Шарлотта Бронте. Шерли
страница №20
..., как океан, увидит, как она хороша, и спустится, чтобы забрать ее,- он ничего не получит! Я не отдам ее! Да, я, несчастный маленький калека!
- Генри Симпсон, я просил тебя продолжать!
- Потому что, говорит она, если я не сделаю завещания и умру раньше
тебя, Генри, все мое состояние перейдет к тебе одному, а я не хочу этого,
хотя отец твой был бы очень доволен. Ты, говорит, и так получишь все
отцовское именье, которое очень велико, - больше Филдхеда, - а твоим сестрам
ничего не достанется, поэтому я завещала и им немного денег, хоть и не люблю
их, обе они не стоят одного локона твоих чудных волос. Она так сказала,
назвала меня "милым" и позволила себя поцеловать. Потом сказала, что
завещала деньги также Каролине Хелстоун, а мне оставила этот дом со всей
мебелью и книгами, потому что не хочет, чтобы старое фамильное поместье
перешло в чужие руки. Все остальное свое состояние, около двенадцати тысяч
фунтов, за исключением того, что отписано моим сестрам и мисс Хелстоун,
Шерли завещала не мне, потому что я и без того богат, а одному хорошему
человеку, который сумеет использовать эти деньги наилучшим образом. Она
сказала, что этот человек добр и смел, силен и милосерден, и хотя его нельзя
назвать набожным, он, ей это известно, в глубине души исповедует веру чистую
и не запятнанную перед Богом. Он приносит любовь и мир, утешает сирот и
вдов, и душа его светла. Так сказала она, а потом спросила: "Ты одобряешь
мое решение, Генри?" Я не мог ответить - слезы душили меня, вот как
сейчас...
Мистер Мур дал своему ученику время успокоиться, затем спросил:
- Что еще она говорила?
- Когда я сказал, что одобряю все ее распоряжения, она назвала меня
великодушным мальчиком и сказала, что гордится мной. "Теперь, - прибавила
она, - если со мной что-нибудь случится, ты знаешь, что ответить злоязычной
молве, когда она начнет нашептывать, будто Шерли тебя обидела, будто она
тебя не любила. Ты знаешь, что я люблю тебя, Генри, люблю так, как родная
сестра не любит, сокровище мое!" О мистер Мур, когда я вспоминаю ее голос,
вспоминаю взгляд, сердце мое бьется так, словно вот-вот разорвется! Она
может покинуть землю раньше меня и должна будет покориться, если Бог
захочет, но тогда я быстро и прямо пойду вслед за ней, никуда не сворачивая.
Мне осталось недолго жить, и я этому только рад. Я надеялся лечь в склепе
Килдаров раньше нее. Если случится иначе, - положите меня рядом с Шерли!
Спокойный и твердый ответ Мура странно не вязался с восторженной
экзальтацией мальчика.
- Вы оба не правы, - сказал он, - и только мучаете друг друга. Когда
мрачные тени касаются юности, то кажется, будто солнцу уже никогда не сиять,
будто первое горе растянется на всю жизнь. Что она еще говорила? Ты помнишь?
- Мы решили некоторые семейные дела.
- Мне бы хотелось знать, что именно?
- Но... мистер Мур, вы улыбаетесь?! Я бы не смог улыбаться, видя Шерли
в такой беде...
- Мальчик мой, я не так романтичен, нервен и неопытен, как ты. Я вижу
вещи такими, какие они есть, а ты еще не видишь. Скажи лучше, какие там
семейные дела вы решили.
- Она меня спросила, кем я себя считаю, - Симпсоном или Килдаром? Я
ответил, что я Килдар душой и телом. Она была очень довольна, потому что,
кроме нее, я единственный Килдар во всей Англии. Потом мы кое о чем
договорились.
- О чем же?
- Хорошо, сэр, я скажу. Если я доживу до того, что получу в наследство
земли отца и ее дом, я приму имя Килдар и поселюсь в Филдхеде. Я буду Генри
Шерли Килдаром, сказал я, и я это исполню. Ее имя и ее поместье существуют
века, а Симпсоны и Симпсон-Гроув появились только вчера.
- Ну, полно! Пока еще никто из вас не собирается на тот свет. Я от души
надеюсь, что вас обоих ждет лучшее будущее - ведь вы с вашими высокими
порывами пока еще всего лишь неоперившиеся орлята! А теперь скажи мне, как
ты сам все это объясняешь?
- Шерли думает, что скоро умрет.
- Она говорила о своем здоровье?
- Ни разу. Но, поверьте мне, она угасает: руки у нее стали совсем
тоненькие, и щеки ввалились.
- Может быть, она жаловалась на что-нибудь твоей матери или сестрам?
- Никогда! А если они ее спрашивают, она только смеется. Шерли -
странное создание, мистер Мур. В ней столько девичьей прелести, ничего
мужеподобного, ничего от амазонки, и все же она гордо отвергает всякую
помощь, всякое участие.
- Как думаешь, где она сейчас, Генри? Дома или опять скачет по полям?
- Наверняка дома, сэр, - на дворе ливень.
- Пожалуй, ты прав. Впрочем, ливень ей не помеха, она может сейчас
скакать где-нибудь за Рашеджем. В последнее время она выезжает в любую
погоду.
- Правда! Помните, какой дождь и ветер были в прошлую среду? Такая
буря, что она не разрешила оседлать Зоэ. Но если для кобылы погода была
слишком плоха, то для нее самой все нипочем. И она ушла пешком и дошла почти
до самого Наннли. Когда Шарли вернулась, я спросил, как это она не боится
простуды. "Что мне простуда! - ответила Шерли. - Для меня это было бы только
счастьем. Не знаю, Генри, но кажется, мне лучше всего было бы простудиться
как следует и умереть от горячки, как умирают прочие христиане". Видите,
сэр, как она безрассудна!
- Действительно безрассудна! Пойди-ка узнай, где она сейчас; и если
тебе удастся поговорить с ней без свидетелей, - попроси ее зайти сюда на
минуту.
- Хорошо, сэр.
Мальчик подхватил костыль и заковылял к двери.
- Постой, Генри! - окликнул его Луи Мур.
Тот обернулся.
- Не говори с ней так, будто я приказываю ей прийти. Лучше просто
позови ее в классную комнату, как звал прежде.
- Понимаю, сэр, так она скорее послушается.
- И еще, Генри...
- Да, сэр?
- Я тебя позову, когда будет нужно. А пока ты свободен от уроков.
Мальчик ушел. Оставшись один, Луи Мур встал из-за стола.
