Генри Филдинг. История жизни покойного Джонатана Уайлда Великого
страница №4
... По поручению моего господина сообщаю Вам, что он очень удивлен тойсамоуверенностью, с какой Вы просите денег, которые он Вам задолжал, как Вы
знаете, не так давно. Тем не менее, поскольку он после этого не намерен
больше обращаться в Ваш магазин, он приказал мне уплатить Вам, как только у
меня будут на руках наличные деньги; однако ввиду предстоящих неотложных
платежей по более давним счетам и т. д., мне сейчас затруднительно назначить
определенный срок для расплаты с Вами. Остаюсь Вашим покорным слугой,
Роджер Моркрафт.
ПИСЬМО II
Дорогой сэр!
Эти деньги, как Вы справедливо отмечаете, я должен Вам уже три года,
но, клянусь Вам душой, я сейчас не в состоянии уплатить ни фартинга; однако,
поскольку я не сомневаюсь, что в самом коротком времени не только уплачу по
этому скромному счету, но еще сделаю в Вашем торговом доме новые покупки на
крупную сумму, Вы, надеюсь, не сочтете для себя неудобным предоставить эту
небольшую отсрочку, дорогой сэр, искренне преданному Вам
Вашему покорному слуге
Чарлзу Кортли.
ПИСЬМО III
Мистер Хартфри!
Прошу Вас, не сообщайте моему мужу об оставшемся за мною пустяковом
долге, потому что, зная, какой Вы добрый человек, я доверю Вам маленькую
тайну: муж давно дал мне денег, чтобы расплатиться с Вами, а я имела
несчастье потерять их за игорным столом. Можете не сомневаться, что я
рассчитаюсь с Вами при первой возможности. Остаюсь, сэр, Вашей покорнейшей
слугой,
Кат. Рабберс.
P. S. Пожалуйста, передайте от меня поклон миссис Хартфри.
ПИСЬМО IV
Мистер Томас Хартфри, сэр!
Письмо Ваше получил. Но что до упомянутой в нем суммы - сейчас ничего
не выйдет.
Ваш покорный слуга
Питер Паунс.
ПИСЬМО V
Сэр!
Я всей душой сожалею, что в настоящее время не могу исполнить Вашу
просьбу, особенно после того, как Вы мне оказали столько одолжений, о чем я
буду всегда вспоминать с глубокой признательностью. Я крайне огорчен Вашими
несчастьями и навестил бы Вас лично, но сейчас я не совсем здоров, а кроме
того, непременно должен пойти сегодня вечером в Воксхолл.
Премного Вам обязанный, сэр, покорный Ваш слуга Ч. Изи.
P. S. Миссис Хартфри и малютки, надеюсь, в добром здоровье.
Были и еще письма, но проку от них было ровно столько же; мы и эти
привели читателю только для образца. Из них последнее больнее всех задело
бедного Хартфри, потому что прислал его человек, которому он сам когда-то
помог в беде, одолжив крупную сумму, и который сейчас, как ему было твердо
известно, пребывал в полосе процветания.
Глава VIII,
в которой наш герой поднимает в_е_л_и_ч_и_е на беспримерную
высоту
Уберем же поскорее от взоров читателя эту гнусную картину
неблагодарности и представим куда более приятное изображение той
самоуверенности, которой французы так справедливо присвоили эпитет
блаженной. Едва успел Хартфри прочитать письма, как перед его глазами
предстал наш герой, - не с таким лицом, с каким сострадательный пастор
встретит своего патрона после того, как отдаст свой голос на выборах его
конкуренту; и не с таким, какое состроит врач, когда потихоньку выскользнет
за дверь, узнав о смерти своего пациента; не с таким подавленным видом,
какой принимает человек, когда после упорной борьбы между добродетелью и
пороком он склонился перед вторым и был разоблачен в первом же своем
предательстве, - нет, лицо нашего героя отражало ту благородную, смелую,
великую прямоту, с какой премьер-министр уверяет своего подчиненного, что
обещанное ему место еще раньше было предназначено другому. И те же огорчение
и неловкость, какие сквозят при этом во взоре премьер-министра, выразил
Уайлд при первой встрече с другом. И как премьер-министр распекает вас за
то, что вы пренебрегли вашими собственными интересами и не попросили
вовремя, - так наш герой напустился на Хартфри за его доверие к графу и, не
дав ему ни слова сказать в оправдание, излил на него поток ошеломительной
ругани, подсказанной как будто самыми дружескими намерениями, но такой, что
и от врага не услышишь хлеще. Этим предупредительным маневром несчастному
Хартфри, захоти он слегка укорить друга за неудачную рекомендацию, была
отрезана всякая возможность произвести подобную попытку; так государь,
вторгшийся к соседям, но атакованный в собственных владениях, вынужден
бывает оттянуть все свои силы назад и защищаться на своей земле. Хартфри это
и сделал, и небезуспешно, ссылаясь на видное положение графа, на его
внешность, на выезд, - так что Уайлд наконец немного смягчился и сказал со
вздохом:
- Я, признаться, меньше всех на свете имею право осуждать другого за
такого рода неразумие, так как меня и самого провести куда как легко! Ведь и
