Шарлотта Бронте. Шерли
страница №23
..., холод как иголками колет, а ей словно все нипочем! Этоей-то, "хилому заморышу", как ее назвала бы моя мать! Эдак я, пожалуй, скоро
начну жалеть, что не догадался захватить с собой плащ, чтобы ее укутать!"
За этими размышлениями он забыл ответить на вопрос мисс Хелстоун.
- Вы его видели? - снова спросила она.
- Нет.
- О, вы же мне обещали!
- Я хочу сделать для вас кое-что получше. Я ведь говорил, что мне с ним
видеться нет охоты!
- Сколько же мне еще ждать, пока я узнаю о нем что-нибудь
достоверное?.. Я и так устала от ожидания. Мартин, прошу вас, повидайте его!
Передайте ему привет от Каролины Хелстоун, скажите, что она очень хочет
узнать, как он себя чувствует, и спрашивает, не может ли она для него
что-нибудь сделать.
- Не хочу!
- Вы переменились... Прошлый раз вы были со мной так приветливы!
- Пойдемте! Нечего здесь стоять: в лесу слишком холодно.
- Хорошо, я уйду! Но сначала обещайте мне, что придете сюда завтра с
новостями о нем!
- Ничего я не стану обещать. У меня слишком слабое здоровье, чтобы
бегать зимой в лес. Если бы вы знали, как у меня болела грудь сегодня утром,
как я остался без завтрака да еще получил сверх того колотушек, вы бы
поняли, что звать меня сюда в такую метель просто жестоко. Пойдемте же,
говорю вам!
- У вас в самом деле такое слабое здоровье?
- А разве по мне не видно?
- Щеки у вас румяные...
- Меня лихорадит. Идете вы или нет?
- Куда?
- Со мной. Глупо, что я не захватил из дому плащ, - вам было бы теплее.
- Вы идете домой, а мне ближе в обратную сторону.
- Возьмите меня под руку, я проведу вас другим путем.
- Но там впереди стена и живая изгородь, мне будет трудно перебираться,
а вы слишком слабы, чтобы мне помочь, вы надорветесь!
- Вы войдете через ворота.
- Но...
- "Но", "но"! Доверитесь вы мне или нет?!
Она заглянула ему в глаза.
- Думаю, что да. Я готова на все, лишь бы узнать правду и успокоиться.
- Этого я вам не обещаю. Могу обещать лишь одно: доверьтесь мне, и вы
сами увидите Мура.
- Сама увижу?
- Да.
- Но, дорогой Мартин, а он об этом знает?
- Ну вот! Я уже стал "дорогой". Нет, он не знает.
- А ваша мать и все остальные?
- Все улажено.
Каролина погрузилась в глубокое раздумье, но тем не менее продолжала
идти за своим проводником. Вскоре показался Брайермейнс.
- Вы решились? - спросил Мартин.
Она промолчала.
- Решайтесь. Мы уже у цели. Я его видеть не желаю, - я уже говорил, - и
только предупрежу его о вас.
- Вы странный мальчик, Мартин, и это странный поступок, но за последнее
время я испытала уже немало странного. Будь что будет, я его увижу.
- Теперь вы не заколеблетесь, не отступите?
- Нет.
- Тогда идемте. Не волнуйтесь, когда будем проходить под окнами
гостиной, вас никто не увидит. Отец и Мэттью на фабрике, Марк в школе,
прислуга на кухне, мисс Мур убежала домой, мамаша в кровати, а миссис
Хорсфолл сейчас на верху блаженства. Обратите внимание: мне не нужно
звонить, я просто открываю дверь, прихожая пуста, на лестнице никого, на
галерее тоже. Весь дом и все его обитатели околдованы, и я не сниму чар,
пока вы не уйдете.
- Мартин, я полагаюсь на вас.
- Лучшего слова вы не смогли бы найти. Дайте мне вашу шаль, я стряхну с
нее снег и высушу ее. Вы замерзли и промокли. Не беда, наверху горит камин.
Вы готовы?
- Да.
- Следуйте за мной.
Мартин оставил свои башмаки у двери и в одних чулках поднялся по
лестнице, Каролина бесшумно проскользнула за ним вслед. Наверху были галерея
и коридор, в конце которого Мартин остановился перед дверью и постучал. Ему
пришлось стучать еще и еще, прежде чем раздался голос, знакомый одному из
тех, кто стоял у двери.
- Войдите!
Мальчик быстро вошел в комнату.
- Мистер Мур, какая-то дама спрашивает вас. Никого из женщин нет, у них
сегодня стирка, и все служанки в мыльной пене по самую макушку. Поэтому я
попросил леди подняться наверх.
- Подняться сюда?
- Подняться сюда, сэр. Но если вы возражаете, она спустится обратно.
- Ты невозможный мальчишка! Разве здесь место для дамы и разве я могу
ее принять?
- В таком случае я отправлю ее назад.
- Подожди, Мартин. Кто она?
- Ваша бабушка из Шельдского замка, о которой всегда вспоминает мисс
Мур.
- Мартин, - послышался тихий шепот из-за двери, - не говорите
глупостей.
- Она здесь? - быстро спросил Мур, услышав эти слабые звуки.
- Она здесь и того гляди упадет в обморок. Ваша непочтительность к
предкам ее сразила!
- Ну знаешь, Мартин! Чертенок ты или паж - сам не пойму. Как она хоть
выглядит?
- Она похожа скорее на меня, чем на вас. Она молода и прелестна.
- Впусти ее, слышишь!
- Войдите, мисс Каролина.
- Мисс Каролина?.. - повторил Мур.
Когда Каролина вошла, исхудалый и от этого еще более высокий и тонкий
Мур встретил ее посреди комнаты и взял за руки.
- Даю вам четверть часа, не более, - проговорил Мартин, направляясь к
двери. - За это время вы должны успеть сказать ему все, что вам нужно. Я
буду ждать на галерее. Вам никто не помешает, и я спокойно уведу вас. Но
если вы задержитесь, я ни за что не отвечаю.
Мартин захлопнул дверь и почувствовал себя на вершине блаженства.
Никогда еще он не участвовал в таком увлекательном приключении, никогда еще
ему не приходилось играть такую важную роль!
- Вы пришли наконец, - проговорил Мур, вглядываясь в свою гостью
ввалившимися глазами.
- Разве вы меня ждали?
- Месяц, почти два месяца мы были совсем рядом, Кэри, я страдал от
тяжелой раны, боролся со смертью, тосковал... а вы все не шли...
- Я не могла прийти.
- Не могли? Но от вашего дома до Брайермейнса не более двух миль!
Печаль и радость сменяли друг друга на девичьем лице. Каролине было и
горько и приятно отвечать на эти незаслуженные упреки.
