Шарлотта Бронте. Шерли
страница №15
...озновскидывая голову. Она сдерживалась; слова так и рвались у нее с языка, но ей
не хотелось давать им воли. Однако глаза ее были в тот миг выразительней
всяких слов. Йорк старался 325 и не мог постичь, о чем они говорят; в них
было все, - явно, но непереводимо, - настоящая пылкая поэма на неведомом
языке. Это не был, однако, цельный рассказ или простое выражение чувств, ни
тем более обыкновенное признание в любви; это было нечто совсем иное, более
глубокое и сложное, чем он мог предположить, и мистер Йорк понял, что его
мстительные слова не достигли цели. Он чувствовал, что Шерли торжествует;
она радовалась его промаху, дурачила его и смеялась над ним. Теперь она
наслаждалась создавшимся положением, а не он.
- Если Мур - джентльмен, то уж ты во всяком случае леди, поэтому...
- Поэтому в нашем союзе нет неравенства?
- Никакого.
- Благодарю за одобрение. Вы не откажетесь быть моим посаженным отцом,
когда я захочу сменить фамилию Килдар на фамилию Мур?
Вместо ответа мистер Йорк с недоумением посмотрел на Шерли. Ему было
невдомек, что означает ее взгляд, он не мог понять, шутит она или говорит
серьезно: какой-то тайный смысл и чувство, добродушная шутка и одновременно
едкое глумление скрывалась за ее подвижными чертами.
- Я тебя не понимаю, - сказал он, отворачиваясь.
Шерли рассмеялась.
- Не отчаивайтесь, сэр, вы не одиноки! Но если Мур меня поймет, этого
будет достаточно, не правда ли?
- Отныне и впредь пусть Мур сам занимается своими делами; я больше не
хочу о них ни знать, ни слышать.
Внезапная мысль мелькнула у Шерли; лицо ее изменилось как по мановению
волшебной палочки: глаза вдруг потемнели, черты застыли, посуровели.
- Вас просили поговорить со мной об этом? - спросила она. - Вы меня
расспрашиваете как чей-нибудь поверенный?
- Господи спаси и помилуй! Если кто хочет жениться на тебе, пусть сам о
себе заботится. Оставь свои вопросы для Роберта, я больше не стану на них
отвечать. Прощай, девочка!
x x x
День был хороший, во всяком случае ясный: пушистые облака прикрывали
солнце, и легкая дымка, не похожая, однако, на промозглый сырой туман,
окутывала холмы синевой. Пока Шерли была занята своими посетителями,
Каролина уговорила миссис Прайор надеть шляпку, накинуть летнюю шаль и
отправиться с нею на прогулку к узкому концу лощины.
В этом месте кустарник и дубняк становились гуще, противоположные
склоны долины сближались, образуя лесистый овраг. По дну его весь в пене и
брызгах бурно стремился фабричный ручей; подрывая крутые берега, он
продирался сквозь узловатые древесные корни, журчал и перепрыгивал с камня
на камень. Здесь, всего в полумиле от фабрики, царило глубокое уединение,
оно ощущалось и в тени девственной чащи, и в пении птиц, для которых эта
чаща была родным домом. Здесь не было протоптанных тропинок; свежесть лесных
цветов и трав говорила о том, что по ним редко ступала нога человека; густые
кусты шиповника выглядели так, словно они набирали бутоны, расцветали и
увядали под ревнивой охраной безлюдья и тишины, как красавицы в гареме
султана. Здесь можно было увидеть и нежную лазурь колокольчиков, и
жемчужно-белые головки каких-то других скромных цветов, рассыпанных в траве,
как созвездия по небу.
Миссис Прайор любила тихие прогулки; она всегда избегала проезжие
дороги, выбирая окольные и уединенные тропинки, однако предпочитала не
ходить одна, потому что испытывала безотчетный страх перед возможной
встречей с докучливыми людьми, которые могли рассеять все очарование ее
одиноких блужданий. Но с Каролиной она ничего не боялась. Когда суета
людских жилищ оставалась позади и она вместе со своей единственной юной
спутницей углублялась в спокойное царство Природы, в душе и всем облике
миссис Прайор происходила поистине чудесная перемена. С Каролиной - и только
с Каролиной - она словно сбрасывала некое бремя, лицо ее прояснялось и мысли
избавлялись от пут; с нею она бывала весела, а временами даже нежна; с нею
охотно делилась своими знаниями, опытом, и только тогда можно было
представить себе, какую жизнь она прожила, какое образование получила, как
развит ее ум и как чувствительна душа.
В тот день, например, во время прогулки миссис Прайор заговорила со
своей спутницей о птицах, распевавших на деревьях; она припоминала их
названия, описывала привычки и некоторые их особенности. Фауна и флора
Англии, видимо, были ей хорошо знакомы. Она узнавала каждый цветок,
попадавшийся им у тропинки; нежные растеньица, ютившиеся среди камней или в
трещинах старых оград, растеньица, которые Каролина раньше просто не
замечала, получали в устах миссис Прайор название и определение;
чувствовалось, что она очень хорошо изучила природу английских полей и
лесов.
Достигнув верхнего конца оврага, спутницы присели рядышком на серый
замшелый камень на склоне крутого зеленого холма. Миссис Прайор огляделась и
заговорила об окружающем их пейзаже, припоминая, каким он был много лет
назад. Она говорила о том, как здесь все изменилось, и сравнивала эти места
с другими частями Англии. В ее описании бессознательно проявлялось тонкое
романтическое чувство, тяга к прекрасному, но порой и к обыденному, а ее
способность сравнивать дикость природы и возделанные поля, великое с мелким,
придавала ее речи прелесть рисунка, очаровательного в своей
безыскусственности.
Каролина слушала ее с видимым удовольствием, и это ненавязчивое,
почтительное внимание благотворно влияло на мысли и чувства ее спутницы.
Видимо, миссис Прайор, с ее холодной непривлекательной внешностью, с ее
застенчивыми манерами и необщительностью, редко приходилось встречать у тех,
кого она сама могла бы полюбить, такое чувство искренней симпатии и
почтительного восхищения. Ее, несомненно, радовало сознание того, что юная
девушка, к которой она сама, судя по взволнованному лицу и глазам,
инстинктивно тянулась всем сердцем, тоже испытывает к ней дружеское
расположение и смотрит на нее как на свою наставницу. Наклонившись к девушке
и отводя с ее лба светло-каштановую прядь, выбившуюся из прически, миссис
Прайор проговорила с несколько большим чувством, чем обычно себе позволяла:
- Надеюсь, нежный ветерок с холмов пойдет вам на пользу, дорогая
Каролина. Мне бы хотелось, чтобы на этих щечках заиграл румянец; или вы
всегда так бледны?
