколько минут Мур молча наблюдал за священником-ирландцем, без
стеснения расправляющимся с его пуншем; внезапно странное выражение его
серых задумчивых глаз изменилось, словно что-то другое привлекло его
внимание.
- Шш! - произнес он и поднял руку, когда Мелоун неосторожно звякнул
бокалом. С минуту он прислушивался, затем встал, надел шляпу и вышел из
конторы.
Вечер был темен, тих и недвижен; слышно было только, как стремительно
мчится ручей, вздувшийся от дождя; в глубокой тишине казалось, что это
большая река. Однако слух Мура уловил в отдалении и другие звуки -
прерывистый стук тяжелых колес по каменистой дороге. Он вернулся в контору,
зажег фонарь и, подойдя к воротам фабричного двора, отпер их. Показались
громадные фургоны: слышно было, как тяжелые копыта ломовых лошадей шлепают
по слякоти. Мур крикнул в темноту:
- Эй, Джо! Все в порядке?
Ответа не последовало, но, быть может, Джо Скотт был еще далеко и не
расслышал его голоса.
- Все в порядке, я спрашиваю? - повторил Мур, когда могучая голова
первой лошади чуть не коснулась его плеча.
Кто-то спрыгнул с переднего фургона; чей-то голос громко крикнул:
- Все в порядке, дьявол проклятый! Мы их переломали!
В темноте раздался быстро удаляющийся топот. Брошенные фургоны застыли
на месте.
- Джо Скотт! - Никакого ответа. - Мергатройд! Пигхилс! Сайкс! -
Молчание. Мур поднял свой фонарь: фургоны были пусты - ни людей, ни машин.
Мур дорожил этими машинами. На их покупку он истратил последние деньги.
От них зависели важнейшие операции с сукнами; но где же машины?
В ушах у него звенели слова: "Мы их переломали". Но как воспринял он
известие о катастрофе? Свет фонаря падал на его лицо, и на нем, как ни
странно, проступила улыбка - улыбка, которая появляется у человека волевого
в те минуты, когда надо собрать все силы, призвать все свое мужество, чтобы
выдержать испытание и не дать воле сломиться. С минуту он постоял на месте,
раздумывая, что ему теперь делать, потом поставил фонарь на землю, скрестил
руки на груди и задумчиво опустил глаза.
Одна из лошадей нетерпеливо била копытом. Мур поднял глаза и заметил,
что на упряжи что-то белеет; поднеся фонарь поближе, он увидел сложенный
листок бумаги - записку; он развернул ее, адреса не было, но письмо
начиналось обращением: "Дьяволу с фабрики в лощине".
Мы не будем приводить это послание в том виде, как оно было написано,
со всеми его ошибками, но стояло там примерно следующее:
"Обломки твоих проклятых машин валяются на Стилброской пустоши, а твои
люди, связанные по рукам и ногам, брошены в канаву у дороги. Пусть это
послужит тебе предостережением от голодных, которые, покончив с этим делом,
вернутся домой, где их ждут такие же голодные жены и дети. А если попробуешь
завести новые машины или будешь стоять на своем, ты о нас еще услышишь.
Берегись!"
- Услышу о вас? Да, я о вас услышу, но и вы обо мне услышите. Я сейчас
же поговорю с ними. Вы еще обо мне услышите!
Мур завел фургоны во двор и поспешил к домику; там он открыл дверь и
торопливо, но спокойно сказал несколько слов двум женщинам, выбежавшим ему
навстречу в прихожую. Одну из них, очень взволнованную, он постарался
успокоить, осторожно рассказав ей о происшедшем, а другой приказал: "Вот вам
ключ, Сара, бегите на фабрику и ударьте изо всех сил в колокол. Потом
помогите мне зажечь все фонари".
Вернувшись к лошадям, Мур поспешно распряг их, завел в конюшню и задал
им корму. По временам он останавливался, как бы прислушиваясь к ударам
колокола, - не привычно размеренным, но громким и тревожным. В ночной тишине
далеко вокруг разносился его гул, необычный для столь позднего часа;
посетители, сидевшие на кухне трактира, всполошились, услыхав его. "Видно,
на фабрике Мура что-то стряслось", - решили они и, захватив с собой фонари,
поспешили всей компанией на фабрику. Едва эти люди со своими мигающими
фонарями ввалились всей гурьбой во двор, как послышался цокот копыт, и
сухопарый человечек в широкополой шляпе, сидя очень прямо на своей маленькой
косматой лошадке, въехал вслед за ними бойкой рысцой в сопровождении
"адъютанта" на коне покрупнее.
Тем временем Мур оседлал верховую лошадь и с помощью служанки Сары
осветил всю фабрику. На дворе теперь стало светло, как днем, и можно было не
опасаться никакой суматохи из-за темноты. Вскоре со двора донесся неясный
гул многих голосов. Из конторы вышел Мелоун, предварительно обдав голову и
лицо холодной водой из кувшина, - эта благоразумная мера и внезапный испуг
прояснили его мозг, слегка затуманенный щедрыми возлияниями. Он остановился
на пороге конторы, отвечая наобум на вопросы, сыпавшиеся со всех сторон;
шляпа его была сдвинута на затылок, в правом кулаке он сжимал палку. Следом
за ним вышел и Мур, к которому тотчас же направил свою лошадку человечек в
широкополой шляпе.
- Что вам нужно, Мур? Я так и знал, что нынче ночью мы вам понадобимся,
- мы с этим воякой, - он ласково потрепал лошадку по загривку, - да и Том на
боевом коне. Как услышал я звон, уж не мог усидеть на месте и оставил Болтби
заканчивать свой ужин в одиночестве. Но где же враг? Я что-то не вижу ни
масок, ни вымазанных сажей физиономий{31}, да и окна все целы. На вас
нападали, или вы только ждете этого?
- Вовсе нет! Никто не нападал, и ничего я не жду, - невозмутимо ответил
Мур. - Я приказал ударить в колокол потому, что мне нужно кое-кого из
соседей оставить здесь, а самому с двумя-тремя другими поехать на
Стилброскую пустошь.