"С Генри мне легко быть хладнокровным и суровым, - думал он. - Я могу
делать вид, что все его опасения ложны, могу взирать на его юношеский пыл,
как говорится, "с высоты своего величия". С ним я могу говорить так, словно
он еще ребенок. Но сумею ли я выдержать этот тон с ней? Порой мне казалось,
что это невозможно, порой смущение и покорность готовы были сломить меня,
ввергнуть в сладостное рабство. Язык отказывался мне служить, я едва не
выдал себя, едва не предстал перед ней не наставником, а совсем в ином
обличий. Впрочем, верю: я не наделаю глупостей. Пусть сэр Филипп Наннли
краснеет под ее взглядом: он может позволить себе удовольствие покорности,
может не стыдиться даже, когда его рука дрожит от одного прикосновения к ее
руке. Но если бы кто-нибудь из ее фермеров вздумал вести себя так же
недвусмысленно и проявлять подобную чувствительность, на него просто надели
бы смирительную рубашку! До сих пор я вел себя безупречно. Она сидела подле
меня, и я был холоден, как мой стол. Я встречал ее взгляды и улыбки, как...
впрочем, как и следовало учителю. Я еще ни разу не прикасался к ее руке, ни
разу не прошел через это испытание. Я не фермер и не лакей и никогда не был
ее рабом или слугой. Но я беден, и это обязывает меня заботиться о своем
достоинстве и ничем его не унизить. Что она хотела сказать, когда намекнула
на людей, превращающих живую плоть в мрамор? Мне это было приятно, не знаю
сам почему, - я не позволил себе расспрашивать и, наверное, никогда не
решусь вникать в ее слова и поведение, потому что иначе я могу позабыть о
здравом смысле и уверовать в романтику. Временами меня переполняет какой-то
странный, таинственный восторг; но я не смею, не хочу об этом думать! Я
решился как можно долее сохранять за собой право говорить, как апостол
Павел: "Я не безумен, но в словах моих истина и смирение"".
Луи Мур помолчал, прислушался. Все было тихо.
"Придет она или не придет? - продолжал он про себя. - Как примет она
мою просьбу, - с открытой душой или с презрением? Как дитя или как королева?
Ведь в ней слилось и то и другое. Если придет, что я ей скажу? Прежде всего
как объясню дерзость своей просьбы? Извиниться перед ней? Готов принести
смиреннейшие извинения. Но боюсь, что сейчас это будет некстати и может
помешать нам направить разговор по нужному руслу. Я должен играть роль
учителя, в противном случае... Чу! Кажется, дверь..."
Он ждал. Минута проходила за минутой.
"Нет, она не придет. Наверное, Генри ее убеждает, а она отказывается.
Моя просьба кажется ей дерзостью, но пусть только придет, и я докажу, что
она ошиблась. Пусть даже поупрямится, - это меня только укрепит. Мне легче,
когда она надевает броню гордости и вооружается стрелами насмешек. Ее
сарказмы пробуждают меня от грез, и я ожесточаюсь. Стрелы иронии, которые
мечут ее глаза и уста, ободряют меня, вливают новые силы... Я слышу, кто-то
идет... Это не Генри..."
Дверь отворилась, и в комнату вошла мисс Килдар. Очевидно, Генри застал
ее за шитьем, - она так и пришла со своим рукодельем. В тот день Шерли не
выезжала и, по-видимому, провела его спокойно. На ней было простое домашнее
платье и шелковый передник. Сейчас она походила на милую хозяйку, место
которой у семейного очага; в ней не осталось ничего от Фалестрис{447},
предводительницы амазонок. Все это смутило Луи Мура. Если бы она выказала
упрямство, недовольство, пренебрежение, он мог бы сразу заговорить с ней
строго и резко, но никогда еще Шерли не выглядела такой покорной и робкой.
Глаза ее были по-детски потуплены, а щеки пылали от смущения. Учитель не
знал, что сказать.
Шерли остановилась между дверью и письменным столом.
- Вы хотели меня видеть, сэр? - спросила она.
- Я осмелился послать за вами, мисс Килдар... то есть просить вас
уделить мне несколько минут.
Она ждала, продолжая работать иглой. Потом проговорила, не поднимая
глаз:
- Я слушаю, сэр. О чем вы хотели со мной говорить?
- Сначала сядьте, наш разговор займет некоторое время. Возможно, я не
вправе касаться такого предмета и мне придется просить извинения, а
возможно, и это меня не извинит. Я решился позвать вас после беседы с Генри.
Мальчик страдает, его тревожит ваше здоровье, и всех ваших друзей тоже. Об
этом я и хотел с вами поговорить.
- Я вполне здорова, - коротко ответила мисс Килдар.
- И все же вы изменились.
- Это никого не касается. Все мы меняемся.
- Прошу вас, сядьте. Прежде мое мнение для вас что-то значило, мисс
Килдар. Послушаетесь ли вы меня сейчас? Могу я надеяться, что вы не сочтете
мои слова дерзостью?
- Позвольте, я вам лучше почитаю по-французски, мистер Мур, или даже
займемся латинской грамматикой, только оставим этот разговор о здоровье!
- Нет, об этом пора поговорить.
- В таком случае говорите, но не обо мне, потому что я на здоровье не
жалуюсь.
- Вы полагаете, что говорить и повторять заведомую неправду хорошо?
- Говорю вам, я здорова! У меня нет ни кашля, ни жара, никаких болей.
- А вы не уклоняетесь от истины? Вы говорите правду?
- Чистую правду.
Луи Мур пристально посмотрел на нее.
- Я и в самом деле не вижу у вас никаких признаков болезни, - признался
он. - Однако из-за чего вы так переменились?
- Разве я переменилась?
- Хотите доказательств? Попробуем их найти.
- Каким образом?
- Прежде всего ответьте: вы спите по-прежнему хорошо?
- Нет, но это не потому, что я больна.
- У вас прежний аппетит?
- Нет, но не потому, что я больна.
- Помните то маленькое колечко, которое я ношу как брелок на часовой
цепочке? Это кольцо моей матери, мне оно не влезает даже на мизинец. Вы его
часто примеряли, и оно приходилось вам как раз на указательный палец.
Попробуйте теперь!
Она попробовала: кольцо легко соскользнуло с маленькой исхудавшей руки.
Луи Мур подобрал его и вновь прикрепил к цепочке. Лицо его покраснело от
волнения.
- Это не потому, что я больна, - снова повторила Шерли.
- Вы не спите, не едите, худеете, - продолжал Мур, - но дело не только
в этом. У вас душа не на месте, в глазах тревога, в каждом движении -
беспокойство. Все это вам совершенно не свойственно.
- Мистер Мур, давайте оставим этот разговор. Вы подметили правильно, я
тревожусь. Лучше поговорим о чем-нибудь другом. Какая ненастная погода! Все
время дождь и дождь.