- Когда-то у меня были румяные щеки, - улыбаясь, ответила мисс
Хелстоун. - Помню, года два назад из зеркала на меня смотрело другое лицо -
и круглее и розовее. В молодости, - добавила эта восемнадцатилетняя девушка,
- все мы бываем беспечны и жизнь нам кажется безоблачной.
- Неужели, - продолжала миссис Прайор, усилием воли преодолевая
мучительную застенчивость, которая даже сейчас не позволяла ей касаться тайн
чужой души, - неужели в вашем возрасте вам уже приходится заботиться о
будущем? Поверьте мне: не стоит этого делать! Пусть завтрашний день сам
заботится о себе.
- Вы правы, милая миссис Прайор, и не будущее меня волнует. Огорчения
настоящего бывают порой так тяжелы, - слишком тяжелы! - что я хотела бы
избавиться от них больше всего на свете.
- Это... огорчения настоящего... это... ваш дядя... может быть, не...
вам трудно понять... он не ценит...
Миссис Прайор так и не удалось закончить свою бессвязную фразу; она не
решалась спросить, неужели мистер Хелстоун слишком суров к своей племяннице,
но Каролина ее поняла.
- О, это пустяки! - ответила она. - У нас с дядей все хорошо, мы
никогда не ссоримся, он меня не бранит, и даже строгим я его не назову.
Порой мне хочется, чтобы хоть кто-нибудь на свете меня любил, однако это не
относится к моему дяде. В детстве я, наверное, чувствовала бы себя очень
одинокой, но слуги были ко мне добры, а со временем безразличие людей и нам
становится безразлично. Дядя вообще недолюбливает женщин и бывает любезен
только с дамами, которых встречает в обществе. Он измениться не может, да я
и не хочу, чтобы он менялся, во всяком случае по отношению ко мне. Если бы
он сейчас вдруг стал со мной нежен, это, наверное, меня бы огорчило и
испугало. Но знаете, миссис Прайор, как живут в нашем доме? Время идет, часы
проходят за часами, я что-то делаю, но я не живу! Я влачу существование. Я
так редко радуюсь жизни! С тех пор как вы и мисс Килдар приехали сюда, я
стала... я хотела сказать "счастливее", но это было бы неправдой.
Каролина примолкла.
- Почему неправдой? Разве вы не любите мисс Килдар?
- Я очень люблю Шерли. Я люблю ее и восхищаюсь ею, но все сложилось так
мучительно для меня, что теперь, по причинам, которые я не могу объяснить,
мне хочется уехать отсюда и забыть все.
- Вы как-то мне говорили, что хотите стать гувернанткой, однако я тогда
же, если помните, не одобрила вашу мысль. Я сама была гувернанткой большую
часть своей жизни, и самой большой удачей я считаю знакомство с мисс Килдар:
ее способности и ее прекрасный характер сделали мою службу приятной и
легкой. Но в молодости, еще до замужества, мне пришлось пройти через самые
суровые и жестокие испытания. Я бы не хотела, чтобы моя... Я бы не желала,
чтобы вы испытали что-либо подобное. Мне пришлось наняться в семью с
непомерными претензиями. Все члены ее считали себя аристократами, верили в
свое умственное превосходство и полагали, что в них "явлены все христианские
добродетели", - что в душе у них горит свет обновления, а разум их
дисциплинирован и непогрешим. Мне сразу дали понять, что я им "не ровня", а
потому не могу рассчитывать "на их благосклонность". От меня даже не
пытались скрывать, что считают меня "обузой и помехой". Я скоро заметила,
что мужчины смотрят на меня, как на отщепенку, которой "запрещено оказывать
обычные знаки внимания, как прочим женщинам", и которая, однако, "все время
путается у них под ногами". Женщины в свою очередь ясно давали мне понять,
что я им в тягость. Слуги не скрывали, что презирают меня, хотя я до сих пор
так и не знаю почему. Мне говорили о моих воспитанниках: "Как бы они вас ни
любили и как бы ни был глубок ваш интерес к их жизни, вы не можете стать
друзьями". Мне указывали, что я "должна жить одна и никогда не преступать
незримую, однако твердо определенную границу между мной и моими
нанимателями". Я вела в этом доме замкнутую, трудную жизнь, лишенную
радостей. Страшная подавленность, постоянное чувство одиночества и
обособленности, вызванное таким отношением ко мне, со временем сказались на
моем здоровье, и я заболела. Хозяйка дома холодно заметила тогда, что я
просто "жертва уязвленного тщеславия". Она намекнула, что, если я не
постараюсь избавиться от "неугодного богу недовольства", не перестану
"роптать против божественного предначертания" и не научусь относиться к
своему положению с должным смирением, разум мой "разобьется" о скалу,
которая уже погубила многих мне подобных, - о скалу уязвленного самолюбия, -
и что я, по-видимому, окончу свои дня в приюте для умалишенных. Я не стала
возражать миссис Хардмэн, - это было бы бесполезно, однако ее старшей дочери
я однажды высказала свои мысли. На это она мне ответила: "Конечно, в
положении гувернантки есть свои неприятные стороны, иногда ей приходится
трудно, но так и должно быть!" Она проговорила это с таким видом, что до сих
пор, вспоминая, я не могу удержаться от улыбки. Затем она продолжала: "Я не
вижу причин, не знаю способа, да и желания не имею что-либо изменять, ибо
это противно всем нашим английским традициям, привычкам и правилам.
Гувернантки, - заметила она, - всегда должны находиться в своего рода
изоляции; это единственное средство удерживать их на известном расстоянии,
как того требуют приличия и порядки английского дома".
Помню, я только вздохнула, когда мисс Хардмэн отошла от моей постели,
но она услышала мой вздох и, повернувшись, сурово сказала: "Боюсь, мисс
Грей, что вы в полной мере унаследовали самый страшный грех наших падших
праотцев - грех гордыни. Вы горды и потому неблагодарны. Мама платит вам
хорошее жалованье, и если бы у вас хватало здравого смысла, вы бы с
признательностью примирились со всеми вашими утомительными и скучными
обязанностями, поскольку вы получаете за них достаточное вознаграждение".