- Зачем? Встречать фургоны?
- Фургоны прибыли час тому назад.
- Значит, все в порядке. Что же вам еще нужно?
- Они приехали порожними, а Джо Скотт и остальные сброшены в канаву
вместе с машинами. Почитайте это письмецо...
Хелстоун принялся внимательно изучать уже известный нам документ.
- Гм! Они попотчевали вас тем же, чем потчуют и других! Однако
пострадавшие, я полагаю, жаждут избавления. Пустошь - неподходящее место для
ночевки в такое ненастье. Мы с Томом проводим вас, ну, а Мелоун пусть
остается здесь охранять фабрику. Что это с ним? Глаза у него вот-вот
выскочат из орбит.
- Он ел бараньи отбивные.
- Вот как! Питер Огест, будь осторожнее; не ешь больше отбивных. Тебе
поручается этот дом. Почетное поручение!
- А кто-нибудь еще останется со мной?
- Выбирай кого угодно! Ну-с, друзья мои, кто из вас хочет остаться
здесь, а кто не прочь отправиться со мной в Стилбро на помощь несчастным
пострадавшим?
Всего трое вызвались идти; остальные предпочли остаться. Когда Мур
садился на лошадь, мистер Хелстоун шепотом осведомился, не забыл ли он
припрятать отбивные от Мелоуна. Мур утвердительно кивнул, и маленький отряд
двинулся в путь.
ГЛАВА III
Мистер Йорк
Хорошее настроение зависит обычно не только от того, что происходит в
нас самих, но и от всего, что окружает нас, совершается вокруг нас. Я делаю
это банальное замечание потому, что, как мне известно, и Хелстоун и Мур
выехали из ворот фабричного двора во главе маленького отряда в наилучшем
расположении духа. Когда свет фонаря (каждый из пешеходов нес по фонарю)
падал на смуглое лицо Мура, видно было, что оно дышит оживлением, что глаза
его необычно блестят; да и суровые черты мистера Хелстоуна преобразились,
озаренные ликованием. Однако непогожая ночь и опасное предприятие не должны
были бы веселить тех, кто мокнул под дождем и рисковал жизнью. Если бы хоть
один из участников нападения в Стилбро увидел этот отряд, он, конечно, не
отказал бы себе в удовольствии пристрелить Мура или священника из-за угла; и
те это знали, но опасность только воодушевляла их, ибо у людей этих были
стальные нервы и закаленные сердца.
Я и сама знаю, читатель, что священника как пастыря душ человеческих
украшает не воинственность, а миролюбие; я помню, какова его миссия, чье
слово он доносит до нас, по чьим стопам следует; и все же, если ты сам
ненавидишь духовенство, не думай, что и я готова по твоему примеру вступить
на безотрадный, печальный путь отступничества; не думай, что и я присоединю
свой голос к твоим проклятиям, проклятиям, в сущности, мелким и огульным,
или что я разделю твою лютую, но неразумную ненависть к духовным лицам; что
я, подняв глаза и руки к небу вместе с Сапплхью или же крича во всю мощь
своих легких вместе с Барраклу, примусь обличать и клеймить дьявольское
отродье - священника Брайерфилда.
А ведь, в сущности, он был вовсе не дьяволом, а просто человеком, к
несчастью, не понявшим своего призвания: ему следовало бы стать воином, а
обстоятельства сделали его священником. Это был добросовестный, неподкупно
честный, храбрый, крутой в обхождении, строгий человек трезвого и
проницательного ума, с железным характером, лишенный чувства
снисходительности к ближним, суровый, непреклонный в своих пристрастиях, но
достойный, искренний и верный своим убеждениям. Мне кажется, читатель, что
люди не всегда созданы для своей профессии и иному профессия его не
подходит, как платье, сшитое не по мерке, поэтому я и не собираюсь осуждать
Хелстоуна, хоть он и отчаянный вояка по характеру; правда, многие из
прихожан его ненавидели, зато другие души в нем не чаяли, как это всегда
бывает с теми, кто слишком снисходителен к друзьям и нетерпим к врагам, кто
непоколебимо верен своим убеждениям, так же как и своим предубеждениям.
Видя, как Мур и Хелстоун едут рядом, оба в отличном настроении,
объединенные одной целью, можно было бы предположить, что они дружески
беседуют. Ничуть не бывало! Этим двум желчным, суровым людям редко случалось
встретиться без того, чтобы не поспорить. Нередко яблоком раздора им служила
война. Хелстоун был рьяным тори{33}, а Мур - заядлым вигом; во всяком случае
он разделял точку зрения вигов на войну (виги были ее противниками), ибо тут
были затронуты его собственные интересы, а вопросы торговли были
единственным, что его интересовало в британской политике. Он не мог отказать
себе в удовольствии побесить Хелстоуна, высказывая уверенность в
непобедимости Бонапарта, в бессилии Англии и всей Европы тягаться с ним, и
заявил с полнейшим хладнокровием, что сопротивляться ему бесполезно и что
вскоре он разделается с последним противником и станет безраздельным
властителем мира.
Подобного рода суждения обычно выводили Хелстоуна из себя; но,
вспоминая, что Мур чужеземец, выходец из другой страны, что в его жилах
английская кровь испорчена инородной примесью, он крепился, сдерживая
желание отколотить собеседника. Отчасти же его негодование умерялось и тем,
что самоуверенный тон Мура и его постоянная желчность внушали ему известное
уважение.
Путники свернули на дорогу к Стилбро; и тут в лицо им ударил встречный
ветер и захлестали струи дождя. Мур, словно подстрекаемый колючим дождем и
порывами ветра, пустился донимать своего собеседника пуще прежнего.
- Вас все еще радуют известия с Пиренейского полуострова?
- Я вас не совсем понимаю, - хмуро ответил священник.
- Вы все еще верите в вашего Ваала - лорда Веллингтона{34}?