я тоже обманулся в графе, за которым, если он неплатежеспособен, у меня
пропадают пятьсот фунтов стерлингов. Но лично я, - сказал он, - не собираюсь
приходить в отчаянье, да и вам не советую. Многие вот так же находили для
себя более удобным удалиться или укрыться на время, а впоследствии
выплачивали сполна свои долги или хоть приличным образом возмещали их. В
одном я не сомневаюсь: если будет произведена частичная уплата по
несостоятельности, - а это, я полагаю, худшее, чего можно опасаться, - то в
убытке останусь я один: потому что я почту себя обязанным по долгу чести
возместить вам потерю, хотя бы вы и признали, что должны благодарить за нее
главным образом собственную дурость. Тьфу! Да если бы я только мог
вообразить, что есть в этом надобность, я бы вас, конечно, предостерег. Но я
полагал, что та часть города, где проживал граф, уже сама по себе достаточно
ясно подсказывала, как мало можно ему доверять. И на такую сумму!.. Черт вас
попутал, не иначе!
Такое бесстыдство превосходило все, что бедная миссис Хартфри могла
себе вообразить. Если раньше она безудержно кляла Уайлда, то сейчас признала
полную его невиновность и попросила его прекратить разговор, который, как он
видит сам, слишком жестоко сокрушает ее мужа. Торговлю, сказала она,
невозможно вести без кредита, а потому нельзя винить его за то, что он
открыл кредит такому человеку, каким представлялся граф. К тому же, сказала
она, не много проку теперь рассуждать о том, что прошло и чего не вернуть;
сейчас надо прежде всего обдумать, как избежать угрожающих дурных
последствий, и в первую голову постараться вернуть ее мужу свободу.
- Почему не достает он поручительства? - спросил Уайлд.
- Увы, сэр, - сказала миссис Хартфри, - мы обращались ко многим нашим
знакомым, но напрасно: нам отвечали извинениями даже там, где меньше всего
мы этого могли бы ожидать.
- Нет поручителя?! - воскликнул Уайлд в негодовании. - Будет у него
поручитель, если только не перевелись они на свете! Сейчас поздновато, но
положитесь на меня, завтра с утра я ему устрою поручительство.
Миссис Хартфри со слезами приняла эти заверения и сказала Уайлду, что
он настоящий друг. Затем она предложила мужу провести с ним весь вечер, но
он не позволил, так как не хотел, чтобы дети в эту тревожную пору оставались
на попечении слуг.
Послали за наемной каретой, но напрасно, потому что, подобно
друзьям-приятелям, извозчики всегда тут как тут, покуда светит солнце, а
когда в них нужда, их не разыщешь. Не нашли и портшеза, так как мистер Снэп
жил в той части города, где носильщики с портшезом - редкие гости. Доброй
женщине пришлось идти домой пешком, и учтивый Уайлд рыцарственно вызвался ее
проводить. Любезность была с благодарностью принята, и когда наша чета нежно
распрощалась, мистер Снэп собственноручно запер мужа в комнате, а за женою
запер наружную дверь.
Так как этот визит Уайлда к Хартфри может показаться одним из тех
исторических эпизодов в биографии нашего героя, которые писатели
рассказывают, подобно Дрокансеру, "только потому, что смеют", и так как он
противоречит как будто величию нашего героя и бросает тень на его репутацию,
позволяя приписать ему дружеские чувства, чересчур отдающие слабостью и
неразумием, то, пожалуй, следует дать объяснения по поводу этого визита, - в
особенности более проницательным нашим читателям, чью благосклонность мы
всегда особенно стараемся снискать. Итак, да будет им известно, что с первой
же встречи с миссис Хартфри мистер Уайлд воспылал к этому прелестному
созданию той страстью (или чувством, или дружбой, или желанием), которую
джентльмены нашего века единодушно называют ЛЮБОВЬЮ; на деле же она есть не
что иное, как того рода влечение, какое по окончании праведных трудов
субботнего дня сластолюбивый служитель церкви способен чувствовать к филе с
отменным гарниром или к прельстительной грудинке, которую ставит перед ним
сквайр и которую (так горяча его любовь!) он пожирает в своем воображении,
едва ее увидев. Не менее пламенна была голодная страсть нашего героя,
который, как только взгляд его упал на это прелестное кушанье, стал мысленно
примериваться, как бы получше подобраться к нему. Достигнуть этого, подумал
он, будет проще всего после того, как свершится разорение Хартфри,
намеченное им ради других целей. Поэтому он отложил все хлопоты в этом
направлении до тех пор, пока не достигнет сперва того, что должно было
предшествовать во времени его новому намерению, - с такой методичностью
осуществлял наш герой все свои планы и настолько был он выше всех внушений
страсти, которые так часто расстраивают и губят благороднейшие замыслы
других людей.