- Я хотела сказать, меня к вам не пускали. Мы с мамой были здесь в тот
самый день, когда узнали, что вас ранили, но мистер Мак-Терк сказал, что
никому из чужих нельзя вас видеть.
- Но потом? Много недель, каждый погожий день я ждал вас и все
прислушивался... Сердце подсказывало, что вы не можете не думать обо мне. И
не потому, что я этого заслуживал, а потому, что мы старые друзья и вы моя
кузина.
- Я снова приходила сюда, Роберт, и мама тоже была со мной.
- Неужели? Давайте сядем, и вы мне расскажете обо всем.
Они сели. Каролина придвинула свой стул к его креслу. За окном почти
ничего не было видно от снегопада, резкий северный ветер гнал и крутил
мириады снежинок. Но Каролина и Роберт не слышали завываний ветра и не
видели метели, они были поглощены одним - наконец-то они вместе!
- Итак, вы и ваша матушка снова пришли сюда?
- Да. И миссис Йорк очень странно приняла нас. Мы попросили разрешения
вас видеть. "Нет, - ответила она, - не в моем доме. Сейчас я отвечаю за его
жизнь и не позволю подвергать опасности его здоровье ради получаса пустой
болтовни". Я не должна пересказывать вам все, что она наговорила, это было
слишком неприятно. И все же мы снова пришли, на этот раз вместе с мисс
Килдар. Мы рассчитывали на победу, - нас было трое против одной, к тому же
на нашей стороне была Шерли. Однако миссис Йорк встретила нас в штыки.
Мур улыбнулся.
- Что же она вам сказала?
- Ее слова изумили нас. Под конец Шерли рассмеялась, я расплакалась, а
маменька очень расстроилась, но нас прогнали всех троих. После этого я
каждый день проходила мимо этого дома только для того, чтобы взглянуть на
окна вашей комнаты, - я сразу догадалась по спущенным шторам, где они. Но,
право, я не осмеливалась войти.
- Мне так хотелось вас видеть, Каролина!
- Я не знала. Мне ни разу и в голову не пришло, что вы обо мне думаете.
Если бы я могла хоть на секунду предположить...
- Все равно миссис Йорк не пустила бы вас!
- Ну уж нет! Если бы она не уступила моим просьбам, я пошла бы на
хитрость. Я бы проскользнула через кухню, служанка пропустила бы меня, и я
поднялась бы прямо наверх. По правде говоря, меня останавливал не страх
перед миссис Йорк, а боязнь наскучить вам.
- Еще вчера я с отчаянием думал, что, наверное, больше вас не увижу. Я
очень слаб, и настроение у меня ужасно подавленное, ужасно...
- Вы все время один?
- Хуже чем один.
- Но ведь вам должно быть лучше, вы уже встаете.
- Сомневаюсь, выживу ли я; у меня осталось так мало сил, что боюсь, как
бы дело не кончилось плохо.
- Вы... вам лучше вернуться домой, в лощину.
- Тоска не оставит меня и там, мне неоткуда ждать утешения.
- Я все это изменю, теперь все переменится, хотя бы десять миссис Йорк
стояли на моем пути.
- Кэри, вы заставляете меня улыбаться!
- Улыбайтесь! Улыбайтесь еще! Сказать вам, чего мне хочется?
- Говорите что угодно, только не молчите. Сейчас я похож на библейского
Саула: без музыки вашего голоса я погибну!
- Я хочу, чтобы вас перенесли в наш дом и отдали мне и моей маме.
- Чудесный подарок! С тех пор как они меня заперли здесь, я ни разу так
не смеялся.
- Вам очень больно, Роберт?
- Сейчас не очень, но я безнадежно слаб и в голове у меня творится
что-то неладное. Я не могу собраться с мыслями, все они какие-то смутные,
бескрылые. Разве этого не видно по моему лицу? Я, наверное, похож на
привидение.
- Вы изменились, но я все равно узнала бы вас, где бы ни встретила.
Впрочем, я понимаю ваши чувства, потому что и сама испытала нечто подобное.
Со времени нашей последней встречи я тоже перенесла тяжелую болезнь.
- Тяжелую болезнь?
- Я уже приготовилась к смерти. Казалось, вот-вот перевернется
последняя страница в книге моей жизни. Каждый раз, ровно в полночь, меня
будило ужасное видение, эта последняя страница и на ней отчетливое слово
"конец". Это было ужасно!
- То же самое чувствовал и я.
- Я уже думала, что никогда вас не увижу, исхудала так же, как вы, не
могла есть, не могла ни встать, ни лечь без посторонней помощи. А теперь, вы
видите, я совсем здорова.
- Утешительница! Печальная и прекрасная! Я слишком слаб, чтобы все
высказать, но если бы вы знали, что я чувствую, когда вы со мной говорите!
- Я думала, что никогда вас больше не увижу, а теперь я здесь, рядом с
вами, и вы охотно меня слушаете и смотрите на меня так ласково. Ожидала ли я
этого? Нет, я совсем отчаялась.
Мур тяжело вздохнул, вздох был так глубок, что напоминал стон. Он
прикрыл глаза рукой и промолвил:
- Дай мне Бог выжить, чтобы я мог искупить свою вину!
- Какую вину?
- Не будем сейчас говорить об этом, Кэри, я еще нездоров, и у меня нет
на это сил. Миссис Прайор была с вами во время вашей болезни?
- Да, - радостно улыбнулась Каролина, - вы уже знаете, что она - моя
мать?
- Слышал. Гортензия говорила мне, но я хотел услышать это из ваших уст.
Вы стали счастливее?
- Найдя мать? Она мне очень дорога, - так дорога, что и выразить
невозможно. Я была совсем обессилена, и только она поставила меня на ноги.
- Поделом мне слышать все это тогда, когда я сам едва могу поднять
руку, поделом!
- Я не хотела вас упрекать.
- Каждое ваше слово, каждый взгляд, озаряющий ваше милое личико, жжет
меня как огонь. Подвиньтесь поближе, Лина, дайте мне вашу руку, если вас не
пугают мои исхудалые пальцы.
Она взяла эти тонкие пальцы своими маленькими ручками, наклонила
головку и коснулась губами его руки. Мур был взволнован и тронут, крупные
слезы покатились по его впалым щекам.
- Все это останется в моем сердце, Кэри. А этот поцелуй я сохраню
особо, и придет день, когда вы вспомните о нем.
- Выходите! - громко сказал Мартин, открывая дверь. - Идемте, вы и так
пробыли здесь уже двадцать минут вместо пятнадцати.
- Никуда она сейчас не пойдет, слышишь?
- Я боюсь задерживаться, Роберт.
- Вы придете еще, Каролина?
- Нет, не придет, - вмешался Мартин. - Хватит мне этих свиданий, с меня
довольно своих забот. Достаточно и одного раза, я не желаю, чтобы это
повторялось.