- Что вы хотите этим сказать?
- Вы все еще верите, что этот кумир Англии с деревянным лицом и
каменным сердцем властен ниспослать на французов небесный огонь и истребить
их дотла?
- Да, я верю, что Веллингтон сбросит в море всех маршалов Бонапарта,
стоит ему захотеть.
- Но, дорогой мой сэр, не можете же вы всерьез так думать! Маршалы
Бонапарта - великие полководцы, и ими руководит величайший гений; ваш
Веллингтон ничем не примечательный, самый что ни на есть заурядный военный
педант, а наше невежественное правительство на каждом шагу связывает его и
без того медлительные действия.
- Веллингтон - воплощение британского духа, защитник правого дела,
достойный представитель могучей, решительной, умной и честной нации.
- Под правым делом вы, как видно, подразумеваете не что иное, как
восстановление жалкого Фердинанда{34} на престоле, который он покрыл
позором; достойный представитель честного народа напоминает мне тупого
пастуха на службе у не менее тупого фермера; а им противостоит непобедимый
гений, победоносный титан.
- На законную власть посягает захватчик; скромный, прямодушный,
справедливый народ отважно обороняется против ополчившегося на него
хвастливого, вероломного, себялюбивого и коварного честолюбца. Боже, помоги
правому!
- Бог чаще помогает сильному.
- Что? Неужели же горстка израильтян{34}, стоявших станом на азиатской
стороне Черного моря, которое они перешли, даже не замочив ног, была сильнее
полчищ египетских, расположившихся на африканском берегу? Или их было
больше? Или они оказались лучше снаряжены? Одним словом - были они
могущественнее? Молчите, Мур, а не то вы солжете. Это была жалкая кучка
измученных рабов; на протяжении четырех веков их угнетали тираны; часть этой
и без того небольшой горстки составляли беспомощные женщины и дети, а
грозные военачальники-эфиопы гнали войско египетское вслед за ними в
расступившееся море, и эфиопы эти были сильны и свирепы, как ливийские львы;
у них были колесницы и мечи, а бедные иудейские странники были пешими,
большинству из них оружием служили пастушьи посохи да кирки каменотесов; их
кроткий и великий вождь держал в руках только жезл; но вспомните, Роберт
Мур, - их дело было правое; бог брани был на их стороне, а фараоновым
воинством командовали греховность и падший ангел, - и кто восторжествовал?
Вы сами знаете: "И избавил Господь в день тот Израильтян из рук Египтян, и
увидели сыны Израилевы Египтян мертвыми на берегу моря" и "Пучины покрыли
их; они пошли в глубину, как камень". Десница Господня прославилась силою;
десница твоя, Господи, сразила врага.
- Все это так, только сравниваете вы неправильно: Франция - это
Израиль, Наполеон - Моисей. Пресыщенная Европа с ее одряхлевшими империями и
насквозь прогнившими королевскими династиями - растленный Египет; доблестная
Франция - это двенадцать колен израилевых{35}, а ее энергичный завоеватель -
сам Моисей.
- Не считаю нужным отвечать вам.
Мур продолжал вполголоса, как бы рассуждая сам с собой:
- О да! В Италии он был велик, как Моисей! Только он и смог возродить
народы. Не понимаю, как мог победитель в битве при Лоди{35} согласиться
стать императором - такой нелепый, грубый обман... И почему страна, когда-то
именовавшая себя республикой, снова впала чуть ли не в рабство. За это я
презираю Францию! Если бы Англия продвинулась по пути цивилизации так же
далеко, как Франция, она не повернула бы вспять столь постыдно!
- Словом, вы хотите доказать, что кровавая французская республика все
же лучше этой нелепой французской империи? - грозно спросил Хелстоун.
- Ничего я не хочу доказывать, но у меня есть свое мнение о Франции и
Англии, о революциях, цареубийствах и восстановлении монархии, о священном
праве монархов, за которое вы ратуете в своих проповедях, и о долге
непротивления властям, и о разумности войн...
Но тут рассуждения Мура были прерваны тарахтеньем двуколки, которая,
поравнявшись с ними, внезапно остановилась посреди дороги; Мур и Хелстоун,
увлеченные спором, не заметили ее приближения. Кто-то крикнул:
- Эй, хозяин, фургоны доехали?
- Ты ли это, Джо?
- Он, он самый! - раздался другой голос.
Вооруженные фонарями пешеходы немного отстали от всадников, но в
двуколке мерцал свой фонарь и можно было разглядеть двух ездоков.
- Возвращаю твоего Джо Скотта, правда, в плачевном виде; я нашел на
пустоши его и еще троих. Что ты мне дашь за то, что я доставил его в целости
и сохранности?
- Что же, скажу спасибо. Я готов потерять кого угодно, только не его;
но я как будто узнаю голос мистера Йорка, - это вы?
- Я, я, дружище! Ехал я домой с базара в Стилбро и только добрался до
середины пустоши, а нахлестывал я коня вовсю, теперь, говорят, дороги
небезопасны (спасибо нашим властям), как вдруг слышу - стонет кто-то. Другой
на моем месте поскорее дал бы тягу, а я остановился; чего мне бояться? В
наших краях не найдется никого, кто вздумал бы напасть на меня, а найдись
такой озорник - я тоже не останусь в долгу. Вот я и спрашиваю: "Что-нибудь
стряслось с вами?" - "Еще как стряслось", - отвечает мне голос, словно
из-под земли. "Да говорите толком - в чем дело?" - "Ничего особенного,
только лежим все четверо в канаве", - отвечает мне Джо так спокойно. Я,
конечно, решаю, что все они пьяны, принимаюсь стыдить их, приказываю
вылезать из канавы, а не то, мол, попробуете моего кнута. "Мы бы давно
отсюда выбрались, да у нас ноги связаны". Ну, я мигом спустился в канаву и
перерезал веревки перочинным ножом; Джо захотел поехать со мной, чтобы по
дороге рассказать обо всем, а остальные бегут где-то сзади...