Глава IX
Все больше в_е_л_и_ч_и_я в Уайлде. Низменная сцена между
миссис Хартфри и ее детьми и план нашего героя, достойный
наивысшего восхищения и даже изумления
Едва Уайлд увел предмет своей страсти (или, продолжая нашу метафору,
лакомое блюдо) от законного владельца, у него явилась мысль доставить его в
один из тех ресторанов Ковент-Гардена, где женское тело под восхитительным
гарниром предлагается жадному аппетиту молодых джентльменов; но, опасаясь,
что дама не пойдет со всей готовностью навстречу его желаниям и что излишняя
поспешность и горячность сорвут цвет его надежд, не дав созреть плодам, - и
так как в тот час у него уже зародился счастливый проект, более благородный
и почти непреложно обеспечивавший ему и наслаждение и прибыль, - наш герой
ограничился тем, что проводил миссис Хартфри до дому и, после долгих
уверений в дружеских чувствах к ее мужу и в готовности к услугам, простился
с ней, пообещав зайти рано утром и отвести ее к Снэпу.
Уайлд отправился затем в ночной погребок, где застал кое-кого из своих
знакомых, и прокутил с ними до утра, и ни малейшая тень сострадания к
мистеру Хартфри не отравила ему чаши веселья! Так истинно величественна была
его душа, что ничто не тревожило ее покоя; и только опасение, как бы мисс
Тиши чего-либо не прознала (она все еще была на него сердита), несколько
омрачало безмятежность духа, которой иначе он мог бы наслаждаться. И так как
весь вечер ему не довелось увидеться с мисс Тиши, он написал ей письмо,
содержащее десять тысяч уверений в почтительной любви и (на что он больше
полагался) столько же посулов. Этим письмом он рассчитывал привести девицу в
хорошее расположение духа, нимало не открывая ей, однако, своих подозрений
и, следовательно, не давая ей повода насторожиться: ибо он взял себе за
правило никогда не открывать другим, что в их власти причинить ему зло,
чтобы тем не навести их на мысль причинить это зло на деле.
Вернемся теперь к миссис Хартфри, которая провела бессонную ночь в
таком терзании и ужасе из-за отсутствия мужа, какие иная благовоспитанная
леди испытывала бы при возвращении мужа из дальнего плавания или поездки.
Утром, когда к ней привели детей, старшая девочка спросила, где ее милый
папа. И мать, не сдержавшись, разразилась слезами. Увидев это, девочка
сказала:
- Не плачь, мама. Папа, я знаю, непременно пришел бы домой, если б мог.
При этих словах мать схватила девочку на руки и, в порыве чувства
бросившись в кресло, воскликнула:
- Да, дитя мое, и никакие адские происки не могут надолго нас
разлучить!
Эта сцена развлечет, быть может, каких-нибудь шесть или семь читателей,
и мы не стали бы включать ее в наш рассказ, если б она не показывала, что в
жизни пошлой толпы есть еще слабости, которых великие духом так чужды, что
даже не имеют о них никакого понятия; а кроме того, обнажая глупость этих
жалких созданий, она оттеняет и возвышает то величие, верное изображение
которого мы стараемся дать в нашей хронике.
Войдя в комнату, Уайлд застал несчастную мать с одной девочкой на руках
и другой у колен. После любезного приветствия он попросил ее отпустить детей
и служанку, потому что, сказал он, ему нужно сделать очень важное сообщение.
Миссис Хартфри тут же исполнила это требование и, притворив дверь, с
нетерпением спросила, увенчались ли успехом его старания найти поручителя.
Он ответил, что еще не пытался даже, потому что ему пришел на ум один план,
посредством которого она безусловно спасет своего мужа, себя и детей. Он ей
советует, забрав все самое ценное, что есть у них в магазине, немедленно
уехать в Голландию, пока еще нет акта о банкротстве, после которого отъезд
станет невозможным. Он сам доставит ее туда, поместит в надежном месте, а
затем вернется и освободит ее мужа, которому тогда нетрудно будет
удовлетворить своих кредиторов. Он добавил, что пришел прямо от Снэпов, где
познакомил с этим планом самого Хартфри, и тот его очень одобрил и просит
жену без проволочек привести план в исполнение, так как нельзя терять ни
минуты.