- Вы - и тревожиться! Если уж мисс Килдар тревожится - значит, не без
причины. Откройтесь мне. Дайте мне разобраться. Дело не в телесном недуге -
я это подозревал. Все случилось внезапно. Я даже знаю, когда. Я сразу
заметил перемену. Вас терзает душевная боль.
- Вовсе нет! Все это не так серьезно, - просто нервы. О, прошу вас,
поговорим о другом!
- Сначала я должен разобраться в этом деле, и тогда поговорим о другом.
Душевной тревогой всегда следует с кем-нибудь поделиться, тогда она
рассеется. Хотел бы я обладать даром убеждения, чтобы уговорить вас
открыться мне по своей воле. Я уверен, что в данном случае откровенная
исповедь исцелит вас.
- Нет, - коротко ответила Шерли. - Хотела бы я, чтобы это было так, да
боюсь, что все бесполезно.
Шерли опустилась в кресло, уронила рукоделие на колени и, облокотившись
о стол, склонила голову на руку. Мур почувствовал, что первый шаг на трудном
пути сделан. Шерли не шутила, и эти ее слова были важным признанием. После
них она уже не могла утверждать, что ее ничто не мучит.
Учитель подождал несколько минут, чтобы она успокоилась и собралась с
мыслями, потом хотел было продолжить свои вопросы, но, едва открыв рот,
одумался и промолчал. Шерли подняла на него глаза. Если бы в этот миг Луи
выдал себя, проявил хоть какое-то волнение, она снова замкнулась бы в
упрямом молчании, но он казался спокойным, сильным и надежным другом.
- Лучше я признаюсь вам, - проговорила Шерли, - чем моей тетке, или
кузинам, или дядюшке. Они поднимут такой шум, а я больше всего на свете
боюсь крика, воплей, суматохи. Терпеть не могу, когда из-за тебя
переворачивают все вверх дном. Сумеете вы перенести небольшое потрясение?
- Перенесу и большое, если понадобится.
На лице Луи Мура не дрогнул ни один мускул, но доброе сердце забилось
чаще в его широкой груди. Что-то она ему скажет? Какое непоправимое
несчастье случилось с нею?
- Если бы я была вправе прийти прямо к вам, я бы не стала таиться ни
минуты, - продолжала Шерли. - Я бы все рассказала вам и спросила совета.
- Почему же вы считали себя не вправе обратиться ко мне?
- Может быть, так и нужно было сделать, но я не могла. Зачем было вас
беспокоить, - несчастие это касается только меня. Я хотела скрыть его от
всех, но меня не оставляли в покое. Повторяю: я не хочу быть предметом
всеобщих забот или темой для деревенских сплетен. Тем более что все еще
может обойтись, - кто знает?
Мур сидел как на горячих угольях, однако ни жестом, ни взглядом, ни
словом не выдавал своего нетерпения. Его спокойствие передалось Шерли, его
уверенность ободрила ее.
- Пустяк может вызвать самые страшные последствия, - проговорила она,
снимая с руки браслет, расстегивая и отворачивая рукав. - Взгляните, мистер
Мур!
На белой руке отчетливо виднелся шрам довольно глубокий, но уже
подживший, похожий на нечто среднее между порезом и ожогом.
- Во всем Брайерфилде я показываю это только вам, потому что вы можете
выслушать меня спокойно.
- В этом маленьком рубце с виду нет ничего страшного, но расскажите
мне, в чем дело.
- Как он ни мал, а из-за него я лишилась покоя и сна, похудела и
потеряла разум. Из-за этого шрама я должна предвидеть в недалеком будущем
самое ужасное...
Шерли застегнула рукав и надела браслет.
- Вы понимаете, как я терзаюсь? - с улыбкой спросил Луи Мур. - Я
человек терпеливый, но сердце мое так и стучит.
- Что бы ни случилось, вы будете моим другом, мистер Мур? Обещаете
поддержать меня своим хладнокровием? Не оставите на растерзание перепуганным
трусам?
- Пока ничего не обещаю. Расскажите, что с вами случилось, а после
требуйте чего угодно.
- Рассказ будет коротким. Однажды, три недели назад, я пошла погулять с
Гертрудой и Изабеллой. Они вернулись домой раньше, я задержалась, чтобы
поговорить с Джоном, а потом постояла одна на дороге. День был такой
приятный, тихий, болтовня этих девиц мне наскучила, и я не спешила их
догнать. Я стояла, прислонившись к калитке, думала о своем будущем и была
счастлива, - в то утро мне казалось, что все складывается так, как я давно
мечтала...
"Понятно! - подумал про себя Луи Мур. - Весь предыдущий вечер она
провела с Филиппом Наннли".
- Вдруг я услышала чье-то тяжелее дыхание, - продолжала Шерли. - По
дороге бежала собака. Я знаю почти всех соседских псов: это был Феб, один из
пойнтеров Сэма Уинна. Несчастное животное бежало, опустив голову, высунув
язык, и казалось загнанным или жестоко избитым. Я его поманила, хотела
позвать его в дом, напоить и покормить. Я была уверена, что с ним плохо
обошлись: мистер Сэм частенько хлещет своих пойнтеров без всякой жалости. Но
Феб был так испуган, что не узнал меня; когда я хотела его погладить, он
увернулся и укусил меня за руку. Укусил глубоко, до крови, и тут же убежал,
тяжело дыша. Сразу вслед на этим я увидела управляющего мистера Уинна с
ружьем в руках. Он спросил, не видала ли я собаку. Я сказала, что видела
Феба. Тогда он сказал: "Советую вам посадить Варвара на цепь и предупредить
своих, - пусть никто не выходит из дома. Я ищу Феба, чтобы его пристрелить,
а конюх ищет его на другой дороге. Феб взбесился".
Луи Мур откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди. Мисс Килдар
развернула свою шелковую канву и принялась вышивать недоконченный букетик
пармских фиалок.
- И вы никому не сказали, не позвали на помощь, ничего не сделали? Вы
не пришли даже ко мне?
- Я уже добежала до дверей классной комнаты, но тут мужество меня
оставило, и я решила, что лучше молчать.
- Но почему? Я только и мечтаю о том, чтобы быть вам хоть чем-нибудь
полезным.
- Я не вправе что-либо от вас требовать.
- Чудовищно! Неужели вы так ничего и не предприняли?
- Отчего же! Я сразу пошла в прачечную: теперь, когда в доме столько
гостей, там почти каждый день стирают и гладят. Служанка зачем-то
отлучилась, - то ли загофрировать что-то, то ли подкрахмалить, - а я тем
временем взяла с огня утюг и прижала раскаленный докрасна угол к руке,
прижала крепко и как следует выжгла рану. Потом я ушла к себе наверх.
- Неужели вы даже не застонали?
- Просто не знаю. Мне было очень страшно, - куда девались уверенность и
твердость! Я была в смятении...