- Ну, спасибо, очень вам благодарен, мистер Йорк!
- Неужели? Не может быть! Но вот подоспели и все остальные. Ба! Там еще
кто-то идет? Бог ты мой, люди с факелами, прямо-таки воинство Гедеона{36}.
Ну, раз и пастырь наш оказался здесь, - добрый вечер, мистер Хелстоун! -
значит, все в порядке.
На приветствие человека в двуколке мистер Хелстоун ответил весьма сухо;
тот продолжал:
- Нас тут собралось одиннадцать сильных мужей. Есть у нас лошади и
колесницы. Попадись нам только эти оборванцы! Уж мы бы их одолели и
прославились бы не хуже Веллингтона, - надеюсь, это сравнение вам по душе,
мистер Хелстоун? А какую пищу дали бы мы газетам и как бы прославили
Брайерфилд! Впрочем, уже и так этому делу должны отвести столбец, а то и
полтора в "Курьере Стилбро".
- Это я вам обещаю, мистер Йорк, я сам напишу статью, - сказал
священник.
- Разумеется! Вот и отлично! И не забудьте позаботиться о том, чтобы
негодяи, которые переломали машины и связали Джо Скотта, были повешены без
отпущения грехов. За такие дела полагается виселица.
- Если бы их судил я, у меня с ними был бы короткий разговор, -
вскричал Мур, - но пусть еще погуляют на свободе - может, сами сломают себе
шею!
- Что? Ты хочешь оставить их в покое? Это серьезно?
- Я хочу сказать, что не буду особенно стараться изловить их. Но если
хоть один повстречается мне на пути...
- Ты его сцапаешь, конечно. Но тебе, видно, хотелось бы, чтобы они
натворили что-нибудь посерьезнее, и тогда уж ты с ними рассчитаешься сполна.
Но пока довольно об этом. Мы уже у дверей моего дома, и надеюсь,
джентльмены, что вы не откажетесь заглянуть ко мне? Вам всем не мешало бы
отдохнуть и перекусить...
Мур и Хелстоун начали было отказываться, но хозяин дома приглашал их
так радушно, ночь была такой ненастной, а окна возвышавшегося перед ними
дома, затянутые легкими муслиновыми занавесками, светились так приветливо,
что они позволили уговорить себя.
Выйдя из двуколки и передав экипаж на попечение слуги, Йорк провел
своих гостей в дом.
Следует заметить, что мистер Йорк любил разнообразить свою речь. То он
говорил с резко выраженным йоркширским акцентом, то на чистейшем английском
языке. Неровность отличала и его обращение с людьми: подчас он был учтив и
приветлив, а подчас груб и суров. По его поведению и манере разговаривать
трудно было бы определить его положение в обществе. Но, быть может,
внутреннее убранство его дома подскажет нам кое-что.
Работникам он предложил пройти на кухню, сказав, что распорядится
угостить их. Мур и Хелстоун вошли в парадный подъезд и очутились в
вестибюле, устланном коврами и увешанном картинами чуть не до самого
потолка. Затем их провели в просторную гостиную, где в камине пылал яркий
огонь. В этой комнате вам сразу становилось веселее на душе, и отрадное
впечатление только усиливалось, когда вы принимались ее рассматривать; она
не была обставлена роскошно, но на всем лежал отпечаток необычайно тонкого
вкуса - вкуса путешественника, ученого и аристократа. Стены были украшены
видами Италии, причем каждая картина представляла собой истинное
произведение искусства; все это были подлинники, и очень ценные: сразу видно
было, что собирал их знаток. Даже при свечах ярко-синее небо, зыбкие дали,
голубой воздух, который, казалось, трепетал между холмами, свежие тона
зелени и прихотливая игра света и теней ласкали глаз; на фоне этих залитых
солнцем пейзажей разыгрывались пасторальные сценки. На диване лежала гитара
к ноты; были в комнате камеи и прелестные миниатюры; на камине стояли вазы в
греческом стиле. В двух изящных книжных шкафах были аккуратно расставлены
книги.
Мистер Йорк попросил гостей садиться; позвонив в колокольчик, он велел
слуге принести вино и позаботиться о том, чтобы на кухне хорошо угостили
работников. Однако священник продолжал стоять; казалось, в этой уютной
комнате ему было не по себе; отказался он и от вина, предложенного хозяином.
- Как вам угодно, - сказал мистер Йорк. - Вам, видно, вспомнились
восточные обычаи, - вы не хотите пить и есть под моим кровом из опасения,
что это обяжет вас к дружбе со мной? Успокойтесь, я не столь щепетилен или
суеверен. Вы можете выпить хоть весь графин или угостить меня бутылкой
лучшего вина из вашего погреба, я все равно буду с вами спорить, где бы мы
ни встретились - в церкви или в суде.
- В этом я ничуть не сомневаюсь, мистер Йорк.
- Мистер Хелстоун, неужели вам в вашем возрасте не тяжело гоняться за
бунтовщиками, да еще в такую непогоду?
- Мне никогда не тяжело выполнять мой долг, а в данном случае мой долг
- истинное удовольствие. Поймать преступников - дело благородное, достойное
самого архиепископа.
- Вас-то оно во всяком случае достойно. Но где же Мелоун? Уж не
навещает ли он больных и страждущих? Или тоже ловит преступников, но в
другом месте?
- Он сторожит фабрику Мура.
- Вот как! Надеюсь, Боб, - Йорк обернулся к Муру, - ты не забыл
оставить ему вина для храбрости? - И, не дожидаясь ответа, быстро продолжал,
по-прежнему обращаясь к Муру, расположившемуся тем временем в старинном
кресле у камина: - А ну вставай, Роберт! Вставай, дружище! Здесь сижу я.
Усаживайся на диван или на любой стул, только не сюда... Это мое место и
больше ничье...
- Почему вы так пристрастны к этому креслу, мистер Йорк? - осведомился
Мур, лениво повинуясь приказанию.