- Ты не желаешь?!
- Тс! Не обижайте его. Если бы не он, мы бы не встретились. Но я снова
приду, если вы действительно этого хотите.
- Да, хочу. Это единственное, чего я хочу, других желаний у меня нет.
- Идемте сию же минуту! Моя мамаша уже откашлялась, села на кровати и
спустила ноги на пол, - не дай Бог, она вас застанет на ступеньках
лестницы!.. Нет, прощаться вы не будете, - сказал Мартин, становясь между
Каролиной и Муром. - Вы сейчас же уйдете.
- Мартин, а моя шаль?
- Она у меня. Я отдам ее, когда вы спуститесь.
Он заставил их разойтись, не разрешив даже проститься; все, что было у
них на душе, они высказали друг другу взглядами. Затем Мартин чуть ли не на
руках снес Каролину вниз по лестнице. В прихожей он закутал ее в шаль, и,
если бы не шаги матери на галерее, если бы не его мальчишеская
застенчивость, столь естественная и потому столь благородная, он бы
потребовал награды и сказал: "А теперь, мисс Каролина, за все, что я сделал
для вас, подарите мне поцелуй". Но, прежде чем эти слова успели слететь с
его губ, она уже была далеко на заснеженной дороге.
- Она моя должница, и я еще спрошу с нее долг, - пробормотал Мартин.
Он обольщал себя мыслью, что ему помешали неблагоприятные
обстоятельства, а вовсе не недостаток смелости. Таким натурам свойственно
заблуждаться, и Мартин считал себя хуже, чем был на самом деле.
ГЛАВА XXXIV
Домашние неурядицы
Отведав волнующего напитка, Мартин жаждал второго глотка; раз ощутив
величие власти, он хотел насладиться им вновь. Мисс Хелстоун - та самая
девушка, которую он всегда называл дурнушкой и чье лицо теперь днем и ночью,
и во тьме и при свете солнца стояло перед его глазами, - однажды оказалась в
его власти, и ему было больно думать, что это никогда больше не повторится.
Хотя Мартин еще ходил в школу, он уже был не совсем обычным школьником,
а в будущем ему предстояло превратиться в весьма своеобразного человека.
Несколько лет спустя он приложил все силы, чтобы переделать свою натуру и
приспособиться к окружающему миру, но это ему так и не удалось, печать
своеобразия осталась на нем навсегда. А пока Мартин сидел за своей партой,
не слушая учителя, и обдумывал, как бы ему продолжить начавшийся роман; он
еще не знал, что большинство таких романов не идет далее первого или самое
большее второго шага! Всю субботу после полудня провел он в лесу с книгой
волшебных легенд и той, другой, еще не написанной книгой, созданной его
воображением.
Канун воскресенья никогда не вызывал у Мартина благочестивых чувств.
Его отец и мать, хотя и отрицали свою принадлежность к господствующей
англиканской церкви, но тем не менее каждое воскресенье заполняли вместе со
всем своим цветущим семейством вместительную скамью в брайерфилдской церкви.
В теории мистер Йорк ставил все церкви и все секты на одну доску; миссис
Йорк отдавала пальму первенства квакерам и моравским братьям, ибо те
наиболее достойно несли терновый венец смирения. Однако никто из них и не
помышлял вступить в какую-либо секту.
Как я уже сказала, Мартин недолюбливал воскресенье, потому что утренняя
служба тянулась очень долго, а проповедь обычно приходилась ему не по вкусу.
Однако сейчас мечты открыли ему незнакомое дотоле очарование предстоящего
воскресного дня.
В воскресенье была уже настоящая зима. Намело такие сугробы, что за
завтраком миссис Йорк решила не пускать детей в церковь. Пусть лучше посидят
тихонько часа два в малой гостиной, а Роза и Мартин по очереди почитают им
проповеди - разумеется, проповеди пророка и реформатора Джона Весли,
которого и миссис и мистер Йорк весьма уважали.
- Роза может делать что хочет, - сказал Мартин, не отрывая глаз от
книги, которую он, по привычке, сохранившейся на всю жизнь, читал во время
еды.
- Роза будет делать, что велят, и Мартин тоже, - заметила миссис Йорк.
- Я иду в церковь.
Сказано это было с несокрушимым спокойствием истинного Йорка, который
знает, чего хочет, и знает, что своего добьется, а если встретится с
непреодолимым препятствием и если не будет иного выхода, скорее погибнет, но
ни за что не сдастся.
- Погода не подходящая, - вмешался отец.
Ответа на последовало. Не отрываясь от книги, Мартин медленно доедал
хлеб, запивая его молоком.
- Мартин терпеть не может церковь, но слушаться старших ему, видно, еще
неприятнее, - сказала миссис Йорк.
- Значит, по-вашему, я одержим духом противоречия?
- Конечно!
- Вовсе нет!
- Тогда в чем же дело?
- Причин слишком много, и они слишком сложны. Чтобы все объяснить, мне
пришлось бы раскрыть перед вами все тайны моей души.
- Нет, вы послушайте, послушайте его! - воскликнул мистер Йорк. - Я
должен сделать этого парня адвокатом. У него природный дар: он будет жить за
счет своего языка. Эстер, твой третий сын должен стать адвокатом: у него для
этого все данные - наглость, самомнение и способность говорить, говорить и
говорить без конца!
- Роза, передай мне, пожалуйста, хлеба, - с глубокой невозмутимостью,
спокойно, даже флегматично попросил Мартин. От природы у него был низкий,
выразительный голос, который в трудные минуты становился почти неслышным,
как женский шепот; чем непреклоннее был Мартин, тем печальнее и нежнее
звучала его речь.
Мартин позвонил и ласково попросил принести ему зимние башмаки.
- Мартин, - убеждал отец, - вся дорога в сугробах, пробиться даже
взрослому нелегко. Однако, - продолжал он, видя, что Мартин поднялся при
звуке церковного колокола, - если уж ты так упрям, на сей раз я не стану
тебе мешать. Иди, но доберись до церкви во что бы то ни стало! Пусть снежные
вихри наметают сугробы и преграждают тебе путь! Иди сквозь метель, скользи
по голому льду, если не хочешь сидеть в тепле у камина.
Мартин спокойно накинул плащ, обернул шею шарфом, надвинул шапку и
уверенно вышел на улицу.
- У отца гораздо больше здравого смысла, чем у матери, - проговорил он.
- Как женщинам не хватает ума! Они бьют тебя по самому больному месту,
воображая, что долбят бесчувственный камень.
Мартин пришел в церковь слишком рано.