Сообщение, что муж одобрил план, разрешило все сомнения, смущавшие
сердце бедной женщины, и она только выразила желание зайти на минуту к
Снэпам, чтобы попрощаться с мужем. Но Уайлд наотрез отказал: каждая минута
промедления, объяснил он, угрожает гибелью ее семье; вдали от мужа она
пробудет лишь несколько дней, - ведь он, Уайлд, как только доставит ее в
Голландию, тотчас же вернется и исхлопочет освобождение Хартфри и привезет
его к ней.
- Я оказался, сударыня, злополучной безвинной причиной несчастья моего
дорогого Тома, - сказал он, - и я погибну вместе с ним или вызволю его из
беды.
Миссис Хартфри изливалась в своей признательности за его доброту и все
же молила разрешить ей хотя бы самое короткое свидание с мужем. Уайлд
объявил, что минута промедления может оказаться роковой, и добавил, -
правда, скорее печальным, нежели гневным голосом, - что если у нее
недостанет решимости исполнить распоряжение мужа, которое он ей передал, то
вина за разорение Хартфри падет на нее, а он, Уайлд, будет вынужден
отказаться от всякого вмешательства в его дела.
Тогда она пожелала взять с собою детей. Но Уайлд не позволил, сказав,
что это только задержит их побег; да и приличнее будет, чтобы детей привез
муж. Наконец он всецело подчинил себе бедную женщину. Она упаковала все
ценности, какие нашла, и, нежно простившись с дочками, взволнованно поручила
их заботам очень преданной служанки. Потом она наняла коляску, которая
доставила их в гостиницу, где они раздобыли карету шестерней и двинулись в
Гарвич.
Уайлд ехал с ликованием в сердце, уверенный, что теперь прелестная
женщина вместе с богатой поклажей в его руках. Словом, он мысленно упивался
счастьем, которое необузданная похоть и хищная жадность могли ему сулить. А
бедная жертва, которой надлежало удовлетворить эти страсти, вся ушла в мысли
о горестном положении своего мужа и детей. С губ ее едва ли сорвалось хоть
одно слово, тогда как слезы обильно лились из ее лучистых глаз, которые -
если дозволено мне употребить это грубое сравнение - служили только
восхитительным соусом, возбуждавшим аппетит Уайлда.
Глава X
Приключения на море, удивительные и необычайные
Прибыв в Гарвич, они нашли судно, зашедшее в гавань и готовое к
отплытию на Роттердам. Их тотчас приняли на борт, и судно отчалило с
попутным ветром. Но едва исчезла из их глаз земля, как поднялась внезапно
яростная буря и погнала их на юго-запад, - да с такою силой, что капитан не
надеялся избежать Гудвиновых Песков, и как сам он, так и вся его команда
почитали себя погибшими. Миссис Хартфри, которую смерть только тем и
страшила, что отрывала ее от мужа и детей, упала на колени с мольбой к
всевышнему о милосердии, когда Уайлд с истинно величественным презрением к
опасности принял решение, едва ли не более достойное нашего восторга, чем
все дошедшие до нас решения отважнейших героев древних и новых времен: оно
ясно показывает, что он обладал всеми свойствами, необходимыми герою, чтобы
восторжествовать над внушениями страха и жалости. Он видит, что
деспот-смерть хочет вырвать у него намеченную им жертву, которой он успел
насладиться только в воображении, - и вот он поклялся, что не уступит
деспоту: он немедленно набросился на бедную, терзаемую отчаянием женщину,
домогаясь своего сперва уговорами, а после силой.
Миссис Хартфри, при том расположении духа, в каком находилась она
теперь, и при том мнении, какое она составила себе об Уайлде, не сразу
поняла, чего он хочет, но, поняв, отвергла его со всем отвращением, какое
могут внушить негодование и ужас; когда же он попробовал прибегнуть к
насилию, она огласила каюту таким пронзительным криком, что он дошел до ушей
капитана, - благо буря несколько поутихла. Этот человек, грубый скорее в
силу воспитания и воздействия среды, в которой жил, чем по природе, поспешил
к ней на помощь и, увидев, что она, сбитая с ног, борется на полу с нашим
героем, вовремя спас ее от насильника, которому пришлось оставить женщину и
схватиться с ее дюжим рыцарем, не скупившимся на тумаки и не щадившим своих
сил в защите прелестной пассажирки.