- Мой отец любил его прежде меня - вот тебе и весь сказ. Этот довод
ничуть не хуже доводов мистера Хелстоуна, которые он приводит в оправдание
многих своих взглядов.
- Мур, вы собираетесь уходить? - спросил мистер Хелстоун.
- Нет, Мур еще не собирается, - вернее, я еще не собираюсь отпустить
его: этого скверного малого еще надо отчитать.
- За что, сэр? В чем я провинился?
- На каждом шагу наживаешь себе врагов.
- А мне-то что! Мне безразлично - любят или ненавидят меня ваши
йоркширские болваны!
- То-то и оно! Ты считаешь себя чужим среди нас! Отец твой, тот никогда
бы так не сказал. Что ж, отправляйся обратно в свой Антверпен, где ты
родился и вырос, mauvaise tete*.
______________
* Дурная голова (франц.).
- Mauvaise tete vous-meme; je ne fais que mon devoir: quant a vos
lourdauds de paysans, je m'en moque!*
______________
* Сами вы дурная голова; я только делаю свое дело, а что до ваших
олухов крестьян, плевать мне на них! (франц.)
- En revanche, mon garcon, nos lourdouds de paysans se moqueront de
toi; sois en certain*, - ответил Йорк; он говорил по-французски почти столь
же безукоризненно, как и сам Мур.
______________
* Смотри, дружок, как бы они не наплевали на тебя! (франц.)
- C'est bon! C'est bon! Et puisque cela m'est egal, que mes amis ne
s'en inquietent pas!*
______________
* Ну и отлично. Раз мне самому все равно, то и друзьям нечего
тревожиться! (франц.).
- Tes amis! Ou sont-ils, tes amis?*
______________
* Твои друзья, да где они, твои друзья-то? (франц.).
- Je fais, echo, ou sont-ils? Et je suis fort aise que l'echo seul y
repond. Au diable les amis! Je me souviens encore du moment ou mon pere et
mes oncles Gerard appellerent autour d'eux leurs amis, et, Dieu sait si les
amis se sont empresses d'accourir a secours! Tenez, M. Yorke, ce mot, ami,
m'irrite trop; ne m'en parlez plus*.
______________
* Вот и я говорю, где они? И очень хорошо, что их нет. К черту друзей!
Я еще помню то время, когда отец и дяди Жерары звали друзей на помощь, и
одному Богу известно, поспешили ли откликнуться друзья! Знаете, мистер Йорк,
слово "друг" меня бесит; не говорите мне больше о них (франц.).
- Comme tu voudras*.
______________
* Как хочешь (франц.).
- Мистер Йорк замолчал; пока он сидит, откинувшись на резную спинку
своего дубового кресла с треугольной спинкой, я воспользуюсь возможностью
набросать вам портрет этого йоркширского джентльмена, столь превосходно
говорящего по-французски.
ГЛАВА IV
Мистер Йорк
[Продолжение]
Это был йоркширский джентльмен до мозга костей. Ему было около
пятидесяти пяти лет, но на первый взгляд он казался даже старше - голова у
него была совсем седая. У него был широкий, но невысокий лоб, свежий,
здоровый цвет лица; в его чертах, так же как и в манере говорить, проступала
резкость, свойственная северянам; его лицо типичного англосакса, без единой
норманской черты, нельзя было отнести к разряду изящных, правильных,
породистых. Люди изысканного вкуса нашли бы его грубоватым, проницательные
назвали бы его характерным; тонкие люди сумели бы оценить ярко выраженное
своеобразие, отмечавшее каждый изгиб, каждую морщинку этого сурового,
умного, энергичного лица, и залюбовались бы им. Однако на нем была написана
также и строптивость, высокомерие, насмешливость, - словом, оно показывало,
что этому человеку нелегко приказывать, что он не терпит принуждения. Мистер
Йорк был довольно высокого роста; строимый и подтянутый, он обладал
величественной осанкой. Да, это был джентльмен с головы до пят.
Не легко было мне обрисовать внешность мистера Йорка, а определить его
характер еще труднее. Ты ошибаешься, читатель, если предполагаешь, что я
собираюсь вывести некоего безупречного героя или благодушного пожилого
помещика-филантропа; правда, разговаривая с Муром, Йорк выказал немало
здравого смысла и доброжелательности, но из этого вовсе не следует, что он
всегда обходителен с людьми и справедлив в своих суждениях.
Во-первых, природа не наделила мистера Йорка чувством почтительности -
существенный недостаток, немало вредящий человеку в тех случаях, когда
требуется быть почтительным. Во-вторых, ему было отказано в способности
сопоставлять и сравнивать - недостаток, который лишает человека
снисходительности к себе подобным. В-третьих, природа скудно одарила его
добродушием и склонностью к мечтательности, что лишило его характер мягкости
и просветленности и обесценило в его глазах эти свойства, столь украшающие
наш мир.
Неспособность быть почтительным делала его нетерпимым к сильным мира
сего: ему были отвратительны короли, вельможи и духовенство, династии,
парламенты и правительства, со всеми их деяниями, законами, образом
правления, правами и требованиями; он считал, что от них нет ни проку, ни
радости и человечество ничего не потеряет, если все высокие троны будут
снесены и все высокопоставленные лица при этом погибнут.
Неспособность быть почтительным лишала его также и высшего наслаждения
- восхищаться тем, что прекрасно; иссушило в его душе живительные родники
множества чистых радостей и в корне убило ростки многих удовольствий.
Неверующим его нельзя было назвать, хотя он и не исповедовал какой-либо
определенной веры, но вера его не была исполнена смиренного почитания; он
верил, что есть Бог и высшая справедливость, но без благоговения,
воображения и чувствительности.