- Теперь, если непогода испугает ее, - а сейчас настоящая декабрьская
метель, - или если миссис Прайор запретит ей выйти и я ее не увижу после
всех этих неприятностей, я обижусь по-настоящему. Буря или метель, град или
снег, она должна прийти, и если ее ум соответствует ее глазам и красоте
лица, она обязательно придет, придет, чтобы встретиться со мной, так же как
я пришел сюда в надежде увидеть ее. Ведь хочет же она услышать хоть слово о
своем чертовом возлюбленном, так же как я хочу вкусить то, в чем, по-моему,
заключен весь смысл жизни, вся ее суть. Жить без приключении для меня все
равно, что пить выдохшееся пиво вместо шампанского.
Мартин огляделся. В холодной и тихой церкви не было никого, кроме
одинокой старухи. Перезвон колоколов стих, еще звучал только один колокол, и
под его гул пожилые прихожане один за другим смиренно занимали свободные
места. Лишь самые убогие, самые старые и самые бедные остаются верны
матери-церкви в любую непогоду; так и в это вьюжное утро у церкви не было ни
одного экипажа, все состоятельные семейства предпочли остаться дома,
передние мягкие скамьи с подушками пустовали, и только на голых дубовых
сиденьях кое-где разместились седые старики, старухи да несчастные бедняки.
- Я буду презирать ее, если она не придет, - свирепо пробормотал
Мартин.
Широкополая шляпа священника показалась в дверях: мистер Хелстоун и его
причетник вошли в церковь. Звон прекратился, священник взошел на кафедру,
двери закрылись, и служба началась. Скамья, отведенная для обитателей дома
мистера Хелстоуна, была пуста: Каролина не пришла, и Мартин презирал ее от
души.
- Никчемная дрянь! Пустышка! Вздорная болтунья! Тщеславная,
слабовольная, ограниченная, как и все девицы!
Такова была его молитва.
- И ничуть она не похожа на портрет у нас в столовой: глаза не так
велики и выразительны, и нос не греческий, и в устах нет того очарования,
которое, я думал, рассеет мои угрюмые мысли, избавит меня от ужасной хандры.
Что же она такое? Тощая спичка, кукла, безделушка, одним словом - девица!
Юный циник был так поглощен своими мыслями, что забыл в надлежащий
момент подняться с колен и все еще оставался в благочестиво-смиренной позе,
когда литания окончилась и прозвучал первый псалом. Этот промах расстроил
его еще больше, и Мартин вскочил на ноги красный как рак, ибо был
чувствительнее самой застенчивой девицы. А тут еще в довершение всего двери
церкви приоткрылись и раздался топот сотни маленьких ног: в боковые приделы
торопливо хлынули ученики воскресной школы. В Брайерфилде было принято зимой
держать детей в теплом помещении и водить в церковь только перед причастием
и проповедью.
Сначала рассадили самых младших, и только когда все мальчики и девочки
были устроены, когда под нарастающие звуки органа голоса хора и прихожан
слились в священном песнопении, в церковь, завершая процессию, неторопливо
вошли взрослые ученицы. Их учительница, проследив за тем, как они расселись,
направилась к скамье, предназначенной для семьи мистера Хелстоуна. Серый с
розовым отливом плащ и маленькая бобровая шапочка были знакомы Мартину.
Именно этот костюм он так жаждал увидеть. Буря не преградила путь мисс
Хелстоун. В конце концов она все-таки пришла! Вероятно, Мартин поведал свою
радость псалтырю; во всяком случае он сразу же прикрыл им лицо и просидел
так минуты две. Впрочем, еще прежде чем закончилась проповедь, поведение
мисс Хелстоун снова его разозлило. Она ни разу не взглянула в его сторону,
ему не удалось уловить ни одного ее взгляда.
"Если она не желает меня замечать, - подумал он, - и хочет показать,
что я для нее не существую, тогда она еще хуже, еще лживее, чем я думал.
Неужели она пришла сюда только ради этих ягнят, а не ради меня или этого
долговязого скелета Мура?"
Проповедь окончилась, священник благословил прихожан, церковь опустела,
а Каролина так и не подошла к нему.
Только теперь, на обратном пути, Мартин почувствовал, как секут лицо
снежные вихри и как холоден восточный ветер. Кратчайшая дорога к дому вела
через огороженные поля, протоптанной тропинки там не было, и идти напрямик
было рискованно. Однако это не беспокоило Мартина, и он выбрал именно
кратчайший путь. Около второй ограды росло несколько деревьев. Но что это за
зонтик виднеется там? Да, какой-то зонтик с явным трудом держится против
ветра, а за ним развевается знакомый розовато-серый плащ.
Мартин ухмыльнулся, карабкаясь по заснеженному склону, сейчас такому же
крутому, как обрывы близ вершины Этны. Неповторимое выражение появилось у
него на лице, когда он, дойдя до изгороди, спокойно устроился рядом с
Каролиной и таким образом открыл переговоры, которые - будь его воля -
продолжались бы до бесконечности.
- Я думаю, вам лучше обменять миссис Прайор на меня.
- Я не знала, по какой дороге вы пойдете, Мартин, но решила рискнуть. В
церкви или в церковной ограде никогда не поговоришь спокойно.
- Вы согласны отдать моей матери миссис Прайор, а меня взять на ее
место?
- Не понимаю, что это миссис Прайор засела у вас в голове?
- Вы называете ее "мамой", не так ли?
- Она и есть моя мать.
- Невероятно, чтобы такая неумелая, такая беспечная женщина была
матерью! Я был бы в десять раз лучше ее. Можете смеяться, не имею ничего
против. Ненавижу плохие зубы, но ваши просто прелесть, как жемчужное
ожерелье, где все жемчужины превосходны и к тому же подобраны одна к одной.
- Что с вами, Мартин? Я думала, Йорки никогда не делают комплиментов!
- До сих пор не делали, вплоть до последнего поколения, ко я чувствую,
что мне суждено вывести новую породу Йорков. Мне порядком надоели мои
предки; наша родословная уходит на четыре столетия в глубь веков; есть целое
предание о Хайраме, сыне Хайрама, который был сыном Сэмюэля, сына Джона,
который был сыном Зеруббабеля Йорка, и все они, начиная с Зеруббабеля и
кончая последним Хайрамом, были точно такими же, как мой отец. До них был
еще Годфри. У нас есть его портрет, он висит в спальне Мура. Годфри похож на
меня. О его характере мы ничего не знаем, но я уверен, что он сильно
отличался от своих потомков. У Годфри темные, длинные, вьющиеся волосы, одет
он тщательно и изысканно. Я уже сказал, что он похож на меня, и мне нет
нужды добавлять, что Годфри был красавцем.
- Вы вовсе не красавец, Мартин.
- Пока нет, но дайте срок - придет и мое время. С этого дня я намерен
развивать и совершенствовать свои способности, и мы еще посмотрим...
- Вы очень странный, непонятный мальчик, Мартин, но только не
воображайте, что когда-нибудь вы станете красавцем, это вам не удастся.