Как только кончилась недолгая битва, из которой наш герой, когда бы не
численный перевес противника (к нему подоспела подмога), вышел бы, конечно,
победителем, капитан выругался в бога и в дьявола и спросил Уайлда: какой же
он христианин, если готов насиловать женщину во время бури? На что тот
величественно и мрачно ответил, что сейчас он, так и быть, смирится, но,
"будь он проклят, если не получит удовлетворения, как только они сойдут на
берег!". Капитан презрительно ответил: "Поцелуй меня..." - и так далее, а
потом, выставив Уайлда из каюты, запер там миссис Хартфри по ее собственной
просьбе и вернулся к заботам о корабле.
Буря тем временем улеглась, и море колебала лишь обычная зыбь, когда
один из матросов завидел вдали парус; и капитан, мудро рассудив, что это мог
быть капер (мы в то время вели войну с Францией), тотчас приказал поднять
все паруса. Но мера эта была бесполезной, потому что ветер, очень слабый,
дул в противную сторону; судно неслось прямо на них, и вскоре выяснилось,
что опасения капитана справедливы: это и впрямь оказался французский капер.
Сопротивляться наш корабль был не в силах и при первом залпе из пушек
противника опустил флаг. Капитан французского судна с несколькими матросами
вступил на борт английского судна и забрал, что было на нем ценного, в том
числе и всю поклажу бедной миссис Хартфри; потом он пересадил команду и двух
пассажиров на борт своего капера, а английский корабль, как излишнюю обузу,
решил потопить, так как это была старая, дырявая посудина и не стоило
отводить ее в Дюнкерк, - он только снял с английского корабля лодку, потому
что его собственная была не слишком хороша, и, дав по нему залп с борта,
пустил ко дну.
Французский капитан, совсем еще молодой человек и притом учтивый
кавалер, сразу влюбился - и не на шутку - в свою красивую пленницу. По
некоторым фразам, оброненным Уайлдом, он вообразил, что они муж и жена, хотя
ее лицо выдавало неприязнь к спутнику, и спросил, понимает ли она
по-французски. Она ответила утвердительно, так как и вправду отлично владела
французским языком. Тогда, указывая на Уайлда, капитан спросил, как давно
она замужем за этим человеком. Она ответила, глубоко вздохнув и обливаясь
слезами, что она и в самом деле замужем, но не за этим подлецом, который
один виноват во всех ее бедствиях. Это добавление возбудило в капитане
любопытство, и он приступил к своей пленнице с такими навязчивыми, хоть и
учтивыми расспросами, настаивая, чтоб она поведала ему свои обиды, что она
наконец уступила и рассказала ему все свои злоключения. Чуждый всякого
понятия о величии, капитан был так растроган и так вознегодовал на нашего
героя, что решил его наказать: не считаясь с законами войны, он велел
немедленно спустить на воду свою разбитую лодку и, преподнеся Уайлду
полдюжины бисквитов для продления его мук, ссадил его в эту лодку, а затем,
пустив ее на волю волн, повел корабль дальше намеченным путем.
Глава XI
Высокое и удивительное поведение нашего героя в лодке
Возможно, что надежда на награду от прелестной пленницы или, скорей,
покорительницы сыграла немалую роль в осуществлении этого необычного акта
беззаконного правосудия, ибо француз был охвачен той же страстью, или тем же
голодом, какой испытывал Уайлд, и почти так же непреклонно решил
удовлетворить свои желания любым путем. Однако оставим его пока преследовать
свою цель и проследим за нашим героем в лодке, ибо в пору бедствия истинное
величие предстает нам наиболее достойным удивления. В самом деле, взять ли
государя, окруженного царедворцами, готовыми его величать столь милым ему
прозванием или титулом и воздавать ему всяческие хвалы; или завоевателя во
главе сотни тысяч человек, готовых исполнять его волю, как бы ни была она
тщеславна, причудлива или жестока, - нетрудно, думается нам, вообразить или
уразуметь, на сколько ступеней они в своей взбалмошной гордости возвышаются
над всеми, кто служит им послушным орудием. Но когда человек в цепях, в
тюрьме - нет, в самой гнусной подземной темнице - сохраняет всю свою
гордость, все достоинство, проявляет высокое превосходство своей природы над
остальным человечеством, которое взорам пошлой толпы кажется куда как
счаст-тивей его, и когда этот человек заставляет всех убедиться, что небо и
провидение в эту самую пору работают на него, как бы даря его своей особой
заботой, - перед нами несомненно одна из тайн величия, постижимых только для
посвященного!