- А казались такой спокойной! За завтраком я сидел и прислушивался, но
у вас наверху все было тихо.
- Я сидела одна на кровати и думала, как все было бы хорошо, если бы
Феб не укусил меня!
- Одна? Неужели вам так нравится одиночество?
- Увы, одна.
- Вы не терпите соболезнований!
- Вы так думаете, мистер Мур?
- С вашим сильным характером вы, очевидно, считаете, что можете
обойтись без чужих советов, помощи или чьего-либо общества.
- Пусть будет так, если вам так нравится.
Она улыбнулась, не отрываясь от вышивания; пальцы ее работали быстро и
точно, но вот ресницы ее затрепетали, глаза увлажнились и по щеке скатилась
слезинка.
Луи Мур склонился над своим столом, двинул стулом и переменил
положение.
- Если я не прав, - сказал он странным, вдруг смягчившимся голосом, -
то в чем же тогда дело?
- Не знаю.
- Знаете, только не хотите сказать, все держите в себе.
- Потому что об этом не стоит говорить.
- Нет, не поэтому, а потому, что вы требуете за свою откровенность
слишком высокой платы! Вам кажется, что никто не в состоянии заплатить эту
цену, никто не обладает достаточным разумом, силой и благородством, чтобы
стать вашим советчиком. По-вашему, во всей Англии нет человека, на которого
вы могли бы опереться, и, уж конечно, нет никого, кому вы могли бы
приклонить голову на грудь. Естественно, что вам приходится быть одной.
- Если понадобится, я смогу прожить и одна. Но сейчас я думаю не о том,
как прожить, а о том, что придется умереть одной, и это вызывает во мне
страх.
- Вы боитесь, что заразились бешенством, боитесь мучительной, ужасной
агонии?
Мисс Килдар кивнула.
- Вы просто мнительны, как все женщины.
- Две минуты назад вы восхваляли мой сильный характер.
- Вы - истинная женщина. Если разобрать и обсудить этот случай
спокойно, наверняка окажется, что вам нечего опасаться, - я в этом уверен.
- Вашими бы устами да мед пить! Я очень хочу жить, если Бог дозволит.
Жизнь так прекрасна!
- При вашем характере, с вашим положением она не может быть иной.
Неужели вы действительно думаете, что заразились водобоязнью и умрете от
бешенства?
- Я ожидаю этого и прежде страшилась, но теперь я не боюсь.
- Я тоже за вас не боюсь. Вряд ли в вашу кровь проник хоть один микроб,
но если это даже и так, уверяю вас, при вашей молодости и безупречном
здоровье он все равно не причинит вам ни малейшего вреда. Кроме того, я
постараюсь узнать, действительно ли собака взбесилась.
- Не говорите никому, что она меня укусила!
- Зачем говорить, если я уверен, что ее укус не опаснее пореза
перочинным ножом? Успокойтесь! Видите, я спокоен, а для меня ваша жизнь
дороже вечного блаженства. Посмотрите на меня!
- Зачем, мистер Мур?
- Я хочу взглянуть, утешились ли вы. Оставьте ваше вышивание, поднимите
голову.
- Извольте...
- Смотрите на меня. Благодарю вас! Ну как, туча рассеялась?
- Я больше не боюсь.
- Обрели вы свою прежнюю безмятежность?
- Мне хорошо. Но я хочу, чтобы вы мне обещали...
- Приказывайте.
- Если то, чего я ранее боялась, все-таки произойдет, они меня просто
уморят. Не улыбайтесь, - так оно и будет, - так всегда бывает. Дядюшка
перепугается, засуетится, замечется, и толку от него не будет никакого. Все
в доме потеряют голову, кроме вас, поэтому прошу, обещайте не оставлять
меня. Избавьте меня от мистера Симпсона, и Генри тоже не впускайте ко мне,
чтобы он не огорчался. И прошу вас, прошу беречься самому, хотя вам я ничего
плохого не сделаю, я уверена. Врачей не пускайте даже на порог, а если
явятся - гоните! Не позволяйте ни старому, ни молодому Мак-Терку касаться
меня даже пальцем и мистеру Грейвсу, их коллеге, тоже. И, наконец, если я
буду... беспокойной... дайте мне сами, своей рукой сильный наркотик, хорошую
дозу опиума, чтобы подействовал наверняка. Обещайте мне исполнить все это!
Мур встал из-за стола и несколько раз прошелся по комнате. Потом
остановился за креслом Шерли, склонился над ней и негромко, торжественно
проговорил:
- Обещаю сделать все, о чем вы просите, без всяких оговорок.
- Если понадобится женская помощь, позовите мою экономку миссис Джилл,
пусть оденет меня, когда я умру. Она ко мне привязана. Она мне делала много
зла, но я всякий раз ее прощала. Теперь она меня любит и не возьмет и
булавки: мое доверие сделало ее честной, снисходительность сделала ее
добросердечной. Теперь я уверена в ее преданности, мужестве и любви.
Призовите ее, если будет нужда, но, прошу вас, не допускайте ко мне мою
добрейшую тетушку и моих робких кузин. Обещайте!
- Обещаю.
- Вы так добры, - проговорила Шерли, с улыбкой поднимая глаза на
склонившегося над ней Луи Мура.
- Правда? Вы утешились?
- Вполне.
- Я буду с вами, - только я и миссис Джилл, - в любом, в самом крайнем
случае, если понадобится мое спокойствие и моя преданность. Я не позволю к
вам прикоснуться ничьим трусливым или грубым рукам.
- Вы все еще считаете меня ребенком?
- Да.
- Значит, вы меня презираете.
- Разве можно презирать детей?
- По правде говоря, мистер Мур, я совсем не так сильна и уверена в
себе, как думают люди, и мне совсем не безразлично участие других. Но когда
у меня горе, я боюсь поделиться им с теми, кого люблю, чтобы не причинить им
боль, и не могу признаться тем, к кому я равнодушна, потому что их
соболезнования мне безразличны. И все же вы не должны смеяться над моей
ребячливостью: если бы вы были так несчастны, как я все эти три недели, вам
тоже понадобилась бы помощь друга.
- По-моему, все люди нуждаются в друзьях.
- Все, в ком есть хоть крупица добра.
- Но ведь у вас есть Каролина Хелстоун!
- Да, а у вас - мистер Холл.
- Согласен. Есть еще миссис Прайор, женщина умная и добрая, в случае
нужды вы могли бы с ней посоветоваться.
- А вы со своим братом Робертом.
- Если вас подведет ваша правая рука, вам ее заменит преподобный
Мэттьюсон Хелстоун, на которого вы всегда можете опереться; откажет левая -
к вашим услугам Хайрам Йорк, эсквайр. Оба старика любят вас и уважают.