- Я все же хочу попытаться. Однако мы говорили о миссис Прайор. Разве
может настоящая мать спокойно отпустить дочь из дому в такую непогоду? Это
совершенно противоестественно. Моя мамочка пришла в такую ярость, когда я
решил отправиться в церковь, что едва не запустила в меня кухонной щеткой.
Мамаша очень, очень беспокоилась обо мне, но боюсь, я оказался слишком
упрямым и пошел, несмотря ни на что.
- Чтобы встретиться со мной?
- Разумеется, для чего же еще? Больше всего я боялся, что снег помешает
вам. Вы не представляете, как я обрадовался, увидев вас на церковной скамье!
- Я пришла исполнить свой долг и подать прихожанам хороший пример.
Итак, вы заупрямились, не правда ли? Хотела бы я посмотреть, как это бывает.
Но, окажись вы в моей власти, вам пришлось бы слушаться. Отдайте-ка мне мой
зонтик! У меня нет ни минуты, меня ждут к обеду.
- Меня тоже. По воскресеньям у нас всегда горячий обед, а сегодня будет
жареный гусь, рисовый пудинг и пирог с яблоками. Я всегда ухитряюсь узнать
все заранее, а эти блюда люблю больше всего. Но, если хотите, я ими
пожертвую.
- У нас на обед только холодное. По воскресеньям мой дядя не разрешает
без нужды разводить стряпню. Однако я должна вернуться: если я запоздаю,
дома будут волноваться.
- Ну и что? То же самое произойдет и в Брайермейнсе! Мне кажется, я уже
слышу, как отец посылает мастера и пятерых красильщиков во все стороны
искать в снегу тело своего блудного сына и как моя мать раскаивается в своих
многочисленных неправедных поступках по отношению ко мне, - это когда меня
уже нет в живых!
- Мартин, как себя чувствует мистер Мур?
- Вот ради чего вы пришли, - только ради этого вопроса!
- Не томите, отвечайте скорее.
- Черт бы его побрал! Ему не стало хуже, но с ним обходятся так же
дурно, как если бы он томился за решеткой в одиночном заключении. Они хотят
сделать из него либо сумасшедшего, либо маньяка и установить над ним опеку.
Эта Хорсфолл морит его голодом. Вы сами видели, как он отощал.
- В тот день вы были очень добры, Мартин.
- В какой день? Я всегда добр и служу примером для других.
- Когда же вы снова будете таким?
- Вижу, чего вы хотите, но не гладьте меня по шерстке, я вам не
котенок.
- Но это нужно сделать. Это доброе дело, и оно совершенно необходимо.
- Какая вы бойкая! Вспомните, я тогда сам все устроил по своей доброй
воле.
- И вы снова это сделаете.
- И не подумаю. Слишком много хлопот, а я дорожу своим покоем.
- Мартин, мистер Мур хочет меня видеть, и я хочу видеть его.
- Возможно, - холодно заметил Мартин.
- Очень нехорошо со стороны вашей маменьки не пускать к мистеру Муру
его друзей...
- Скажите ей об этом сами!
- Его родственников...
- Пойдите и убедите ее!
- Вы же знаете, из этого ничего не выйдет. Но я не отступлюсь. Я все
равно его увижу. Если вы не желаете мне помочь, я обойдусь без вашей помощи.
- Действуйте! Нет ничего лучше, как полагаться только на свои силы,
зависеть только от самого себя.
- Я вижу, вы стараетесь меня обидеть, но сейчас мне некогда вас
уговаривать. До свиданья.
И Каролина зашагала прочь, закрыв зонтик, - удерживать его против ветра
она не могла.
"Пожалуй, она не пуста и вовсе не так уж ограниченна, - подумал Мартин.
- Хотел бы я посмотреть, как она обойдется без моей помощи! Впрочем, ради
пятиминутной беседы с этим Муром она, кажется, готова пройти сквозь огонь и
воду, а не то что через метель. Вот теперь я считаю, что утро было удачным:
разочарование в начале только помогло скоротать время, а когда она наконец
явилась, мои опасения и приступы злости сделали короткую беседу с ней еще
приятнее. Она надеялась сразу же уговорить меня, но за один раз это ей не
удастся. Ей придется просить снова и снова! Я еще помучу ее в свое
удовольствие, она еще у меня поплачет. Пускай! Я хочу узнать, как далеко она
зайдет, что сделает и на что отважится, чтобы добиться своего. Все-таки
странно, что одно человеческое существо может столько думать о другом, как
Каролина о Муре. Однако пора домой. Очень есть хочется, - должно быть, уже
время обеда. Интересно, поспею я к гусю и кому достанется сегодня самый
большой кусок яблочного пирога, мне или Мэттью?"
ГЛАВА XXXV,
в которой дело продвигается,
но не намного
Задумано было хорошо! Для собственного удовольствия Мартин затеял
весьма искусную интригу. Однако и гораздо более умудренным годами и опытом
интриганам часто приходится видеть, как судьба, эта беспощадная хозяйка,
сметает своей могучей рукой паутину их самых искусных замыслов. В данном
случае все планы Мартина разбились о непоколебимую стойкость и волю Мура.
Мур собрался с силами и восстал против деспотизма миссис Хорсфолл.
Каждое утро он изумлял эту матрону новыми причудами. Прежде всего он снял с
нее обязанности камердинера и впредь пожелал одеваться сам. Затем он
отказался от кофе, который она приносила ему по утрам, и захотел завтракать
вместе со всеми. В конце концов он вовсе запретил ей входить в свою комнату
и в тот же день сам выглянул было на улицу под дружные вопли всех женщин в
доме. А на следующее утро он пошел с мистером Йорком в его контору и
попросил послать в трактир за каретой. Мур сказал, что хочет сегодня же
вернуться домой, в лощину. Вместо того чтобы воспротивиться, Йорк его
поддержал, хотя миссис Йорк утверждала, что этот поступок погубит Мура.
Когда карета прибыла, Мур без лишних слов вынул кошелек, и звон монет
заменил слугам и миссис Хорсфолл звук благодарственных речей. Сиделка
прекрасно поняла и полностью одобрила этот язык, вознаградивший ее за все
неприятности. Она и ее пациент расстались лучшими друзьями.
Ублаготворив обитателей кухни, Мур отправился в гостиную; теперь ему
предстояла куда более трудная задача - умиротворить миссис Йорк. Хозяйка
дома была глубоко уязвлена его поступком, ее обуревали мрачные мысли о
глубине человеческой неблагодарности. Мур подошел к ее креслу и наклонился
над ней так, что ей волей-неволей пришлось на него взглянуть, хотя бы для
того, чтобы отослать его прочь. Бледное, похудевшее лицо Мура было все еще
красиво, а улыбка, светившаяся в его запавших глазах, - ибо он в этот миг
улыбался, - придавала ему выражение своеобразной суровой нежности.