Можно ли вообразить что-либо тяжелей того положения, в каком очутился
наш герой, когда утлая лодчонка уносила его в открытое море, без весел, без
паруса, и первая же волна могла по произволу опрокинуть его? И это было бы
еще благом для него, жребием, куда более предпочительным по сравнению с
другим исходом, припасенным для него судьбой, - голодной смертью, которою
неизбежно грозило ему продолжение штиля.
Перед лицом такой угрозы наш герой начал извергать богохульства столь
мерзкие, что их едва ли можно привести, не оскорбив читателя, даже не
чрезмерно набожного. Потом он обрушился с обвинениями на весь женский пол и
на любовную страсть (как называл он это чувство), - в частности на ту,
которую питал к миссис Хартфри, злополучной виновнице его настоящих
страданий. Наконец, найдя, что слишком долго говорит жалобным языком
ничтожества, он оборвал свои сетования и разразился вскоре такою речью:
- Человек, черт побери, может умереть только раз! Так что ж тут такого?
От смерти никому не уйти, а когда кончено, то кончено. Я еще никогда ничего
не боялся, не убоюсь и теперь. Нет, будь я проклят, не убоюсь! Что значит
страх? Я умру, боюсь ли я или нет; так кто же тогда боится, будь я трижды
проклят! - При этих словах он напустил на себя самый грозный вид, но,
вспомнив, что никто на него не смотрит, немного ослабил свирепость,
проступившую в чертах его лица, и, помолчав, повторил: - Будь я трижды
проклят!..
- Допустим, я в самом деле буду проклят, - вскричал он затем, - а ведь
я над этим никогда ни на минутку не задумался! Я часто смеялся и шутил
насчет вечной гибели, а может, она и есть, поскольку мне неизвестно
обратное... Если тот свет существует, то мне придется круто, уж это
наверняка. Не простится мне тогда то, что я причинил Тому Хартфри. Попаду я
за это к черту в лапы, безусловно попаду! К черту? Пфа! Не такой я дурак,
чтоб испугаться его. Нет, нет, когда умер человек - ему конец, и баста! А
хотел бы я все-таки знать наверное, потому что ученые, как я слышал, на этот
счет расходятся во мнении. Думается, все дело в том, повезет мне или же не
повезет. Если того света нет, что ж - мне тогда будет не хуже, чем колоде
или камню; но если он есть, тогда... Черт меня побери, не стану я об этом
больше думать!.. Пусть свора трусливых мерзавцев боится смерти, а я смело
гляжу ей в лицо. Неужели остаться в живых - и подохнуть с голоду? Съем-ка я
все бисквиты, которые мне выдал француз, а потом прыгну в море хлебнуть
воды, потому что этот бессовестный пес не дал мне ни глотка водки.
Сказав, он немедленно приступил к исполнению своего намерения, и так
как решительность никогда не изменяла ему, он, как только управился со
скудным запасом провианта, предоставленным ему не очень-то широкой щедростью
противника, в тот же час бросился очертя голову в море.
Глава XII
Странное, но все же естественное спасение нашего героя
Итак, наш герой с поразительной решительностью бросился в море, как мы
о том упомянули в конце последней главы. А две минуты спустя он чудесным
образом вновь очутился в своей лодке; и произошло это без помощи дельфина,
или моржа, или другого какого-нибудь животного или рыбы, которые всегда
оказываются тут как тут, когда поэту или историку угодно бывает призвать их,
чтобы перевезти героя через море, - точь-в-точь как наемная карета,
дежурящая у дверей кофейни близ Сент-Джеймса, чтобы перевезти франта через
улицу, дабы не замарал он свои белые чулки. Истина заключается в том, что мы
не желаем прибегать к чудесам, ибо строго блюдем правило Горация: "Nee Deus
intersit, nisi dignus vindice nodus" {Бог не должен сходить для развязки
узлов пустяковых (лат.) (Гораций. Наука поэзии, 191).}. Что означает: не
впутывай сверхъестественную силу, если можешь обойтись без нее. В самом
деле, мы куда более начитанны в естественных законах, чем в
сверхъестественных, а потому ими мы и попытаемся объяснить это необычайное
происшествие; но для этого нам необходимо открыть нашему читателю некоторые
глубокие тайны, с которыми ему очень стоит познакомиться и которые помогут
ему разобраться во многих феноменальных случаях такого рода, происшедших
ранее на нашем полушарии.
Итак, да будет известно, что великая Aima Mater - природа - изо всех
особ женского пола самая упрямая и никогда не отступает от своих намерений.
Как же правильно это замечание: "Naturam expellas furca, licet usque
recurret" {Гони природу вилами, она все равно возвратится (лат.) (Гораций.