Не обладая способностью сравнивать, Йорк часто был непоследователен: он
провозглашал высокие принципы терпимости и снисходительности, а сам тем не
менее питал слепую неприязнь к некоторым слоям общества; он говорил о попах
и о всех им подобных, о лордах и их прихлебателях в грубых, подчас
оскорбительных выражениях, и это вызывало законное возмущение. Он не умел
поставить себя на место тех, кого поносил, не умел найти оправдание их
порокам и заблуждениям в тех искушениях и трудностях, которые их окружали,
не мог вообразить себе, как повлияли бы на него те или иные обстоятельства,
будь он в их положении, и часто высказывал самые жестокие, иногда
бесчеловечные пожелания относительно тех, кого обвинял в жестокости и
бесчеловечности. Если верить его угрозам, он не остановился бы перед самыми
решительными, даже насильственными мерами, чтобы помочь делу Свободы и
Равенства. Равенство! Да, мистер Йорк любил поговорить о равенстве, а ведь,
в сущности, он был большим гордецом. Приветливый со своими рабочими и добрый
с теми, кто стоял ниже него и покорно с этим мирился, он был надменен, как
Вельзевул, с теми, кого свет считал выше него, ибо сам он ни за кем не
признавал превосходства. По природе человек непокорный, он никому не желал
повиноваться; таковы же были его отец и дед, эту же черту унаследовали от
него дети.
Отсутствие добродушия делало его нетерпимым к проявлениям людской
глупости и к некоторым слабостям, которые ему, сильному и умному человеку,
представлялись непростительными; поэтому в своей язвительной насмешливости
он не знал удержу и способен был подчас колоть и колоть своего ближнего, не
замечая, как яростно он нападает, не печалясь о том, как больно ранит.
Что же до отсутствия мечтательности - это вряд ли можно назвать
недостатком: тонкий музыкальный слух, глаз, умеющий видеть цвет и форму,
наделили его хорошим вкусом, а кому нужно воображение? Разве оно не
представляется большинству из нас бесполезным и даже опасным свойством,
чем-то вроде болезни, близкой к безумию, или пагубным пристрастием, а не
высоким даром?
Пожалуй, так думают все, кроме тех, кто наделен воображением или
считает, что наделен им. Послушать их, так выходит, что сердца их были бы
мертвы, если бы живительный ток воображения не омывал их; мир казался бы
тусклым их глазам, если бы это пламя не проясняло их зрения; одиноко было бы
им жить на свете, не будь с ними этого странного спутника. Можно подумать,
что именно воображение дарит радужные надежды весне, тонкое очарование лету,
тихие радости осенней поре и утешение зиме, - чего остальным людям не дано
испытать. Все это, разумеется, не более как самообман. Однако мечтатели
цепляются за свои призрачные иллюзии и не променяют их и на груды золота.
Мистер Йорк сам не обладал поэтическим воображением и считал это
свойство совершенно излишним в других. Художников и музыкантов он еще терпел
и даже поощрял, так как способен был наслаждаться произведениями их
искусства, - понимал прелесть хорошей картины и с удовольствием слушал
хорошую музыку, но скромный поэт, - пусть даже с пламенным сердцем и бурными
страстями, - неспособный стать конторским клерком или биржевиком на товарной
бирже, мог бы влачить свои дни в унижении и умереть с голоду на глазах у
Хайрама Йорка.
В мире множество таких Хайрамов Йорков, и очень хорошо, что истинный
поэт под внешним невозмутимым спокойствием и кротостью скрывает мятежный дух
и проницательный ум; он способен оценивать по достоинству тех, кто смотрит
на него свысока, и понимать, чего стоит та карьера, которую он отверг, за
что навлек на себя их презрение; очень отрадно, что он, понимая язык
великого друга, матери-природы, нашел в слиянии с ней свои радости и легко
обходится без тех, кому он сам мало приятен и кто ему совсем не приятен.
Справедливо и то, что хотя мир и обстоятельства не балуют его, поворачиваясь
к нему нередко своей неприветливой, хмурой стороной, - не потому ли, что он
и сам холодно и безучастно относится к ним? - в душе его царит лучистое
сияние, неугасимый огонь, который согревает и освещает все вокруг него,
тогда как постороннему наблюдателю его жизнь может показаться полярной
зимой, без тепла, без солнца. Истинный поэт вовсе не заслуживает жалости и
сам втихомолку смеется над тем непрошеным утешителем, который принимается
оплакивать его печальную участь. Даже когда поклонники утилитарной
философии{43} утверждают, что ни он, ни его искусство никому не нужны, он
отвечает незадачливым фарисеям столь откровенной насмешкой, столь глубоким,
беспощадным, бичующим презрением, что скорее заслуживает упрека, чем
соболезнования. Обо всем этом, впрочем, мистер Йорк и не думает, а нам
сейчас предстоит заняться мистером Йорком.
Я уже говорила тебе, читатель, о его недостатках, однако можно о нем
сказать и два-три добрых слова: он был одним из самых уважаемых и дельных
людей в Йоркшире; даже недруги вынуждены были его уважать. Бедняки его
любили, он всегда был к ним ласков и добр. С рабочими он обращался
по-отечески заботливо: увольняя своего работника, он старался устроить его
на другое место, а если это не удавалось, то помогал ему переехать с семьей
туда, где было легче получить работу. Следует, впрочем, заметить, что, когда
кому-нибудь из его рабочих случалось проявить непочтительность, Йорк, - как
и многие из тех, кто не терпит над собой принуждения, но отлично умеет
принуждать других, - быстро подавлял бунтарские настроения в самом их
зародыше, искоренял их, как сорную траву, чтобы они не разрослись и не
возникали впредь в его владениях. Да, у него все обстояло благополучно, и
поэтому он считал себя вправе строго осуждать своих менее удачливых соседей,
полагая, что во всех неприятностях виноваты они сами, и неизменно становясь
на сторону рабочего, а не хозяина.
Род Йорка был одним из самых старинных и уважаемых в округе; мистер
Йорк был хотя и не самым богатым, но одним из влиятельнейших людей.