- Прощайте, - сказал он, и при этих словах улыбка, промелькнув,
растаяла на его лице Мур уже не владел, как прежде, своими чувствами и был
настолько слаб, что не мог скрыть даже малейшего волнения.
- Почему вы нас покидаете? - спросила она. - Мы бы сделали все на
свете, только бы вы побыли здесь, пока не окрепнете.
- Прощайте, - повторил он и добавил: - Вы были для меня матерью;
обнимите же вашего своенравного сына!
По иноземному обычаю, - ведь Мур и был иностранцем, - он подставил ей
сначала одну, затем другую щеку, и она поцеловала его.
- Как много хлопот и волнений я вам доставил, - пробормотал он.
- Больше всего вы беспокоите меня сейчас, упрямый человек, - прозвучало
в ответ. - Ну кто будет ухаживать за вами в лощине? Ведь ваша сестрица
Гортензия разбирается в таких вещах не лучше малого ребенка.
- И слава Богу; за мной здесь столько ухаживали, что мне этого хватит
на всю жизнь.
Тут в комнату вошли девочки: плачущая Джесси и спокойная, но
помрачневшая Роза. Мур вывел их в прихожую, чтобы успокоить, приласкать и
расцеловать на прощание. Он знал, что их мать не выносит, когда при ней
ласкают кого-нибудь, и сочла бы для себя обидой, если бы он на ее глазах
погладил даже котенка.
Мальчики стояли возле кареты, когда Мур садился в нее, но с ними он не
попрощался, а лишь сказал Йорку:
- Ну вот, наконец вы от меня избавились. Этот выстрел принес вам
столько беспокойства: он превратил Брайермейнс в настоящий госпиталь. Теперь
приезжайте вы, навестите меня в моем доме.
Мур поднял стекло, и карета покатила прочь. Через полчаса он вышел из
нее у калитки своего сада. Расплатившись с возницей и отослав экипаж, Мур на
мгновение прислонился к калитке, чтобы перевести дух и собраться с мыслями.
"Полгода назад, когда я выходил отсюда, меня обуревали гордыня, гнев и
боль обманутых ожидании, - думал он. - Теперь я возвращаюсь опечаленным, но
более благоразумным, ослабевшим, но не отчаявшимся. Меня ждет холодная,
серая, хотя и спокойная жизнь, в которой мне почти не на что надеяться, но
зато и бояться нечего. Рабский ужас перед всяческими затруднениями покинул
меня. Пусть случится самое худшее: я смогу честно зарабатывать себе на
жизнь, как Джо Скотт, и пусть это нелегко, но никакого унижения тут нет.
Прежде я думал, что разориться - значит, потерять свою честь. Теперь не то:
я понял, в чем разница. Да, разорение - это несчастье, но к нему я готов и
знаю, когда оно произойдет, потому что сам все рассчитал. Я даже могу
отсрочить его на полгода, но не более. Если к тому времени положение
изменится, - что мало вероятно, - и если наша торговля освободится от оков,
которые она сейчас не в силах сбросить, - что еще невероятнее, - я смог бы
еще выйти победителем в этой изнурительной схватке. Боже мой! Чего бы я не
сделал ради этого! Но к чему несбыточные мечты? Надо смотреть на вещи
трезво. Разорение неизбежно, и топор уже у корней древа моего состояния. Я
спасу хотя бы один его живой побег, пересеку океан и посажу его в лесах
Америки. Луи не оставит меня, но поедет ли с нами еще кто-нибудь? Этого я не
знаю и не имею права спрашивать".
Мур вошел в дом.
Смеркалось. На небе, затянутом густыми серыми облаками, не было видно
ни звезд, ни луны. Землю покрыла изморозь, фабричный пруд был скован льдом,
лощина погрузилась в тишину. В доме уже было темно; лишь в гостиной Сара
разожгла камин и теперь на кухне приготовляла чай.
- Ах, Гортензия, - сказал Мур, когда его сестра вскочила, чтобы помочь
ему снять плащ. - Как я рад, что вернулся домой!
Гортензия не обратила внимания на то новое, что прозвучало в словах ее
брата, который раньше никогда не называл лощину своим домом. Прежде Мур не
чувствовал себя спокойно под защитой его стен, ему казалось, что они только
стесняют его. Но Гортензию радовало все, что доставляет удовольствие брату,
и она сказала ему об этом.
Муру не сиделось. Он подошел к окну, затем вернулся камину.
- Гортензия!
- Что, дорогой?
- Эта маленькая гостиная выглядит такой чистой и милой, сегодня здесь
как-то необыкновенно светло.
- Так оно и есть. Пока тебя не было, я тут приказала вычистить и
прибрать весь дом.
- Сестрица, может быть, в честь моего возвращения ты пригласишь
кого-нибудь к чаю? Хотя бы для того, чтобы показать, каким уютным и нарядным
стал этот маленький уголок.
- Пожалуй. Если бы не было так поздно, я могла бы послать за мисс Мэнн.
- Ну что ты, стоит ли беспокоить добрейшую мисс Мэнн в такое время. К
тому же и на дворе слишком холодно.
- Как ты внимателен, дорогой Жерар! Хорошо, отложим это на другой день.
- И все же мне очень хочется видеть кого-нибудь именно сегодня. Давай
пригласим спокойную гостью, чье общество было бы приятно и тебе и мне.
- Мисс Эйнли?
- Говорят, это превосходная особа, но она живет слишком далеко. Попроси
лучше Гарри Скотта сходить к мистеру Хелстоуну. Пусть пригласит от твоего
имени Каролину провести этот вечер у нас.
- Не лучше ли завтра, дорогой?
- Мне бы хотелось, чтобы она сегодня же увидела эту комнату: ее
опрятность, ее тихий уют так красноречиво говорят о твоих заботах.
- Для нее это может послужить хорошим примером.
- И может и должно. Пусть непременно придет.
Мур вышел в кухню.
- Сара, подождите с чаем еще полчаса, - сказал он и поручил ей послать
Гарри Скотта в дом священника с наскоро написанной запиской, адресованной
мисс Хелстоун.
Сара только начинала беспокоиться, как бы не пригорели на плите ломтики
хлеба, когда посланный вернулся, а вместе с ним и гостья.
Каролина прошла через кухню, спокойно поднялась наверх, чтобы оставить
там шубку и капор, и, аккуратно пригладив свои чудесные локоны, так же
спокойно спустилась вниз. Ее элегантное платье из тонкой шерсти и изящный
воротничок были безупречно свежи, в руках она держала маленькую рабочую
сумочку. По дороге Каролина задержалась, чтобы перекинуться несколькими
словами с Сарой, поглядеть на нового пятнистого котенка, игравшего у
кухонной плиты, и поговорить с канарейкой, которую испугала внезапная
вспышка пламени в очаге. Только после этого она направилась в гостиную.