Мисс Хардмэн, милая, была необычайно здравомыслящей девицей, наделенной
всевозможными талантами. Знаете, аристократы действительно высший класс,
который превосходит остальные классы во всех отношениях: в физическом,
умственном и моральном. Я готова это признать, как истинный тори. Не берусь
даже описывать, каким непререкаемым тоном и с каким видом все это было мне
высказано; однако боюсь, что она все-таки была эгоисткой. Мне совсем не
хотелось бы говорить дурно о своих хозяевах, и тем не менее я думаю, что
мисс Хардмэн была немного эгоистична.
Помолчав, миссис Прайор продолжала:
- Помню еще одно замечание мисс Хардмэн, которое она высказала с самым
высокомерным видом: "Нам нужно, чтобы некоторые наши отцы совершали поступки
опрометчивые, необычные, ошибочные и даже преступные, дабы засеять поле, с
которого мы собираем урожай гувернанток. Как бы хорошо ни были образованы
дочери ремесленников, им всегда не хватает породы, а потому они недостойны
обитать в наших жилищах или воспитывать наших детей. Мы всегда предпочитаем
тех, кто по рождению и тонкости воспитания хоть сколько-нибудь приближается
к нам".
- Наверное, эта мисс Хардмэн считала себя выше всех своих ближних, -
заметила Каролина, - раз она говорила, что для ее благополучия необходимы их
бедствия и даже преступления. Вы сказали, что она верила в Бога; должно
быть, это была вера того фарисея, который благодарил Бога за то, что он не
похож на других людей, а тем паче на мытарей.
- Дорогая, не стоит об этом говорить. Меньше всего я хочу пробудить в
вас недовольство вашей судьбой или внушить чувство зависти и возмущения к
людям, стоящим выше вас. Безоговорочное подчинение властям, глубокое
уважение к тем, кто нас лучше, - а под ними я подразумеваю людей из высших
сословий, - все это, по-моему, совершенно необходимо для блага любого
общества. Единственное, что я хотела сказать вам, дорогая, это, что вам
лучше не пытаться стать гувернанткой: трудности нашей профессии будут
непосильны для вашего здоровья. Я не сказала бы ни одного неуважительного
слова о миссис или мисс Хардмэн, однако, вспоминая свою жизнь, я слишком
хорошо понимаю, что с вами станет, попади вы в услужение к подобным людям;
сначала вы будете мужественно бороться со своей судьбой, но скоро
исстрадаетесь, сделаетесь слишком слабой для такой работы и совершенно
сломленной вернетесь домой, - если к тому времени у вас еще останется дом.
Потянется вереница томительных лет. Одни лишь сами страдалицы да ближайшие
друзья знают, как мучительно тяжело их бремя. А потом придет чахотка или
одряхление. Такова история многих жизней, и я бы не хотела, чтобы ваша была
такой же. А теперь, дорогая, пройдемтесь немного, прошу вас.
Они встали и медленно пошли по зеленому уступу над краем оврага.
- Дорогая моя, - вскоре вновь заговорила миссис Прайор, превозмогая
смущение, которое проявлялось в отрывистости и бессвязности ее речи. -
Девушки, особенно те, кого природа не обделила... обычно... часто...
мечтают... надеются... надеются выйти замуж... смотрят на замужество как на
конечную цель, вершину всех мечтаний...
Здесь миссис Прайор замялась. Каролина поспешила к ней на помощь,
выказывая поистине удивительное самообладание и мужество; если бы ей самой
пришлось затронуть столь острую тему, она вряд ли была бы так смела.
- Конечно, девушки мечтают о замужестве, да это и естественно, -
заговорила она с такой спокойной уверенностью, что миссис Прайор была
поражена. - И на замужество с любимым человеком они смотрят как на самый
дорогой, единственно дорогой подарок судьбы, какого они только могут
ожидать. Но разве они не правы?
- Ах, милая! - воскликнула миссис Прайор, стискивая руки, но тут же
снова умолкла.
Каролина бросила испытующий взгляд на лицо своей спутницы: оно выражало
крайнее волнение.
- Милая, - снова пробормотала миссис Прайор, - жизнь так часто нас
обманывает.
- Но не любовь! Любовь существует, и это самое реальное, самое прочное,
самое сладостное и в то же время самое горестное из всего, что мы знаем.
- Да, моя дорогая, любовь очень горька. Говорят, что она сильна,
сильна, как смерть. Многие заблуждения в нашей жизни сильны. Что касается ее
сладости, то нет ничего более быстролетного, более преходящего, чем сладость
любви. Какое-нибудь мгновение, миг - и нет ее! Зато горечь остается
навсегда, она может исчезнуть лишь на заре вечности, но пока длится время,
она будет жалить и терзать тебя, превращая жизнь в беспросветный мрак.
- Да, она терзает непрерывно и неустанно, - согласилась Каролина. -
Если только она не взаимна.
- Взаимная любовь! Дорогая, романы пагубно влияют на вас. Надеюсь, вы
их не читаете?
- Читаю иногда, если только удается найти. Но сочинители романов,
по-видимому, сами ничего не знают о любви, если судить по их писаниям.
- Совершенно ничего! - с горячностью подтвердила миссис Прайор. - Ни о
любви, ни о замужестве. Картины, которые они рисуют, не имеют ничего общего
с действительностью и заслуживают самого сурового порицания. Они показывают
лишь соблазнительную бархатисто-зеленую поверхность болота и не говорят ни
одного правдивого слова о трясине, которая таится в глубине.
- Но любовь не всегда трясина! - возразила девушка. - Бывают и
счастливые браки. Когда люди искренне привязаны друг к другу, когда их
взгляды гармонично сочетаются, брак должен быть счастливым!
- Он никогда не бывает по-настоящему счастливым. Двое людей не могут
слиться воедино. Кто знает, при определенном стечении обстоятельств нечто
похожее, возможно, и случается, но слишком редко, так что гораздо разумнее
не рисковать, - вы можете совершить роковую ошибку. Будьте довольны тем, что
у вас есть, дорогая, и пусть каждый одинокий человек довольствуется своей
свободой.
- Вы повторяете слова моего дяди! - испуганно воскликнула Каролина. -
Вы говорите, как миссис Йорк в самые мрачные ее минуты или как мисс Мэнн,
когда ее одолевает беспросветная тоска. Это просто ужасно!
- Нет, это просто правда. Дитя мое, вы только вступили в сияющее утро
жизни; изнурительный жаркий полдень, печальный вечер и темная ночь для вас
еще впереди. Вы обмолвились, что мистер Хелстоун говорит так же, как и я. Но
что бы сказала миссис Мэттьюсон Хелстоун, будь она жива? Увы, она умерла!
Она умерла.
- Увы, а мои отец с матерью! - воскликнула Каролина, потрясенная
скорбными воспоминаниями.