Послания, I, X, 24).}, - которое мне не обязательно передавать по-английски,
так как оно приводится в книге, по необходимости читаемой каждым утонченным
джентльменом. Следовательно, если природа возымела известное намеренье, она
никогда не позволит никакой причине, никакому замыслу, никакой случайности
разрушить его. Хотя поверхностному наблюдателю и может показаться, что
некоторые особы созданы природой без всякой пользы или цели, все ж таки не
подлежит сомнению, что ни один человек не рождается на свет без особого
предназначения. То есть одни рождаются, чтобы стать королями, другие -
министрами, эти - посланниками, те - епископами, те - генералами и так
далее. Они делятся на два разряда: на тех, кого природа великодушно наделила
некоторым дарованием в соответствии с той ролью, которую она назначила им
играть со временем на сцене жизни, и тех, кем она пользуется для показа
своей неограниченной власти и чье назначение для той или другой высокой
деятельности сам Соломон не объяснил бы иною причиной, кроме той, что так
предначертала природа. Некоторые видные философы, желая показать, что этот
разряд людей - любимцы природы, обозначают их почетным наименованием
"прирожденные". В самом деле, истинную причину всеобщего людского невежества
в этой области следует, по-видимому, искать вот в чем: природе угодно
осуществлять некоторые свои намеренья побочными средствами, но так как иные
из этих побочных средств кажутся идущими вразрез с ее намерениями, то ум
человеческий (который, как и глаз, лучше всего видит прямо перед собой, а
вкось видит мало и несовершенно) не всегда способен отличить цель от
средства. Так, например, он не может постичь, почему красивая жена или дочь
помогают осуществиться исконному замыслу природы сделать человека генералом;
или каким образом лесть или пять-шесть домов в избирательном округе
определяют, кому быть судьей или епископом. Мы и сами, при всей нашей
мудрости, бываем вынуждены судить ab effectu; {По результату (лат.).} и если
у нас спросят, к чему природа предназначила такого-то человека, мы, может
быть, до того как она сама в ходе событий не раскроет свое намерение,
затруднимся ответом, ибо нельзя не признать: если нас не осенило
вдохновение, то на первый взгляд нам может показаться, что иной человек,
одаренный большими способностями и приобретший вдобавок обширные знания,
скорее предназначен природою для власти и почета, нежели другой,
замечательный только отсутствием и этих и вообще каких бы то ни было
достоинств; а между тем повседневный опыт убеждает нас в обратном и склоняет
к мнению, которое я здесь изложил.
Так вот, природа с самого начала предназначила нашему герою подняться
на ту предельную высоту, достижения которой мы весьма желаем всем великим
людям, так как это самый подобающий им конец, и, раз назначив, она уже ни в
коем случае не дала бы отклонить себя от намеченной цели. Поэтому, едва
увидев героя в воде, она тотчас же тихонько шепнула ему на ухо, чтобы он
попробовал вернуться в лодку, и герой немедленно подчинился зову природы; а
так как он был хорошим пловцом и на море был полный штиль, он исполнил это
без труда.
Таким образом, думается нам, этот эпизод нашей истории, поначалу столь
поразительный, получил вполне естественное объяснение, а наша повесть
обошлась без Чуда, которое, хоть и часто встречается в жизнеописаниях, не
заслуживает все же одобрения, - и вводить его никак не следует, кроме тех
случаев, когда оно совершенно необходимо, чтобы помешать преждевременному
окончанию рассказа. Засим мы выражаем надежду, что с нашего героя снимается
всякое обвинение в отсутствии решительности, без которой его образ был бы
лишен величия облика.
Глава XIII
Исход приключения с лодкой и конец второй книги
Остаток вечера, ночь и следующий день наш герой провел в таких
условиях, что ему не позавидовала бы ни одна душа, одержимая какой угодно
человеческой страстью, кроме честолюбия; честолюбец же, дай ему только
насладиться далекой музыкой литавров славы, - и он пренебрежет всеми
чувственными утехами и теми более возвышенными (но при том и более
спокойными) радостями, которые дает философу-христианину чистая совесть.
Уайлд проводил время в размышлениях, то есть ругаясь, богохульствуя, а
часом напевая и посвистывая. Наконец, когда холод и голод почти подавили его
природную неукротимость, - а было это сильно за полночь, при непроглядной
темноте, - ему вдали померещился свет, который он принял бы за звезду, не
будь небо обложено сплошь облаками. Свет, однако, казалось, не приближался
или приближался в такой незаметной степени, что давал лишь слабое утешение,
и, наконец, покинул его вовсе. Тогда он вернулся к размышлениям в прежнем
роде и так протянул до рассвета, когда, к своей несказанной радости, увидел
парус на недалеком расстоянии и, по счастью, направлявшийся как будто к
нему. Сам он тоже был вскоре замечен с судна, и не потребовалось никаких
сигналов, чтобы дать знать о бедствии; а так как было почти совсем тихо и
корабль лежал всего в пятистах ярдах от него, за ним спустили лодку и
забрали его на борт.