- Зато миссис Йорк ни к кому из молодых людей не проявляет такой
материнской заботы, как к вам. Не знаю, чем только вы покорили ее сердце, но
с вами она нежнее, чем со своими родными сыновьями. Наконец, у вас есть ваша
сестра Гортензия.
- Похоже, что нам обоим не на что жаловаться.
- Похоже.
- Мы должны быть благодарны судьбе.
- Разумеется.
- И вполне удовлетворены.
- Конечно.
- Я, со своей стороны, вполне доволен и могу лишь благодарить судьбу.
Благодарность - высокое чувство. Она наполняет сердце, но не разрывает его,
она греет душу, но не сжигает. Я люблю смаковать свое счастье. Когда
глотаешь его второпях, не чувствуешь вкуса.
Луи Мур по-прежнему стоял за креслом мисс Килдар и смотрел через ее
плечо, как под ее быстрыми пальцами расцветают на канве цветы, обрамленные
зеленой листвой. После долгой паузы он снова спросил:
- Итак, туча совсем рассеялась?
- Без следа. То, что я есть сейчас, и то, чем была два часа назад, -
совершенно разные люди. Мне кажется, мистер Мур, что горе и тайные страхи
растут в тишине, как дети титанов, не по дням, а по часам.
- Вы больше не станете втайне лелеять подобные чувства?
- Нет, если мне позволят их высказать.
- У кого вы собираетесь спрашивать "позволения", как вы сами сказали?
- У вас.
- Но почему?
- Потому что вы бываете суровым и замкнутым.
- Суровым и замкнутым?
- Да, потому что вы горды.
- Горд? Отчего же?
- Мне бы самой хотелось это узнать. Скажите, будьте добры.
- Возможно, одна из причин в том, что я беден: бедность и гордость
часто идут рука об руку.
- Какая прекрасная причина! Я была бы в восторге, если бы нашлась
вторая ей под пару. Постарайтесь найти ей достойную подругу, мистер Мур.
- Пожалуйста. Что вы думаете о сочетании суровой бедности и капризного
непостоянства?
- Разве вы капризны?
- Не я, а вы!
- Клевета! Я тверда, как скала, постоянна, как Полярная звезда.
- Иногда поутру я гляжу в окно и вижу прекрасную полную радугу, ярко
сверкающую всеми красками и озаряющую надеждой сумрачный небосклон жизни.
Час спустя, когда я снова гляжу в окно, половина радуги уже исчезла, вторая
померкла. А вскоре на пасмурном небе не остается и следов этого радостного
символа надежды.
- Мистер Мур, вы не должны поддаваться таким изменчивым настроениям, -
это ваш самый большой недостаток. С вами никогда не знаешь, чего ожидать.
- Мисс Килдар, когда-то у меня целых два года была ученица, которой я
очень дорожил. Генри мне дорог, но она была еще дороже. Генри никогда не
причинял мне неприятностей; она - частенько. Я думаю, двадцать три часа из
двадцати четырех она только и делала, что досаждала мне.
- Она никогда не бывала с вами более трех или в крайнем случае шести
часов кряду.
- Иногда она выливала чаи из моей чашки и утаскивала еду с моей
тарелки, оставляя меня на весь день голодным, а мне это было крайне
неприятно, потому что я люблю вкусно поесть и вообще сторонник скромных
земных радостей.
- Я это знаю. Я превосходно знаю, какие кушанья вы любите, знаю все
ваши самые лакомые блюда...
- Но она портила мне эти блюда и заодно дурачила меня. Я люблю поспать.
В давние времена, когда я еще принадлежал самому себе, ночи никогда не
казались мне слишком длинными, а постель слишком жесткой. Она все изменила.
- Мистер Мур!..
- А когда она отняла у меня покой и радость жизни, она сама покинула
меня - совершенно спокойно, хладнокровно, словно после всего этого мир мог
стать для меня таким же, как прежде. Я знал, что когда-нибудь встречусь с
ней снова. Почти через два года мы увиделись в доме, где она была хозяйкой.
Как же, вы думаете, она со мной обошлась, мисс Килдар?
- Как прилежная ученица, хорошо усвоившая ваши уроки.
- Она приняла меня высокомерно, воздвигла между нами стену
отчужденности, держала меня на расстоянии своей сухостью, надменным
взглядом, ледяною вежливостью.
- Она была прекрасной ученицей! Ваша замкнутость научила ее сухости.
Ваша холодность научила ее высокомерию. Согласитесь, сэр, ваши уроки не
пропали даром!
- Совесть, честь и самая жестокая необходимость заставляли меня
держаться отчужденно, сковывали меня, как тяжкие кандалы. Она же была
свободна - она могла быть великодушнее.
- Она никогда не была достаточно свободна, чтобы поступиться уважением
к самой себе, чтобы просить, ожидая отказа.
- Значит, она была непостоянна, потому что продолжала искушать меня,
как прежде. Когда мне казалось, что я уже привык думать о ней, как о
надменной незнакомке, она вдруг покоряла меня вспышкой очаровательной
простоты, согревала меня теплом ожившей симпатии, дарила мне час такой
милой, веселой и доброй беседы, что сердце мое снова раскрывалось перед ней
и я уже не мог изгнать ее оттуда, как не мог закрыть перед нею двери.
Объясните, за что она меня мучила?
- Ей было невыносимо чувствовать себя отверженной. А потом иногда ей
просто приходило в голову, что в сырую холодную погоду классная комната не
такое уж веселое место, и она чувствовала себя обязанной заглянуть туда,
узнать, не мерзнете ли вы с Генри, хорошо ли топится камин... А придя туда,
она уже не хотела уходить.
- Но нельзя же быть такой непостоянной! Если уж она приходила, почему
бы ей не приходить почаще?
- А вдруг она явится некстати?
- Нет, это невозможно! Завтра вы будете уже не та, что сегодня.
- Не знаю. А вы?
- Я не безумец, благороднейшая Вероника{458}! Можно провести один день
в грезах, но на следующий день придется проснуться. Я проснусь в день вашей
свадьбы с сэром Филиппом Наннли. Огонь хорошо освещает и вас и меня, - пока
я говорил, я все время смотрел на вас в зеркало. Взгляните, какая разница
между нами! Мне тридцать лет, а выгляжу я много старше.
- Вы слишком серьезны. У вас такой тяжелый, угрюмый лоб, такое бледное
лицо! Мне вы никогда не казались юношей, тем более младшим братом Роберта.
- В самом деле? Я так и думал. Попробуйте себе представить, что из-за
моего плеча выглядывает красивая голова Роберта! Какая противоположность с
моим тяжелым, угрюмым лицом, не правда ли? О, вот оно! - Луи Мур вздрогнул:
звонили к обеду. - Вот уже полчаса я жду этого звука.