- Что с ними случилось?
- Разве я вам никогда не говорила? Они расстались...
- Об этом я слышала.
- Должно быть, они были очень несчастны.
- Вот видите, все факты подтверждают мои слова.
- В таком случае, брак вообще не должен существовать.
- Должен, моя дорогая, хотя бы для того, чтобы доказать, что эта жизнь
- лишь юдоль испытаний, в которой нам нет ни отдыха, ни вознаграждения.
- Но ведь сами вы были замужем, миссис Прайор.
Миссис Прайор вздрогнула и отпрянула, как если бы грубая рука коснулась
ее обнаженных нервов, Каролина поняла, что этих слов ей не следовало
говорить.
- Мое замужество оказалось несчастливым, - проговорила наконец миссис
Прайор, набравшись мужества. - И все же...
Тут она снова заколебалась.
- И все же, - подсказала Каролина, - оно не было такой уж непоправимой
ошибкой?
- Во всяком случае, не его последствия, - продолжала миссис Прайор
более мягким тоном. - Порою Бог вливает бальзам милосердия даже в чашу,
наполненную безысходнейшей скорбью. Он может так изменить ход событий, что
один и тот же необдуманный, опрометчивый поступок, который был проклятием
половины вашей жизни, станет потом ее благословением. У меня необычный
характер, я знаю, далеко не легкий, не гибкий и порой несдержанный. Я не
должна была вообще выходить замуж; таким, как я, нелегко найти родственную
душу, а приноровиться к несходной еще труднее. Я прекрасно сознавала, что не
гожусь для брака, и никогда бы не вышла замуж, если бы не была так
несчастна, пока служила гувернанткой. А кроме того...
Глаза Каролины просили ее продолжать; они умоляли ее рассеять
непроницаемое облако безысходности, которым окутали жизнь ее предыдущие
слова.
- Кроме того, дорогая, мистер... то есть джентльмен, за которого я
вышла замуж, скорее был исключением, а не правилом. Во всяком случае,
надеюсь, что не многим выпало на долю испытать такое или перенести столько
страданий, сколько вынесла я. Эти страдания едва не довели меня до безумия.
Надежды на облегчение не было, казалось, я уже никогда не стану самой собой.
Но, моя дорогая, я вовсе не хочу вас запугивать; я хочу только предупредить
вас и доказать вам, что одинокие люди не должны стремиться изменить свою
жизнь, ибо она может измениться к худшему.
- Благодарю вас за ваши добрые намерения, но мне не грозит опасность
совершить ошибку, на которую вы намекаете. Во всяком случае, я о замужестве
не думаю, и именно поэтому хочу как-то обеспечить свое будущее.
- Выслушайте меня, дорогая. Я хорошо обдумала все, что собираюсь вам
сказать; по сути дела я не переставала размышлять об этом с того самого дня,
когда впервые услышала от вас, что вы подыскиваете себе место. Вы знаете,
что сейчас я живу в доме мисс Килдар на правах ее компаньонки. Когда она
выйдет замуж, - а она выйдет замуж, и скоро, на это указывает очень многое,
- компаньонка станет ей не нужна. Должна вам сказать, что у меня есть
скромный капитал, частично образовавшийся из моих собственных сбережений, а
частично полученный мною по наследству несколько лет назад. Покинув Филдхед,
я буду жить в своем собственном доме. Но жить одной невыносимо, а
родственников, с которыми я хотела бы разделить мое уединение, у меня нет,
ибо, как я уже говорила, мои привычки и вкусы отличаются некоторыми
особенностями. Стоит ли говорить, что к вам, дорогая, я привязана всей
душой? Рядом с вами я чувствую себя счастливее, чем с кем бы то ни было!
(Последние слова миссис Прайор особенно подчеркнула.) Ваше общество для меня
- бесценный дар, неоценимая радость и покой. Вы должны переехать ко мне,
Каролина. Вы не откажетесь? Надеюсь, вы сможете меня полюбить?
И, произнеся эти два коротких вопроса, миссис Прайор умолкла.
- Право, я вас люблю, - последовал ответ. - Мне бы очень хотелось жить
с вами, но вы слишком добры...
- Я оставлю вам все, что имею, - вновь заговорила миссис Прайор. - Вы
будете обеспечены. Только никогда больше не говорите, что я слишком добра.
Вы раните меня прямо в сердце, дитя мое!
- Но, дорогая миссис Прайор, подобное великодушие... я ведь не имею ни
малейшего права!..
- Тш-ш-ш! Не говорите об этом. Есть вещи, слышать которые невыносимо!
О, начинать все сначала, конечно, поздно, но я могу прожить еще несколько
лет; стереть прошлое мне никогда не удастся, но, может быть, хоть недолгое
будущее станет иным?
Миссис Прайор была глубоко взволнована, слезы дрожали в ее глазах и
скатывались по щекам. Каролина ласково поцеловала ее, тихонько приговаривая:
- Я очень люблю вас. Не надо, не плачьте.
Но тут силы оставили миссис Прайор, она села, уронила голову на колени
и разрыдалась. Пока эта буря чувств не улеглась, ничто не могло ее
успокоить. Наконец слезы ее высохли сами собой.
- Бедняжка, - пробормотала миссис Прайор, целуя Каролину. - Несчастная
одинокая девочка! Но полно! - вдруг резко закончила она. - Пойдемте, нам
пора возвращаться.
Сначала миссис Прайор шла очень быстро, однако постепенно успокоилась,
и к ней вернулась привычная сдержанность и ее всегдашняя характерная
походка, весьма своеобразная, как и все ее движения. А к тому времени, когда
они добрались до Филдхеда, миссис Прайор снова замкнулась в себе и обрела
свой обычный непроницаемый вид.
ГЛАВА XXII
Две жизни
Защищая фабрику, Мур лишь наполовину раскрыл свой энергичный и
решительный характер; его вторая страшная половина проявилась в том
неутомимом, неумолимом упорстве, с которым он продолжал преследовать
главарей мятежа. Остальных бунтовщиков, всю эту толпу, он оставил в покое.
Очевидно, врожденное чувство справедливости подсказало ему, что недостойно
мстить беднякам, ожесточенным лишениями и обманутым лживыми советчиками, и
что отвечать насилием на насилие, обрушивая его на склоненные головы и без
того пострадавших людей, может только тиран, но не судья. Во всяком случае,
несмотря на то что под конец схватки, когда уже начинало светать, Мур многих
узнал и теперь ежедневно встречал на улице и на дорогах знакомые лица, он
никому не грозил и вообще не показывал вида, что узнает их.