Образование он получил прекрасное; еще юношей, в годы, предшествовавшие
французской революции, он много путешествовал по Европе и хорошо знал
французский и итальянский языки. За свое двухлетнее пребывание в Италии он
собрал коллекцию хороших картин и изящных антикварных вещиц, которые теперь
украшали его дом. При желании он держался как образованный джентльмен
старинного закала. Речь его, когда он хотел понравиться, становилась
занимательной и полной блеска; и если он чаще всего прибегал к родному
йоркширскому диалекту, то делал это по прихоти, предпочитая его более
изысканному способу выражения. "Картавость йоркширца, - утверждал он, -
настолько же приятнее шепелявости лондонского щеголя, насколько рев быка
приятнее писка крысенка".
Мистер Йорк знал всех соседей на много миль кругом, и все знали его, но
настоящих друзей у него почти не было. Будучи сам человеком своеобразного
склада, он не любил людей заурядных. Люди самобытного, необычного склада
любого звания были ему по душе, но благовоспитанный и бесцветный человек,
даже самого высокого положения, вызывал в нем неприязнь. Он охотно проводил
часок-другой в беседе с каким-нибудь смышленым работником или со старой
крестьянкой, умной и острой на язык, но жалел минуты, потраченные на
разговор с учтивым, но ничем не примечательным джентльменом или светской,
элегантной, но легкомысленной дамой. В своих симпатиях и антипатиях он не
знал никакой меры и забывал, что среди тех, кому отказано в своеобразии,
могут попадаться приятные и даже превосходные люди. Иногда, впрочем, он
изменял своему правилу; он чувствовал себя как нельзя лучше среди людей
простых, чистосердечных, не тронутых воспитанием, неразвитых и неспособных
оценить его образованность и ум: с ними он мог позволить себе колкости и
насмешки, не боясь оскорбить их или задеть; да они и не вдумывались в его
слова, не присматривались к его поступкам, не обсуждали его мнений. С ними
он чувствовал себя весьма непринужденно и поэтому предпочитал их общество
всякому другому. Среди них он царил. Они подчинялись его воле слепо и
бездумно, не отдавая себе отчета в его власти над собой; в их безоговорочном
повиновении не было и тени услужливости или подобострастия, поэтому-то их
доверчивость и покорность были удобны ему, как удобны человеку кресло, в
котором он сидит, или пол, по которому он ходит.
Читатель, наверно, уже заметил, что мистер Йорк выказывал некоторое
расположение к Муру; для этой благосклонности имелись свои причины: как это
ни странно, но одной из причин было то, что Мур говорил по-английски с
акцентом, а по-французски безукоризненно правильно и что его смуглое, тонко
очерченное худощавое лицо было отнюдь не йоркширского и вообще не
британского типа. Казалось бы, такое незначительное обстоятельство едва ли
могло повлиять на человека, подобного Йорку; но дело в том, что эти
особенности пробуждали в его душе давние и приятные воспоминания, унося его
вновь к поре юности, к годам путешествий. В Италии, в ее городах и селениях,
Йорк видел лица такого типа, как у Мура; в Париже, в театрах и кафе, он
слышал говор, подобный говору Мура; тогда он был молод, и вот всякий раз,
когда он видел или слышал этого иностранца, ему казалось, что благословенная
пора юности снова вернулась.
Кроме того, он в свое время знавал отца Роберта и вел с ним торговые
дела; это было уже существенной, хотя и нельзя сказать, чтобы приятной
связью между ними: банкротство торгового дома Мура нанесло Йорку некоторый
ущерб.
К тому же он питал уважение к Роберту как к умелому дельцу. Наблюдая за
ним, он все больше убеждался, что Роберт в конце концов тем или иным путем
разбогатеет; ему нравились его решительность, проницательный ум, а возможно,
жесткость характера. К тому же Йорк был одним из опекунов несовершеннолетней
наследницы, на чьей земле была расположена фабрика Мура, и тому часто
приходилось советоваться с ним по всякого рода делам, и это тоже их
сближало.
Что касается Хелстоуна, то между ним и хозяином дома чувствовалась
взаимная неприязнь, вдвойне сильная, ибо она была порождена различием
характеров и житейскими обстоятельствами. Вольнодумец не выносил догматика,
поклонник свободы - страстного приверженца существующего порядка; кроме
того, по слухам, они в былые годы добивались руки одной и той же девушки.
Мистер Йорк в молодости отдавал предпочтение веселым и бойким женщинам:
его пленяли эффектность, живой ум и острый язычок. Однако ни одной из этих
блестящих красавиц он не сделал предложения и вдруг не на шутку влюбился;
его избранница была ничуть не похожа на тех, кому он до сих пор дарил свою
благосклонность; это была девушка с лицом мадонны, ожившее мраморное
изваяние, воплощенная кротость и смирение. Неважно, что она едва отвечала,
когда он к ней обращался; неважно, что она будто не слышала его вздохов, не
видела его нежных взглядов, редко улыбалась его шуткам, не уделяла ему
внимания и не питала уважения; неважно, что она не обладала теми
достоинствами, которые всегда восхищали его в женщине; для него Мэри Кейв
была совершенством, потому что он, по той или иной причине, полюбил ее.
Мистер Хелстоун, в то время младший священник Брайерфилда, тоже любил
Мэри или во всяком случае увлекался ею. Многие пленялись этой девушкой,
прекрасной, как те мраморные ангелы, что украшают гробницы. Однако всем
своим поклонникам она предпочла священника из уважения к его сану; этот сан,
по-видимому, наделил его ореолом, достаточным для того, чтобы она сделала
свой выбор, - тем ореолом, которого мисс Кейв не видела в других своих
поклонниках-коммерсантах. Мистер Хелстоун не питал к Мэри ни всепоглощающей
страсти, подобно мистеру Йорку, ни почтительного благоговения, подобно
большинству ее поклонников. Не в пример другим он видел ее такой, какой она
была на самом деле, и потому ему было нетрудно полностью подчинить себе ее
волю. На его предложение она без колебаний ответила согласием, и они
поженились.