Шерли встала.
- Кстати, мистер Мур, - проговорила она, складывая свое рукоделье, -
есть какие-либо известия о вашем брате? Почему он так задержался в городе?
Когда он собирается вернуться?
- Знаю, что собирается, но что его задерживает, не могу вам сказать. По
совести говоря, вам должно быть известно лучше, чем кому бы то ни было во
всем Йоркшире, почему он медлит с возвращением.
Легкий румянец вспыхнул на щеках мисс Килдар.
- Напишите и поторопите его, - сказала она. - Я знаю, что он
задерживается не без причины; пока торговля так плоха, фабрику лучше не
восстанавливать. Однако он не должен совсем покидать наши края.
- Я знаю, он говорил с вами в вечер перед отъездом, - заметил Луи Мур.
- После этого он тотчас оставил Филдхед. Я прочитал, вернее пытался
прочитать по его лицу, что случилось. Он от меня отвернулся. Тогда я
догадался, что он уедет надолго. Иной раз прелестные маленькие пальчики
удивительно ловко умеют сокрушать мужскую гордость, - ведь она так хрупка! Я
полагаю, что Роберт слишком понадеялся на свою мужественную красоту и
врожденное благородство. Тем, у кого таких преимуществ нет, много легче, -
они не питают несбыточных надежд. Однако я все же напишу, что вы желаете его
возвращения.
- Не пишите, что я желаю, скажите лучше, что его возвращение
желательно.
Прозвучал второй звонок, и мисс Килдар повиновалась его призыву.
ГЛАВА XXIX
Луи Мур
Луи Мур привык к спокойной жизни; он был от природы человеком спокойным
и переносил подобную жизнь лучше многих других людей. Его собственный
обширный мир, заключенный в голове и сердце, позволял ему весьма терпеливо
переносить вынужденное пребывание в тесном уголке реального мира.
Как тихо в Филдхеде нынче вечером! Все, кроме Луи Мура, уехали в
Наннли, - мисс Килдар, все семейство Симпсонов и даже Генри. Сэр Филипп
настоятельно приглашал их, чтобы познакомить со своей матерью и сестрами,
приехавшими погостить в Прайори.
Прелюбезный джентльмен, этот баронет, - он пригласил также и учителя!
Но учитель скорее согласился бы на свидание с духом графа Хантингдонского и
всей его буйной свитой под сенью самого древнего, самого толстого, самого
черного дуба в Наннлийском лесу, и уж конечно охотнее повстречался бы с
привидением аббатисы или бледной монахини среди замшелых развалин их бывшей
обители, чьи руины милосердно прикрывает теперь лесная поросль. Луи Муру
очень не хочется оставаться сегодня одному, но еще меньше - видеть
мальчишку-баронета, его снисходительно-строгую мать, его высокорожденных
сестер и тем паче кого-нибудь из семейства Симпсонов.
Вечер неспокоен: над землей все еще бушуют бури осеннего
противостояния. Днем шел проливной дождь, сейчас он перестал, вихрь рассеял
огромную тучу, но небо не очистилось и не блещет звездной синевой: обрывки
облаков несутся по нему, заслоняя луну, и ветер не смолкая стонет и плачет в
высоте. Луна сияет, словно радуясь ночной буре, словно в яростных ее ласках
для нее любовь и наслаждение. Эндимион{458} не ждет этой ночью свою богиню:
в горах нет ни стад, ни пастухов. И хорошо, что нет, ибо в эту ночь Луна
принадлежит Эолу{458}.
Сидя в классной комнате, Луи Мур слушал, как завывает ветер, ударяясь о
крышу и окна со стороны фасада. Его комната была в заветрии, но он вовсе не
желал сидеть в убежище, прислушиваясь к заглушенным голосам бури.
- Все комнаты внизу пусты, - проговорил он. - Чего же я сижу в этом
карцере?
Он поднялся и пошел туда, где окна были шире его маленьких заслоненных
ветвями окошек и свободно пропускали серебряные блики с темно-синих небес,
где стремительно проносились видения осенней ночи. Свечи он не взял, в лампе
или свете камина тоже не было нужды: несмотря на быстролетные облака,
мерцающий свет луны заливал полы и стены комнат.
Луи прошел по всему дому; казалось, он идет из двери в дверь следом за
каким-то призраком. В дубовой гостиной он остановился. Здесь было не так
мрачно, голо и темно, как в других комнатах; в камине пылал жаркий огонь, от
раскаленных углей распространялось приятное тепло; возле коврика перед
камином стоял маленький рабочий столик, рядом с ним - кресло.
Луи Мур остановился перед этим креслом с таким видом, словно увидел в
нем тот призрак, за которым так долго шел. Глаза его зажглись, лицо
оживилось, как будто он отыскал наконец в пустом доме живое существо и
сейчас с ним заговорит.
Он начал осматриваться. На спинке кресла висит дамская сумка, маленькая
атласная сумочка. Секретер открыт, ключи висят в замочной скважине. Тут же
на виду лежит хорошенькая печатка, серебряная ручка с пером, веточка с
зелеными листьями и несколькими алыми ягодами, изящная тонкая и чистая
перчатка с маленькой руки, - все это придает столу вид слегка неряшливый и
одновременно очень живописный. По законам живописи мелочи не должны
загромождать картину, однако именно эти мелочи придают тихой картине особое
очарование.
- Всюду ее следы, - заговорил Луи Мур. - Вот здесь она сидела,
прекрасная и беззаботная. Ее позвали, она, конечно, заторопилась и забыла
прибрать свой стол. Почему даже в ее небрежности столько прелести? Откуда у
нее этот дар - быть очаровательной даже в неряшливости? Ее всегда найдется
за что побранить, но сердиться на нее невозможно. Я думаю, ее возлюбленный
или муж, если даже вздумает поговорить с ней всерьез, то все равно закончит
свой выговор поцелуем. Да это и естественно! Куда приятнее перебирать ее
недостатки, чем восхищаться достоинствами любой другой женщины! Но что это я
бормочу? Уже начал разговаривать сам с собой? А ну-ка, замолчи!
Луи замолчал. Он стоял и раздумывал. Потом начал устраиваться, чтобы
приятно провести вечер.
Прежде всего он опустил шторы на широких окнах, за которыми сияла
царственная луна, подкинул угля в жаркое, прожорливое пламя и зажег одну из
двух свечей на столе. После этого он пододвинул к столу другое кресло,
поставил его как раз напротив первого и уселся. Затем извлек из кармана
небольшую, но толстую записную книжку, достал карандаш к начал покрывать
чистые страницы неровным, убористым почерком.
Не бойся, читатель, не скромничай! Подойди поближе, встань за его
спиной и посмотри, что он там пишет.