Но главарей он не знал. Все они были нездешними, посланцами из больших
городов. Большинство даже не принадлежало к трудящемуся сословию. Главным
образом это были, как говорится, "опустившиеся люди", неудачники, вечно в
долгах и часто во хмелю, отчаянные головы, которым терять было нечего, зато
приобрести, - с точки зрения репутации, состояния и моральной
чистоплотности, - не мешало бы еще многое. Таких людей Мур преследовал, как
гончая, и даже находил удовольствие в своем новом занятии; связанные с ним
переживания, похожие на охотничий азарт, пришлись ему по душе куда больше,
чем изготовление сукон.
Зато его коню эти дни, должно быть, запомнились как самые ненавистные;
никогда еще его не гоняли так часто и так беспощадно. Мур чуть ли не ночевал
на дорогах; свежий воздух, заполнявший его легкие, и полицейская слежка,
захватившая его душу, были ему одинаково приятны, гораздо приятнее зловонья
красилен. Чиновников округи он приводил в трепет; это были медлительные,
робкие люди, и Мур не без удовольствия пугал их и подстегивал. Он прекрасно
видел, что только страх делает все их решения столь расплывчатыми, а все
действия столь нерешительными, - они попросту боялись, что их убьют. Именно
это по-прежнему больше всего пугало фабрикантов и всех видных людей округи.
Один Хелстоун ничего не боялся. Старый вояка отлично знал, что его могут
пристрелить, знал, что рискует головой, но подобная смерть была ему не
страшна; если бы у него был выбор, он предпочел бы умереть именно так.
Мур тоже сознавал опасность, но единственным результатом этого было
бесконечное презрение к тем, кто мог ему действительно угрожать. Сознание
того, что он преследует убийц, действовало на него, как шпоры на коня. Что
же до страха, то он был слишком горд, слишком непреклонен и, если хотите,
слишком флегматичен, чтобы испытывать страх. Не раз возвращался он ночами
через пустошь при свете луны или в кромешной тьме, и при этом настроение у
него бывало гораздо лучше, а все чувства много острей и свежей, чем в
затхлой безопасности конторы.
В деле были замешаны четыре главаря. За первые пятнадцать дней двое из
них были выслежены и пойманы в окрестностях Стилбро; остальных двоих
следовало искать дальше, - предполагалось, что они скрываются где-то близ
Бирмингема.
Тем временем Мур не забывал и свою пострадавшую фабрику.
Отремонтировать ее оказалось несложно, - для этого потребовались только
плотники да стекольщики. Бунтовщикам не удалось ворваться внутрь, и все
машины, эти мрачные, железные любимицы Мура, уцелели.
Находил ли Мур минутку среди неотложных дел, занимавших все его
помыслы, и обязанностей жестокого правосудия, чтобы поддерживать пламя более
светлое, нежели огонь мести, пылающий в храме Немезиды, - трудно сказать. В
Филдхед он заглядывал редко, а если и заглядывал, то ненадолго; в дом
Хелстоуна являлся только для того, чтобы посовещаться с хозяином в его
кабинете, и никогда не отступал от этого правила.
А время шло, все такое же смутное и полное тревог; гроза войны гремела
не переставая, затянувшийся ураган по-прежнему опустошал Европу, и не было
ни малейшего признака, что небо скоро прояснится; ни одного просвета в тучах
пыли и клубах дыма над полем брани, ни одного утра чистой росы, столь
благодатной для олив, - непрерывный кровавый дождь взращивал смертоносные
лавры славы для победителя. Тем временем саперы и минеры Разорения
продолжали вести подкоп под Мура, и куда бы он ни направлялся, на лошади или
пешком, где бы он ни был, - сидел ли в своей конторе или скакал по мрачному
Рашеджу, - всюду он слышал глухое эхо пустоты и чувствовал, как земля
содрогается у него под ногами.
Так проходило лето для Мура. Но как же шло оно для Шерли и Каролины?
Давайте сначала посетим хозяйку Филдхеда. Как она выглядит? Может быть, как
влюбленная пастушка, которая страдает, чахнет и томится по своему
невнимательному пастушку? Может быть, она сидит целыми днями, склонившись
над каким-нибудь рукоделием, или не расстается с книгой, или что-нибудь шьет
и глаза ее заняты только этим, уста молчат и невысказанные мысли теснятся в
голове?
Ничего подобного! Шерли чувствует себя превосходно. Лицо ее, как
всегда, грустно-задумчиво, но и беззаботная улыбка осталась прежней! От ее
присутствия старый, темный помещичий дом кажется светлей и веселее; звонкое
эхо ее голоса привычно заполняет коридор и выходящие в него низкие комнаты,
сумрачная прихожая с единственным окном радуется, когда в ней то и дело
шуршит шелковое платье хозяйки, которая переходит из комнаты в комнату, то с
букетом для ярко-розовой гостиной, то в столовую, чтобы распахнуть окна и
впустить в дом аромат шиповника и резеды, то с цветочными горшками, перенося
чахнущие растения с темного лестничного окна ближе к солнцу, на порог
открытой застекленной двери.