Обмен учтивыми поклонами и дружескими приветствиями прошел весьма
непринужденно, как и положено при встрече родственников. По комнате подобно
тонкому аромату разлилась атмосфера душевной теплоты. Только что зажженная
лампа ярко светила, чайник весело мурлыкал на подносе.
- Я так рад, что вернулся домой, - повторил Мур.
Они расселись вокруг стола. Беседой завладела Гортензия. Она поздравила
Каролину с выздоровлением, заметила, что щечки ее округлились и на них вновь
играет румянец. Гортензия была права. В облике мисс Хелстоун произошла явная
перемена: уныние, страх и безнадежность исчезли, тоска и грусть уже не
снедали ее. Каролина походила на человека, испытывающего сладость душевного
спокойствия и парящего на крыльях надежды.
После чая Гортензия ушла наверх. Уже целый месяц она не перетряхивала
содержимое своих комодов, и ею овладело непреодолимое желание заняться этим
делом именно сейчас. Теперь нитью разговора завладела Каролина. Она
поддерживала беседу легко, с необыкновенным искусством. Эта легкость и
изящество придавали обаяние самым обыденным темам. Что-то новое звучало в ее
всегда мелодичном голосе, приятно поражая и чаруя собеседника. Необычайная
подвижность лица придавала ее речи особую живость и выразительность.
- Каролина, у вас такой вид, словно вы услышали хорошую новость, -
сказал Мур, несколько минут не отрывавший от нее пристального взгляда.
- В самом деле?
- Я послал за вами сегодня, чтобы хоть немного приободриться, но вы
подняли мое настроение гораздо больше, чем я рассчитывал.
- Очень рада. Я в самом деле так благотворно действую на вас?
- Ваше присутствие озаряет все вокруг, ваши движения плавны, ваш голос,
как музыка.
- Мне хорошо оттого, что я снова здесь.
- Да, здесь хорошо, я это особенно чувствую. К тому же видеть здоровый
румянец на ваших щечках и надежду, светящуюся в ваших глазках, само по себе
большое удовольствие! Однако что это за надежда, Кэри, в чем причина такой
радости?
- Во-первых, эту радость принесла мне матушка. Я очень люблю ее, и она
любит меня. Долго и нежно выхаживала она меня, а теперь, когда ее заботы
поставили меня на ноги, я могу весь день быть с нею. Настал мой черед
ухаживать за ней, и я стараюсь ухаживать как можно лучше, и как горничная и
как родная дочь. Вы бы посмеялись надо мной, узнав, с каким удовольствием я
крою и шью ей платья. Знаете, Роберт, она сейчас так мило выглядит, и я не
хочу, чтобы она носила старомодные платья. И беседовать с ней - наслаждение.
Она очень умна, наблюдательна, хорошо знает людей и судит обо всем так
здраво. С каждым днем я узнаю ее все лучше и все больше проникаюсь к ней
любовью и уважением.
- Вы с таким жаром говорите о вашей матушке, Кэри, что старушке можно
позавидовать.
- Она вовсе не стара, Роберт!
- В таком случае позавидуем юной леди.
- У нее нет таких претензий.
- Ладно, оставим ее возраст в покое. Но вы говорили, что матушка -
первая причина вашего счастья, а где же вторая?
- Я рада, что вам лучше.
- А еще?
- Рада, что мы друзья.
- Вы и я?
- Да. Было время, когда я думала, что все это ушло безвозвратно.
- Кэри, когда-нибудь я расскажу вам о себе одну вещь, которая не делает
мне чести и потому вряд ли вам понравится.
- Ах! Пожалуйста, не надо! Я не могу плохо думать о вас.
- А я не могу перенести мысли, что вы думаете обо мне лучше, чем я
заслуживаю.
- Но мне уже наполовину известен ваш секрет. Мне даже кажется, я знаю
все.
- Ничего вы не знаете.
- По-моему, знаю.
- Кого еще это касается, кроме меня?
Она покраснела, замялась и промолчала.
- Говорите, Кэри! Кого еще?
Она попыталась произнести чье-то имя и не смогла.
- Скажите! Сейчас мы одни, будьте же откровенны!
- А если я ошибусь?
- Я вас прощу. Шепните мне, Кэри.
Он приблизил ухо к ее губам, но она все еще не хотела или не могла
сказать. Видя, однако, что Мур ждет и что он твердо решил услышать хоть
что-нибудь, она наконец проговорила:
- С неделю тому назад мисс Килдар провела у нас целый день. Вечером
поднялся сильный ветер, и мы уговорили ее остаться ночевать.
- И вы вместе завивали локоны?
- Откуда вы это знаете?
- А потом вы болтали, и она сказала вам...
- Это было вовсе не тогда, когда мы завивали локоны, так что вы не так
проницательны, как воображаете. Кроме того, она мне ничего не рассказала.
- Потом вы легли спать вместе?
- Да, мы ночевали в одной комнате и в одной постели, но мы почти не
спали и проговорили всю ночь напролет.
- Я был в этом уверен. И тогда-то вы узнали обо всем. Что ж, тем хуже.
Я бы предпочел, чтобы вы услышали это от меня самого.
- Вы заблуждаетесь, она не говорила мне того, что вы подозреваете. Не в
ее натуре распространяться о подобных вещах. Я лишь кое-что поняла из ее
слов, кое о чем до меня дошли слухи, а об остальном я догадалась сама!
- Но если она не сказала вам, что я хотел жениться на ней ради денег и
что она с возмущением и презрением отказала мне, - вам нечего вздрагивать и
краснеть, а тем более колоть иголкой ваши трепещущие пальцы: все это чистая
правда, нравится вам она или нет. Если же не это было предметом ее
откровений, так о чем вы толковали? Вы сказали, что проговорили всю ночь
напролет - о чем же?
- О разных разностях, о которых мы раньше никогда не говорили всерьез,
хотя уже были близкими подругами. Надеюсь, вы не рассчитываете, что я вам о
них расскажу?
- Да, да, Кэри, вы расскажете! Вы сами говорили, что мы с вами друзья,
а друзья не должны ничего скрывать друг от друга.
- Но вы уверены, что не проговоритесь?
- Совершенно уверен.
- Даже Луи?
- Даже Луи. Вы думаете, его интересуют ваши секреты?
- Роберт, если бы вы знали, какое Шерли удивительное, какое
великодушное создание!
- Допускаю. В ней, должно быть, сочетаются всевозможные странности и
всевозможные достоинства.
- Ее чувства запрятаны глубоко, но когда они помимо воли прорываются
подобно мощному потоку, то, по-моему, ею нельзя не восхищаться и не любить
ее.