"Сейчас девять часов, раньше одиннадцати коляска не вернется, я уверен.
Значит, до одиннадцати я совершенно свободен и могу сидеть в ее комнате
напротив ее кресла, облокотившись о ее стол. Все вокруг напоминает мне о
ней.
Раньше мне нравилось Одиночество, - я воображал его тихой, строгой, но
прекрасной нимфой, ореандою{462}, которая спускалась ко мне с отдаленных
вершин. Одеяние ее - из голубого горного тумана, в дыхании ее - свежесть
горных ветров, в осанке ее - величавая красота заоблачных высот. В те
времена я радовался ее приходу и мне казалось, что на душе у меня легче,
когда она со мной, безмолвная и великолепная.
Но с того дня, когда я позвал Ш. в классную комнату, когда она пришла и
села со мной рядом, поделилась со мной своей тревогой, попросила о помощи,
воззвала к моей силе, - с этого дня, с этого часа я возненавидел
Одиночество. Это холодная абстракция, бесплотный скелет, дочь, мать и
подруга Смерти.
Как приятно писать о том, что так близко и дорого сердцу! Никто не
отнимет у меня эту маленькую записную книжку, а своему карандашу я могу
доверить все, что хочу, все, что не смею доверить ни одному живому существу,
о чем не осмеливаюсь даже подумать вслух.
С того вечера мы почти не виделись. Однажды, когда я был в гостиной
один, - я искал там оставленную Генри книгу, - она вошла, уже одетая для
концерта в Стилбро. Робость, - ее робость, а не моя, - разделила нас, точно
серебряным занавесом. Много я слышал и читал о "девичьей скромности", но
если не насмехаться над словами и употреблять их к месту, - это самые верные
слова. Когда она увидела меня, застенчиво, но ласково поклонилась и отошла к
окну, единственные слова, которыми я мог назвать ее тогда, были "непорочная
дева". Для меня она была вся нежность и очарование в ореоле девической
чистоты. Может быть, я самый бестолковый из мужчин, потому что я один из
самых обыкновенных; однако, говоря по совести, ее застенчивость глубоко меня
тронула, пробудив самые возвышенные чувства. Боюсь, что в этот миг и
выглядел совершенным чурбаном, но когда она отвела взгляд и тихонько
отвернулась, желая скрыть румянец смущения, я, признаюсь, почувствовал себя
на седьмом небо.
Я знаю, все это пустая болтовня мечтателя, греза восторженного
романтического безумца. Да, я грежу и не хочу расставаться с моими грезами.
Разве я виноват, что она вдохнула столько романтики в мою прозаическую
жизнь?
Временами она бывает таким ребенком! Какое простосердечие, какая
наивность! Как сейчас, вижу ее глаза, - она смотрит на меня, умоляет не
отдавать ее на растерзание родне и требует клятвы, что я дам ей сильный
наркотик. Вижу, как она признается мне, что не так уж сильна и вовсе не так
равнодушна к сочувствию людей, как о ней думают; вижу ее затаенные слезы,
тихо бегущие из-под ресниц. Она жаловалась, что я считаю ее ребенком, - так
оно и есть на самом деле. Она воображала, что я ее презираю. Презирать ее!
Невыразимо сладостно было чувствовать себя так близко от нее и в то же время
выше ее, сознавать, что имеешь право и возможность поддержать ее, как муж
должен поддерживать жену.
Я преклоняюсь перед ее совершенством, но сближают нас ее недостатки или
во всяком случае слабости, - именно они привлекают к ней мое сердце, внушают
мне любовь. Оттого я и ценю их по самой эгоистичной, хотя и понятной
причине; ее недостатки - это ступени, по которым я могу подняться выше нее.
Если бы вся она составляла искусственную пирамиду с гладкими склонами, не на
что было бы ступить ноге. Но ее недостатки образуют естественный холм с
провалами и мшистыми обрывами, - вершина его манит, и счастлив тот, кто ее
достигнет!
Но довольно метафор. Я с наслаждением гляжу на нее, она - моя
избранница. Будь я королем, а она горничной, подметающей лестницы моего
дворца, я бы заметил ее, оценил по достоинству и полюбил всем сердцем,
несмотря на разделяющую нас пропасть. Будь я джентльменом, а она моей
служанкой, я все равно мог бы полюбить только Шерли. Отнимите у нее то, что
дало ей воспитание, отнимите все внешние преимущества - ее украшения, ее
роскошные наряды, лишите ее изящества, разумеется, благоприобретенного, ибо
природную грацию отнять нельзя, - и пусть она, одетая в грубые одежды,
подаст мне воды на пороге деревенского дома, напоит меня с доброй улыбкой, с
тем горячим радушием, с каким расточает теперь гостеприимство богатой
хозяйки, - и я полюблю ее, захочу задержаться на часок, поговорить подольше
с этой сельской девушкой. Правда, я не почувствовал бы того, что чувствую
сейчас: в ней для меня не было бы ничего божественного, но все равно каждая
встреча с юной крестьянкой доставляла бы мне удовольствие, а разлука -
огорчение.
Как она непростительно небрежна! Оставила секретер открытым, а я знаю,
что в нем она держит деньги. Ключ торчит в скважине, а с ним - целая связка
других, от всех ее ящиков, и даже ключик от шкатулки с драгоценностями. В
маленькой атласной сумочке лежит кошелек, - я вижу его серебряную кисточку,
она свисает наружу. Такая беззаботность возмутила бы моего брата Роберта. Я
знаю, что все ее маленькие слабости раздражали бы его, а меня они только
приятно изумляют. Я радуюсь тому, что у нее есть недостатки, и уверен, что
если нам еще доведется жить с нею в одном доме, она мне доставит немало
подобных радостей. Она не оставит меня без дела: всегда найдется ошибка,
которую надо будет исправить, всегда будет повод побранить ее.
Я никогда не браню Генри и не люблю нотаций. Если он бывает виноват, -
а это случается не часто, потому что он отличный и предобрый мальчик, -
достаточно сказать одно слово, а зачастую лишь покачать головой. Но стоит
мне взглянуть на ее minois mutin*, как укоризненные слова сами слетают с
моих уст. Наверное, она смогла бы превратить в болтуна даже меня с моей
неразговорчивостью.
______________
* Вызывающая, своенравная мордочка (франц.).