Иногда она принимается за шитье, но, видно, ей не суждено посидеть
спокойно и пяти минут; едва она успевает взять наперсток и продеть нитку в
иглу, как внезапная мысль заставляет ее снова взбегать по лестнице: то за
старым игольником в виде книжки с корешком из слоновой кости, о котором она
только что вспомнила, то за еще более старой шкатулкой для рукоделия с
фарфоровой крышкой, которая ей совершенно ни к чему, но в эту минуту кажется
необходимой; потом для того, чтобы привести в порядок прическу или прибрать
ящик комода, в котором еще поутру заметила удивительный беспорядок, или же
просто для того, чтобы взглянуть из какого-нибудь окошка на какой-нибудь
вид, - скажем, в ту сторону, где церковь Брайерфилда и дом священника так
мило выглядывают из зелени деревьев. Потом она возвращается в гостиную,
берет в руки кусок батиста или наполовину вышитый квадрат канвы, но тут за
дверью слышится дерзкое царапанье Варвара, его приглушенное повизгиванье, и
ей снова приходится бежать, чтобы впустить собаку; день жаркий, пес входит,
тяжело дыша, - значит, надо его проводить на кухню и собственными глазами
убедиться, есть ли вода в его плошке. А там сквозь открытую кухонную дверь
виден весь двор, веселый, залитый солнцем и заполненный птицей: здесь и
индюшки со своими индюшатами, и павы со своими птенцами, и
жемчужно-крапчатые цесарки, и всевозможные голуби - белые, сизые и
коричневые с красными хохолками. Ну как тут удержаться? Шерли бежит в
кладовую за булкой, возвращается и, стоя на пороге, начинает разбрасывать
крошки, а вокруг весело гомонят и толкутся ее раскормленные пернатые
вассалы. Джон возится в конюшне; с ним тоже надо поговорить, а заодно
взглянуть на свою кобылу. Пока Шерли похлопывает и поглаживает ее,
возвращаются коровы для дойки, а это тоже очень важно; хозяйка должна
остаться и сама за всем присмотреть. А вдруг окажется, что какая-нибудь
мамаша отгоняет бедного теленочка-сосунка, - так ведь бывает, когда
рождаются двойняшки! Джон должен показать их мисс Килдар, позволить ей
покормить несчастненьких из собственных рук, - разумеется, под его
заботливым наблюдением. Тем временем Джон задает всяческие вопросы о том,
что ему делать с таким-то "клином", с таким-то "лужком" и с таким-то
"островком". Приходится хозяйке надевать широкополую соломенную шляпу и идти
вместе с ним к перелазу в ограде и дальше вдоль живой изгороди, чтобы решить
эти вопросы прямо на месте, когда такой-то "клин", "лужок" или "островок"
будет у нее перед глазами. Жаркий день сменяется мягким вечером; Шерли
возвращается в дом лишь к позднему чаю, а после чая она обычно уже не шьет.
После чая Шерли читает, а когда в ее руках книга, она становится столь
же усидчивой, сколь была непоседлива, когда держала в руке иглу. Она
устраивается на скамеечке для ног или просто на ковре возле кресла миссис
Прайор - так она привыкла с детства учить уроки, а старые привычки остаются
у нее надолго. Рядом с нею всегда оказывается Варвар с его рыжей львиной
шкурой и черной мордой, опущенной на передние лапы, могучие, прямые и
мускулистые, как у альпийского волка. Одна рука хозяйки обычно покоится на
лохматой голове боготворящего ее раба, потому что стоит Шерли убрать руку,
как пес начинает недовольно ворчать. Шерли целиком погружена в чтение; она
не поднимет глаз, не шевелится, не говорит ни слова, разве только вежливо
отвечает миссис Прайор, которая время от времени делает ей укоризненные
замечания.
- Дорогая, зачем вы позволяете этой огромной собаке ложиться так
близко, она мнет вам край платья.
- О, это простой муслин, завтра я могу надеть чистое.
- Дорогая, мне бы хотелось, чтобы вы приучились читать, сидя за столом.
- Я как-нибудь попробую, но ведь гораздо удобнее делать то, к чему
привыкнешь.
- Дорогая, лучше бы вы отложили книгу, в комнате темно, и вы утомляете
глаза.
- Что вы, миссис Прайор, нисколько! У меня глаза никогда не устают.
Но вот наконец на страницы падает через окно бледный свет; Шерли
поднимает голову: это взошла луна. Тогда она закрывает томик и выходит из
комнаты. Наверное, ей попалась хорошая книга, потому что она освежила и
согрела ее сердце, наполнила воображение новыми образами. Тихая гостиная,
чистый камин и раскрытое окно, за которым распахивается вся ширь сумеречного
небосвода с торжествующей "бледной царицей ночи", восходящей на свой
небесный трон; этого более чем достаточно, чтобы земля показалась Шерли
райским садом, а жизнь - прекрасной поэмой. Спокойная, глубокая и
безграничная радость разливается по ее жилам, радость чистая и недостижимая
для людей, ибо дарована она не людьми; это чистый дар творца своему
созданию, дар природы своей дочери. Такая радость приобщает ее к царству
духов. Легко и бодро по изумрудным ступеням, по веселым холмам, среди зелени
и света она возносится на высоту, откуда ангелы смотрели на спящего Иакова в
Вефиле{341}, и там глаза ее обретают зоркость, душа раскрывается и жизнь
предстает перед ней такой, как ей хочется. Нет, даже не как ей хочется, -
Шерли ничего не успевает пожелать; все вдруг само озаряется чудным сиянием,
стремительным и пламенным; оно множит свое великолепие быстрее Мысли,
которой за ним не угнаться, и быстрее Желания, которое не успевает облечься
в слова. Когда наступают минуты подобного экстаза, Шерли не произносит ни
звука, - она замирает в безмолвии; и если миссис Прайор в такое мгновение
пытается с ней заговорить, Шерли просто выходит из комнаты и поднимается по
лестнице на полутемную галерею.
Если бы Шерли не была таким ленивым, безрассудным и невежественным
созданием, она бы в такие минуты, наверное, сразу взялась за перо или во
всяком случае поспешила бы это сделать, пока воспоминания еще свежи в
памяти; тогда бы она уловила и закрепила свои видения и дала бы им
истолкование. Если бы она была хоть немного восприимчивее, если бы у нее
была хоть чуть-чуть посильнее любовь к собственности, она взяла бы лист
бумаги и полностью описала своим оригинальным, но ясным и разборчивым
почерком все, что мы здесь рассказывали, эту песню, пропетую для нее, и
таким образом завладела бы тем, что ей удалось создать. Но она и ленива, и
безрассудна, и невежественна, ибо не понимает, насколько редкостны и
драгоценны ее видения, насколько своеобразны чувства. Она не знала, не знает
и никогда не узнает истинной ценности того светлого источника, который
струится в ее душе, не давая ей увянуть.
Шерли смотрит на жизнь легко; это каждый может прочесть по ее глазам.
Разве не заполняет их ленивая нежность в часы хорошего настроения и разве не
сверкают в них молнии во время коротких вспышек гнева? Весь ее характер в ее
огромных серых глазах; чаще всего они выражают безмятежное спокойствие,
насмешливую снисходительность, лукавство, но стоит ее рассердить, - и в них
вспыхивают красные искры и прозрачная роса мгновенно превращается в пламя.
В конце июля мисс Килдар собиралась вместе с Каролиной совершить
поездку по Северному морю, и они бы поехали, если бы как раз в это время
Филдхед не подвергся внезапному нашествию: шайка благовоспитанных грабителей
осадила Шерли в ее доме и заставила сдаться на милость победителей. Целая
семья - дядя, тетка и две двоюродных сестры - мистер, миссис и две мисс
Симпсон из поместья Симпсон-Гроув нагрянули к мисс Килдар с официальным
визитом. Законы гостеприимства обязывали ее сдаться, что она и сделала
довольно легко, немало удивив этим Каролину, которая знала, как быстро и
находчиво умеет действовать Шерли, когда по-настоящему хочет чего-нибудь
добиться. Мисс Хелстоун даже спросила подругу, почему она так охотно
смирилась. Та объяснила, что не смогла устоять перед воспоминаниями: еще
ребенком она прожила у Симпсонов целых два года. Каролина спросила, нравятся
ли ей ее родственники. Шерли ответила, что у нее нет с ними ничего общего.