Однако по самой своей природе Хелстоун не мог быть хорошим мужем, в
особенности женщине тихой и мягкой; он полагал, что, если жена молчит, -
значит, ей ничего не надо, ничто ее не беспокоит. Если она на жалуется на
одиночество, - значит, постоянное одиночество ей не в тягость. Если она не
требует к себе внимания, не заявляет, что к тому-то у нее лежит сердце, а к
тому-то не лежит, - значит, у нее нет собственных вкусов и склонностей и ее
мнения можно и не спрашивать; он и не пытался понять, что женщина во многом
не похожа на мужчину; он видел в ней лишь существо иного, скорее всего
низшего порядка. Жена не могла быть ни другом своего мужа, ни тем более его
советчицей или опорой. Два-три года спустя он почти охладел к ней и был
чрезвычайно изумлен, когда в один прекрасный день увидел на супружеском ложе
бездыханным ее прекрасное тело; он почти не замечал, что она таяла, хотя все
кругом давно уже это видели. Утрата, казалось, не потрясла его, хотя - как
знать? - его равнодушие могло быть и напускным, ибо скорбь не легко
исторгала слезы из его глаз.
Его сухие глаза и внешне бесстрастный вид оскорбляли чувства старой
домоправительницы и служанки, - ухаживая за больной, они имели случай лучше
ее супруга узнать, что у их госпожи было доброе и любящее сердце; обряжая
тело усопшей, они усердно сплетничали, вдаваясь во всевозможные подробности
и не жалея прикрас, об истинной и предполагаемой причине ее смерти; словом,
они всячески разжигали друг в друге негодование против сурового маленького
человечка, который занимался делами в соседней комнате, не подозревая о том,
как его осуждают за спиной.
И вот едва бренные останки миссис Хелстоун были преданы земле, как в
округе поползли слухи о том, что ее сгубило тайное страдание. Слухи вскоре
превратились в подробные рассказы о холодности и даже бессердечии ее
супруга, и эта явная клевета была всеми с легкостью принята на веру. Дошли
толки и до мистера Йорка, который отчасти поверил им. Он и без того не питал
дружеских чувств к своему счастливому сопернику; хотя он и был женат, притом
на женщине совсем иного склада, чем Мэри Кейв, он не мог забыть безответной
любви своей юности, а узнав, что Хелстоун не любил и, быть может, даже
оскорблял ту, которая была ему так дорога, Йорк проникся к нему жгучей
неприязнью.
О причине и силе этой неприязни мистер Хелстоун лишь смутно
догадывался; он не знал, как сильно Йорк любил Мэри Кейв, что пережил он,
потеряв ее; вдобавок ходившие на его счет слухи не достигали ушей
священника. Он предполагал, что его с Йорком разделяли только политические и
религиозные разногласия, и знай он подоплеку этой неприязни, никакая сила не
заставила бы его переступить порог дома своего бывшего соперника.
Мистер Йорк оставил Мура в покое, и разговор перешел на более общие
темы, порой, однако, вновь сбиваясь на спор. Тревожное положение в стране и
частые случаи нападения на фабрики в здешних краях давали собеседникам
обильную пищу для подобных споров, тем более что все трое по-разному
смотрели на происходящее: Хелстоун считал хозяев пострадавшими, а рабочих -
безрассудными; он осуждал недовольство властями, охватившее население, так
же как растущее нежелание народа терпеливо сносить неизбежное, по его
мнению, зло; он требовал крутых мер со стороны правительства, беспощадных
приговоров смутьянам и в случае необходимости быстрого применения военной
силы.
Мистер Йорк спрашивал, насытят ли эти строгие насильственные меры
голодных, дадут ли работу тем, кто безуспешно ее ищет, и с негодованием
отвергал идею неизбежности зла; он говорил, что чаша терпения народа уже
полна и что сопротивление в наши дни стало гражданским долгом; утверждал,
что широко распространенный дух недовольства властями - весьма отрадное
знамение нашего времени; да, фабрикантам приходится сейчас трудно, но
виновато в этом их собственное "растленное, продажное и кровавое"
правительство. Всему виной безумцы, подобные Питту{48}, дьяволы, подобные
Каслри, злобные болваны, подобные Персевалю, - вот они тираны, проклятье
Англии, губители ее торговли. Это их тупое упорство в ведении ничем не
оправданной, безнадежной, разорительной войны завело страну в тупик; это их
непомерные налоги и позорные Приказы Совета камнем висят на шее нашей
страны; и за это они заслуживают осуждения и виселицы.
- Но что толку говорить? - вопрошал Йорк. - Нет никакой надежды, что
доводы разума будут услышаны в стране, угнетаемой королями, попами и пэрами,
в стране, где номинальный монарх - умалишенный, а подлинный правитель -
беспринципный распутник{48}; где терпят такое издевательство над здравым
смыслом, как наследственные законодатели, такую нелепость, как
епископы-законодатели, где благоговейно почитают государственную церковь,
разжиревшую, проникнутую духом нетерпимости и злоупотребляющую своей
властью, где держат постоянную армию и целое полчище попов-тунеядцев,
которые со своими нищими семьями обирают страну.
Тут мистер Хелстоун поднялся и, надев свою широкополую шляпу, ответил,
что ему случалось два-три раза в жизни встречать людей, которые
придерживались подобного образа мыслей до тех пор, пока они были здоровы,
полны сил и преуспевали. Но, добавил он, грядет час, "когда стражи
содрогнутся; когда узрят они перст всевышнего и страх встанет у них на пути;
это время будет временем испытания для вождя анархии и мятежа, врата религии
и порядка"; был случай, когда его, священника Хелстоуна, призвали, чтобы
прочесть молитвы, предназначенные церковью для болящих, - прочесть их у
изголовья несчастного умирающего, одного из самых лютых врагов нашей
религии; и он увидел, как тот, охваченный раскаянием, жаждал найти путь к
покаянию и не мог этот путь найти, хотя искал его усердно, со слезами на
глазах. Вот он и считает своим долгом напомнить мистеру Йорку о т...