Но почему мне так приятно делать ей выговоры? Порой я сам этого не
понимаю. Однако чем она бывает упрямее, лукавее и насмешливее, чем больше
дает мне поводов для недовольства, тем сильнее меня к ней тянет, тем больше
она мне нравится. Всего сумасброднее, всего нетерпимее она бывает после
горячей скачки по холмам навстречу ветру, когда она в своей амазонке гарцует
на Зоэ. Признаюсь, - безмолвным страницам можно довериться, - я часами
поджидал ее на дворе лишь для того, чтобы подать ей руку и помочь соскочить
с седла. Я заметил, - и снова я могу довериться лишь этой записной книжке, -
что такие услуги она принимает только от меня. На моих глазах она вежливо
отказалась от помощи сэра Филиппа Наннли, это она-то, всегда столь любезная
к молодому баронету, всегда столь снисходительная к его желаниям, чувствам и
болезненному самолюбию! А помощь Сэма Уинна она просто с презрением
отвергла. И теперь я знаю, - знаю сердцем, потому что чувствую, - мне она
доверяет безоговорочно: должно быть, она догадывается, что я счастлив ей
услужить, рад отдать ей все свои силы. Я не раб ее, решительно заявляю,
однако чувства мои и мысли рвутся к свету ее красоты, стремятся к ней, как
мотыльки к огню. Все мои знания и силы, благоразумие и спокойствие я готов
отдать ей. Скромно ожидаю я приказаний, бываю счастлив, когда их слышу,
радуюсь, когда могу их исполнить. Знает ли она об этом?
Я назвал ее беззаботной. Примечательно, что ее беззаботность нисколько
не умаляет ее совершенства. Наоборот, через эту слабость, сквозь это окно в
ее характере проглядывает вся истинность, глубина и неподдельность ее
совершенства. Так пышное платье иной раз прикрывает уродство и худобу, а
сквозь порванный рукав иногда проглядывает прелестная округлая ручка.
Я видел и держал в руках немало ее вещиц, которые она разбрасывает где
попало. И все они могли бы принадлежать только настоящей леди: в них не было
ничего безвкусного, ничего неопрятного; при всей своей беззаботности, она в
некоторых отношениях весьма требовательна, - будь Шерли крестьянкой, она
одевалась бы так же чисто. Вот ее маленькая перчатка, - она безупречна. Вот
ее сумочка, - на свежем атласе нет ни единого пятнышка!
Шерли и эта жемчужина Каролина Хелстоун, - что может быть более
несхожего? Каролина мне кажется воплощением добросовестной точности и
предельной аккуратности, - она была бы прекрасной хозяйкой в доме одного
моего привередливого родственника. Чуткая, работящая, милая, проворная и
спокойная, она вполне подошла бы Роберту. Все кипит у нее в руках, все
всегда прибрано. Но что бы стал делать я с таким беспорочным созданием?
Мы с ней ровня, - она так же бедна, как и я. Она, несомненно, красива,
у нее рафаэлевская головка, рафаэлевские черты с чисто английским
выражением, в ней чувствуется грация и чистота настоящей дочери Альбиона. Но
в ней нечего исправлять, нечего изменять, нечего осуждать, с ней не о чем
беспокоиться. Она - как ландыш, совершенный от природы и не нуждающийся в
садовнике. Что в ней можно улучшить? Какой карандаш осмелится подправлять
этот рисунок?
Моя возлюбленная, если она когда-нибудь у меня будет, должна походить
не на ландыш, а скорее на розу, чья сладость и красота защищены колючими
шипами. Моя жена, если я когда-нибудь женюсь, должна время от времени
тревожить меня язвительными уколами, должна непременно сердить меня, чтобы
огромный запас моего терпения не остался втуне. Но я не настолько смирен,
чтобы ужиться с овечкой, мне скорее пристало быть укротителем юной львицы
или тигрицы. Сладость мне не по вкусу, если в ней нет остроты, свет не
радует, если он не жарок, летний день не люб, если знойное солнце не румянит
плоды и не золотит хлеба. Красавица всего прекраснее тогда, когда,
рассерженная моими язвительными насмешками, гневно нападает на меня. И чем
больше она воспламеняется, чем больше выходит из себя, тем сильнее ее
очарование. Боюсь, что безмолвная кротость невинной овечки скоро бы мне
наскучила; воркование голубки, которая никогда не трепещет на моей груди и
не тревожит меня, скоро стало бы мне в тягость. Но я буду счастлив, если
понадобится все мое терпение, чтобы приручить и укротить отважную гордую
орлицу. Только в схватках с дикой хищницей, которую невозможно сделать до
конца ручной, я найду применение своим силам.
О моя воспитанница, моя пери, слишком строптивая для рая и слишком
чистая для ада! Я только смотрю на тебя, преклоняюсь перед тобой и мечтаю о
тебе, - на большее я никогда не осмелюсь. Я знаю, что мог бы дать тебе
счастье. Увы, неужели мне суждено увидеть, как ты достанешься другому,
который не даст тебе ничего? Рука его нежна, но слишком слаба: ему не
сломить Шерли и не укротить, а укротить ее необходимо.
Берегитесь, сэр Филипп Наннли! Я никогда не видел, чтобы, сидя с вами
рядом или где-нибудь на прогулке, она молчала и хмурилась, стараясь
смириться с каким-нибудь вашим недостатком, или снисходительно относилась к
вашим слабостям, полагая, что их искупают достоинства, хотя ей от этого было
не легче; я никогда не замечал сердитого румянца на ее лице, гримасы
отвращения или опасных искр в глазах, когда вы подходите к ней слишком
близко, смотрите на нее слишком выразительно или нашептываете что-нибудь с
излишним жаром. Я этого, повторяю, никогда не видел, и тем не менее, глядя
на вас, я вспоминаю миф о Семеле{467}, только наоборот.
Я вижу перед собой не дочь Кадма и думаю не о ее роковом желании узреть
Юпитера во всем его божественном величии. Передо мною жрец Юноны, простертый
перед алтарем в аргосском храме; уже глубокая ночь, и он здесь один. Уже не
первый год он одиноко поклоняется своей богине, живет одной мечтой. Он
поражен божественным безумием; он любит идола, которому служит, и день и
ночь молит Волоокую снизойти к своему жрецу. И Юнона вняла мольбе и обещала
быть благосклонной. Весь Аргос спит. Врата храма закрыты. Жрец ждет у
алтаря.
Вдруг содрогнулись земля и небо, но во всем спящем городе это услышал
один только жрец, неустрашимый и непоколебимый в своем фанатизме. Внезапно,
в полном безмолвии, его объял ослепительный свет. Сквозь широко разверзшийся
свод в сияющей лазури небес предстало ему грозное видение, ужасное и
неземное. Ты меня домогался? А теперь отступаешь? Поздно! Свет непереносим,
и ты ослеплен! Невыразимый голос гремит в храме, - лучше бы его не слышать!
Нестерпимое сияние грозно озаряет колонны, разгораясь все ярче и ярче...
Смилуйтесь над ним, боги, и погасите этот огонь!
Благочестивый житель Аргоса пришел на рассвете в храм совершить
утреннее жерт...