Правда, маленький Гарри Симпсон, единственный сын Симпсонов, совершенно не
похожий на своих сестер, когда-то ей очень нравился, но он не приехал в
Йоркшир, - во всяком случае пока еще не приехал.
В следующее воскресенье на скамье мисс Килдар в Брайерфилдской церкви
появился чистенький, чопорный и беспокойный пожилой джентльмен, который
беспрестанно поправлял очки и все время ерзал на месте, а с ним терпеливая и
безмятежная пожилая дама в коричневом шелковом платье и две образцовые юные
леди образцового поведения, в образцовых нарядах. Шерли среди них выглядела
не то черным лебедем, не то белой вороной и казалась весьма несчастной. А
теперь оставим ее ненадолго в этом почтенном обществе и посмотрим, как живет
мисс Хелстоун.
Каролина снова осталась совсем одна в унылом сером доме при церкви;
суматоха, вызванная приездом гостей, словно отпугнула ее от Филдхеда; она не
решалась встречаться с Шерли на глазах ее блистательной родни. С утра она
одиноко бродила по уединенным тропинкам, бесконечные, скучные дни проводила
одна в тихой гостиной, куда солнце после полудня уже не заглядывало, или
спускалась в беседку, где оно сияло ярко, но все же безрадостно, вспыхивая
лишь на дозревающих ягодах красной смородины, приникшей к решетке, да на
лепестках роз, и сидела там в своем белом летнем платье недвижная, как
мраморная статуя. Здесь читала она старые книги из библиотеки дяди;
греческие и латинские авторы были ей недоступны, а весь набор английской
литературы почти целиком умещался на полке, некогда отведенной для ее тетки
Мэри. Там было несколько старых дамских альманахов, в свое время совершивших
со своей владелицей морское путешествие, повидавших бурю и потому
испещренных пятнами соленой воды; несколько сумасшедших методистских
журналов, наполненных всяческими чудесами, видениями, сверхъестественными
пророчествами, зловещими снами и безудержным фанатизмом; такие же
сумасшедшие "Письма миссис Элизабет Роу от Мертвых к Живым" и совсем немного
старой английской классики. Из этих увядших цветов Каролина выпила весь
нектар еще в детстве, и теперь они казались ей безвкусными. Для
разнообразия, а также чтобы делать какое-то доброе дело, она бралась за иглу
и шила одежду для бедных по указаниям доброй мисс Эйнли. Но порой, когда
слезы навертывались у нее на глаза и начинали капать на какое-нибудь платье,
скроенное и сметанное этой превосходной женщиной, Каролина невольно
спрашивала себя: как удается мисс Эйнли сохранять постоянную безмятежность в
ее одиночестве?
"Я ни разу не видела мисс Эйнли огорченной или подавленной, - думала
Каролина. - А ведь ее домик так мал, так невзрачен и нет у нее ни светлой
надежды в жизни, ни близкого друга на земле. Правда, помню, она однажды
говорила, что приучила свои мысли обращаться только к небесам. Она смирилась
с тем, что у нее нет и не было радостей в этом мире, и, наверное, надеется
на блаженство на том свете. Так же думают и монахини, - в запертой келье с
железным светильником, на ложе, узком, как гроб, в платье, прямом, как
саван. Она часто говорит, что не боится смерти, что могила ее не страшит.
Возможно. Ведь не испытывал же страха Симеон Столпник{344} на вершине своего
столпа среди пустыни, и индийский отшельник также не боится своего ложа,
утыканного железными остриями. И тот и другой совершили насилие над
природой, извратив естественные чувства приятного и неприятного, и оба стали
ближе к смерти, чем к жизни. Я вот боюсь смерти, но, может быть, это потому,
что я еще молода? Впрочем, бедная мисс Эйнли тоже, наверное, больше ценила
бы жизнь, если бы у нее было больше радостей. Не для того Бог создал нас и
дал нам жизнь, чтобы мы все время помышляли о смерти! Всей душой верю, что
по замыслу Божьему мы должны ценить жизнь и радоваться ей, пока она нам
дана. Жизнь не должна быть тупым, бесполезным, бесцветным и медленным
прозябанием, каким она стала для многих и становится для меня.
Не знаю, кого в этом винить, - думала Каролина. - Никто не виноват в
том, что мир так устроен. И сколько бы я ни ломала голову, я не могу
сказать, что нужно сделать, чтобы все изменилось к лучшему. Я только
чувствую: что-то где-то не так! Я верю, что одинокая женщина способна на
большее; если бы ей дали возможность, она нашла бы себе более интересное и
полезное занятие, чем находит сейчас. И когда я так думаю, мне кажется, что
Бог не гневается на меня за эти мысли: ведь я не ропщу, не святотатствую, не
выказываю неверия или нетерпения. Бог слышит немало стенаний, с состраданием
внимает поистине неисчислимым жалобам, которых человек не хочет слышать и
только хмурится в бессильном гневе, - все это служит мне утешением. Я говорю
"в бессильном" гневе, ибо замечаю, что, когда общество не может само
исцелить свои язвы, оно запрещает упоминать о них под страхом всеобщего
презрения, но презрение - это всего лишь показная мишура, под ней прячут
мучительный недуг. Люди не любят, когда им напоминают о тех язвах, которые
они не могут или не желают излечить сами. Такое напоминание заставляет людей
чувствовать свою беспомощность или, что еще хуже, принуждает их делать
какие-то неприятные усилия, нарушает их покой и раздражает их.