- А вы видели это зрелище?
- Да. Глубокой ночью, когда в доме все уснуло и лишь сияние звезд да
холодный отблеск снега наполняли нашу комнату, Шерли открыла мне свое
сердце.
- Свое сердце? Вы думаете, она в самом деле раскрыла его перед вами?
- Да.
- Каково же оно?
- Святое, как алтарь, чистое, как снег, горячее, как пламя, и сильное,
сильнее смерти!
- Но может ли она полюбить? Скажите мне.
- А вы как думаете?
- До сих пор она не полюбила никого из тех, кто любил ее.
- Кто же ее любил?
Мур назвал целый список джентльменов, закончив сэром Филиппом Наннли.
- Да, из них она никого не полюбила.
- Хотя кое-кто из них был вполне достоин любви.
- Любви другой женщины, но не Шерли.
- Чем же она лучше других?
- Ее ни с кем нельзя сравнивать, а жениться на ней даже опасно, во
всяком случае рискованно.
- Представляю...
- Она говорила о вас...
- Вот видите! Но ведь вы как будто это отрицали?
- Она говорила совсем не то, что вы думаете. Я сама спросила ее: мне
хотелось узнать, какого она о вас мнения или, вернее, как она к вам
относится. Я давно ждала такого разговора. Мне необходимо было это знать.
- И мне тоже! Но говорите! Верно, она обо мне самого плохого мнения и
презирает меня?
- У нее о вас чуть ли не самое высокое мнение, какое только может иметь
женщина о мужчине. Вы знаете, какой красноречивой может быть Шерли, - до сих
пор я слышу ее горячие речи, в которых она вас превозносила.
- Как же все-таки она ко мне относится?
- Пока вы ее не оскорбили, - она просто сказала, что вы нанесли ей
оскорбление, но распространяться об этом не захотела, - она относилась к
вам, как к брату, которого любят и которым гордятся.
- Никогда больше я ее не оскорблю, Кэри. Мой поступок обернулся против
меня самого и заставил меня уехать, но эти разговоры о братьях и сестрах
лишены всякого смысла. Шерли слишком горда и богата, чтобы испытывать ко мне
сестринские чувства.
- Вы ее не знаете, Роберт. Раньше я думала по-другому, но теперь мне
кажется, что вы просто не смогли ее разгадать. Вы и она настолько разные
люди, что вам никогда не понять друг друга.
- Может быть. Я ее уважаю, восхищаюсь ею и все же сужу о ней строго, -
может быть, даже слишком строго. Например, я думаю, что она не способна
любить...
- Шерли не способна любить?
- ...Что она никогда не выйдет замуж, боясь поступиться своей гордыней,
упустить свою власть и разделить свое состояние.
- Шерли задела ваше самолюбие.
- Да, хотя в моих чувствах к ней не было ни капли нежности, ни искорки
любви.
- В таком случае, Роберт, вы поступили очень дурно, когда просили ее
руки.
- И очень низко, мой маленький наставник, моя хорошенькая
обличительница. Мне никогда не хотелось поцеловать мисс Килдар, хотя у нее
прелестные губки, алые и сочные, как спелые вишни, - они соблазняли только
мои глаза.
- Не знаю, можно ли вам сейчас верить. Как говорится, "зелен
виноград"... или вишни?
- Она прекрасно сложена, хороша лицом, у нее чудесные волосы, - я
признаю все ее прелести, но чувства мои молчат. А если и пробуждаются, то
лишь такие, какие у Шерли могут вызвать одно презрение. Полагаю, что
по-настоящему меня привлекал только блеск ее золота. Видите, Каролина, какое
"благородное создание" ваш Роберт, как он велик, добр и бескорыстен!
- Да, он не безгрешен, - он совершил грубую ошибку. Впрочем, не будем
больше говорить о ней.
- И не будем о ней думать, Кэри? Не будем презирать Роберта в глубине
доброй, но твердой, сострадательной, но справедливой души?
- Никогда! Мы будем помнить завет: какою мерою мерите, такою и вам
будут мерить, - а потому презрения не останется, только привязанность.
- Одной привязанности недостаточно, предупреждаю вас. Когда-нибудь от
вас потребуется другое чувство, более сильное, нежное и горячее. Вы сможете
мне его дать?
Каролина была смущена и взволнована.
- Успокойтесь, Лина, - примирительно сказал Мур. - Не имея на то права,
я не стану тревожить ваше сердце ни теперь, ни в ближайшие месяцы. Не
глядите на меня так, словно вам хочется убежать от меня. Хватит намеков,
которые вас смущают; продолжим лучше нашу болтовню. Не дрожите, взгляните на
меня! Посмотрите, я стал похож на привидение, бледное и угрюмое; теперь я
скорее жалок, чем страшен.
Она робко взглянула на него.
- Даже теперь, при вашей бледности, в вас есть что-то грозное, -
проговорила она, опуская глаза перед его взглядом.
- Вернемся к Шерли, - настаивал Мур, - значит, вы думаете, она
когда-нибудь все-таки выйдет замуж?
- Она любит!
- Наверное, платонически, только в теории. Все это - одно притворство!
- По-моему, она любит искренне.
- Она сама вам призналась?
- Не совсем. Во всяком случае, она не сказала прямо; я люблю такого-то.
- Я так и думал!
- Но Шерли не смогла скрыть своих чувств. Она говорила об одном
человеке с таким пылом, что ошибиться невозможно, даже голос выдавал ее
чувства. Вызнав, что она думает о вас, я спросила, что она думает о...
другом человеке, о котором у меня мелькали разные догадки, впрочем самые
сбивчивые и неясные. Мне хотелось заставить ее проговориться. Я теребила ее,
упрекала, щипала, когда она пыталась отделаться от меня своими обычными
непонятными шутками, и в конце концов добилась своего. Я уже сказала, что
даже голос выдавал ее, хотя она говорила почти шепотом, - в нем было столько
нежности, столько страсти! Это была не исповедь, не признание - до такой
откровенности она никогда не снизойдет, но я уверена, что счастье того
человека для нее дороже жизни.
- Кто же он?
- Я сама назвала ей его имя: она не сказала ни "да", ни "нет", а лишь
взглянула на меня. Я увидела выражение ее глаз, и этого было вполне
достаточно, чтобы я без всякой жалости отпраздновала свою победу.
- Какое же право вы имели так торжествовать? Разве вам самой чужды
подобные слабости?
- Что я! Зато Шерли стала рабой, львица встретила своего укротителя.
Пусть она осталась госпожой над всем окружающим, но над самой собой она уже
не властна.
- Итак, вы радуетесь потому, что это прекрасное, гордое существо тоже
попало в неволю?
- Да, Роберт, именно потому, что она прекрасна и горда.
- Значит, вы признаетесь, что она тоже нев...