Бедные старые девы, как и бездомные, безработные бедняки, не должны
просить для себя какого-то места или занятия: такие требования беспокоят
богатых и счастливых, такие просьбы тревожат родителей. Взять хотя бы
девушек из многочисленных семейств по соседству, всех этих Армитеджей,
Бертвислов, Сайксов и прочих. Их братья все заняты делами или службой, все
что-то делают. А сестры? Из всех земных дел на их долю осталась только
работа по дому да шитье, из всех земных удовольствий - бессмысленные визиты
и никакой надежды на что-либо лучшее до конца жизни. Эта безнадежность губит
их здоровье, - они всегда недомогают, - угнетает их разум и придает их
взглядам поразительную ограниченность. Самая заветная мечта, единственное
желание каждой из них - это выйти замуж, но большинство никогда не выйдет
замуж; они умрут, как живут. Все они интригуют, соперничают, наряжаются,
стараясь заполучить себе мужа. А мужчины над ними смеются, отворачиваются от
них и не ставят их ни во что. Они говорят, - я сама не раз слышала, как они
это говорили с ехидной насмешкой, - "рынок невест переполнен!". Отцы
повторяют то же самое, злятся, когда видят уловки своих дочерей, и
приказывают им сидеть дома. А что им делать дома? Если спросите, вам
ответят: шить и стряпать. От женщин требуется только одно, - чтобы они
занимались этим постоянно, повседневно, всю жизнь, без единой жалобы, словно
у них нет больше никаких задатков, никаких способностей к чему-либо другому.
Но думать так - это все равно что утверждать, будто сами отцы способны
только на то, чтобы есть пищу, приготовленную дочерьми, и носить сшитую ими
одежду. Разве сами мужчины могли бы так жить? Разве им не было бы тоскливо и
скучно? Да если бы у них не было никакой надежды избавиться от подобного
бремени, а любое проявление недовольства каралось упреками, они давно бы
посходили с ума!
"Слабому полу", как они нас называют, часто ставят в пример Лукрецию,
которая пряла со своими служанками до полуночи, или "добродетельную жену" из
притчей Соломоновых{346}. Не знаю. Может быть, Лукреция и была достойнейшей
женщиной, очень похожей на мою кузину Гортензию Мур, но она, по-моему,
замучила своих служанок. Мне бы не хотелось быть одной из них. Гортензия
тоже заставляла бы меня и Сару работать до полуночи, но мы бы, наверное,
этого не вынесли.
"Добродетельная жена" поднимала весь дом на ноги, когда было еще совсем
темно и, как говорит миссис Сайкс, "завтракала в час ночи". Но она не только
пряла и раздавала работу, она владела мастерской - выделывала покрывала и
продавала их; она была помещицей - покупала землю и насаждала виноградники.
Эта женщина была хозяйкой, или, как говорят наши почтенные соседки, она была
"умной женщиной". Во всяком случае, мне она нравится гораздо больше
Лукреции. Мне кажется, в торговых делах она взяла бы верх над мистером
Армитеджем или мистером Сайксом, и уже этим она мне нравится.
"Крепость и красота - одежда ее... Уверено в ней сердце мужа ее... Уста
свои открывает с мудростью и кроткое наставление на языке ее. Встают дети и
ублажают ее, встает муж и хвалит ее".
О царь Израиля, твоя образцовая жена достойна подражания! Но разве в
наши дни мы можем походить на нее? Скажите, мужчины Йоркшира, разве ваши
дочери могут подняться до этих царственных высот и разве можете вы им в этом
помочь? Разве можете вы предоставить им поле деятельности, на котором они
могли бы совершенствовать и развивать свои способности? Мужчины Англии!
Взгляните на своих бедных дочерей, которые увядают подле вас, обреченные на
преждевременную старость, скоротечную чахотку, либо, - что еще хуже, -
становятся угрюмыми старыми девами, завистливыми, злоязычными и несчастными,
ибо жизнь для них - пустыня; либо, наконец, - что хуже всего, - стараются
недостойным кокетством и унизительными ухищрениями заполучить через брак то
положение и почет, которого лишена одинокая женщина. Отцы! Неужели вы не
можете ничего изменить? Может быть, не все сразу, но подумайте над этим
хорошенько, взгляните на это как на самый серьезный вопрос, достойный
размышлений, не отшучивайтесь от него беззаботно, не отделывайтесь грубыми
оскорблениями. Если вы хотите гордиться своими дочерьми, а не краснеть за
них, найдите им какое-нибудь полезное дело, которое поставило бы их выше
кокетства, интриг и злобных сплетен. Если вы будете сковывать и ограничивать
разум ваших дочерей, они по-прежнему останутся вашей докукой и обузой, а
иногда и вашим позором. Но если вы будете просвещать их, давать им простор и
полезное дело, они станут вашими самыми веселыми друзьями, пока вы здоровы,
самыми нежными сиделками в дни болезни и самой верной опорой в старости".
ГЛАВА XXIII
Вечер в гостях
Этот летний день Каролина провела в полном одиночестве: дядя ее уехал в
Уинбери. Долгие часы, безмолвные, безоблачные и безветренные, тянулись
бесконечно, и Бог весть сколько их прошло с рассвета! Они были так
томительны и тоскливы, словно Каролина погибала среди бескрайных, безлюдных
песков Сахары, где нет ни деревца, ни тени, а не сидела в беседке в цветущем
саду английского дома. Шитье лежало у нее на коленях, игла безостановочно
сновала, глаза следили за ней и направляли руку, а в голове неустанно
роились мысли. Фанни подошла к дверям, взглянула на цветник, на лужайку и,
не обнаружив нигде своей хозяйки, позвала:
- Мисс Каролина!
- Да, Фанни, - отозвался тихий голос.
Он донесся из беседки, и Фанни поспешила туда. В руках у нее была
записка, которую она вложила в пальчики Каролины, такие бессильные, что
казалось, им ее не удержать. Мисс Хелстоун не спросила, от кого записка, и,
даже не взглянув, уронила ее в складки своего рукоделья.
- Ее принес Гарри, сын Джо Скотта, - сказала Фанни.
Служанка отнюдь не была волшебницей и не знала заклинаний, однако ее
слова произвели на молодую хозяйку поистине магическое действие: она сразу
встрепенулась, вскинула голову и устремила на Фанни совсем не грустный, а,
наоборот, живой вопрошающий взгляд.
- Гарри Скотт? Кто же его прислал?
- Он пришел из лощины.
Оброненное письмо было мгновенно подобрано, печать сломана, - Каролина
пробежала его за две секунды. В любезной записке Гортензия Мур извещала свою
юную кузину о том, что она вернулась из Вормвуд-Уэллса, что сегодня она
одна, так как Роберт отправился на базар в Уинбери, и что для нее было бы
величайшим удовольствием, если бы Каролина пожаловала к ней на чашку чая.
Далее добрая леди выражала уверенность, что перемена обстановки пойдет на
пользу Каролине, которая осталась в печальном одиночестве, без надежной
советчицы и приличного общества после размолвки Роберта с мистером
Хелстоуном, отдалившим Каролину от ее "meilleure amie* Гортензии Жерар Мур".
В постскриптуме Горте...