Капитан оказался французом, а его судно шло из Норвегии с грузом леса и
сильно пострадало в последней буре. Был он из тех людей, чьи действия
диктуются общечеловеческими чувствами и в ком горести ближнего возбуждают
сострадание, хотя бы тот принадлежал к народу, чей король поссорился с их
собственным государем. Поэтому, пожалев Уайлда, который преподнес ему
историю, способную растрогать такого глупца, капитан сказал, что по прибытии
во Францию Уайлд, как ему и самому известно, останется там на положении
пленника, но что он, капитан, постарается устроить ему возможность выкупа,
за что наш герой горячо его поблагодарил. Подвигались они, однако, очень
медленно, так как в буре потеряли грот. И вот однажды, когда они находились
в нескольких лигах от английского берега, Уайлд увидел вдали судно и, когда
стал о нем расспрашивать, услыхал, что это, вероятно, английский рыболовный
бот. А так как на море было совсем тихо, он предложил капитану снабдить его
парой весел, - и тогда он догонит бот или по меньшей мере подойдет к нему
достаточно близко, чтобы подать сигнал: он-де предпочитает любой риск верной
судьбе французского пленника. Так как провизия (а особенно водка), на
которую француз не скупился, подкрепила мужество Уайлда, он говорил до того
убедительно, что капитан после долгих уговоров наконец согласился, и герою
выдали весла, запас хлеба, свинины и бутылку водки. Тогда, простившись со
своими спасителями, он снова пустился в море на своей лодчонке и стал грести
так усердно, что вскоре попал в поле зрения рыболовов, которые тут же
направились ему навстречу и подобрали его.
Очутившись благополучно на борту рыболовного бота, Уайлд тотчас начал
просить, чтобы бот пошел со всею скоростью в Диль, так как корабль, который
еще оставался в виду, был пострадавшим в буре французским торговым судном;
он держит курс на Гаврде-Грас и может быть легко перехвачен, если найдется
корабль, готовый погнаться за ним. Так, с истинным благородством великого
человека наш герой пренебрег долгом благодарности к врагу своего отечества и
сделал все что мог для захвата своего благодетеля, которому обязан был и
жизнью и свободой.
Рыболовы приняли его совет и вскоре прибыли в Диль, где, к большому
огорчению Уайлда и, несомненно, читателя, не оказалось ни одного корабля,
готового к отплытию.
Итак, наш герой снова очутился в безопасности на terra firma {Твердой
земле (лат.).}, но, к сожалению, вдали от того города, где изобретательные
люди могут с легкостью удовлетворять все свои нужды без помощи денег, или,
вернее сказать, с легкостью добывать деньги на удовлетворение своих нужд.
Однако, так как для его талантов не существовало трудностей, он очень ловко
сплел историю о том, что он-де купец, взятый в плен и ограбленный
неприятелем, и что у него есть крупные средства в Лондоне. Это позволило ему
не только всласть попировать с рыбаком в его доме, но и захватить путем
займа (способ захвата, который, как мы упоминали выше, вполне им одобрялся)
изрядную добычу, давшую ему возможность оплатить место в почтовой карете,
которая с божьей помощью и подвезла его в положенный срок к одной из
гостиниц столицы.
А теперь, читатель, поскольку ты можешь уже не волноваться за судьбу
нашего великого человека, раз мы его благополучно доставили на главную арену
его славы, - вернемся немного назад и посмотрим, как сложилась судьба
мистера Хартфри, которого мы оставили в не очень-то приятном положении; но
этим мы займемся в следующей книге.
Книга третья
Глава I
Низкое и жалкое поведение мистера Хартфри и глупость его приказчика
Не надо думать, что Хартфри из-за своих несчастий не смыкал глаз.
Напротив того, в первую ночь заключения он проспал несколько часов. Однако
он, пожалуй, слишком дорого заплатил и за отдых, и за сладкий сон,
сопровождавший его, - сон, представивший ему его маленькую семью в одной из
тех нежных сцен, какие часто в ней происходили в дни счастья и процветания,
когда они с женой беседовали о будущих судьбах своих дочерей - самом милом
их сердцу предмете разговора. Приятность этого видения послужила только к
тому, что узнику по пробуждении его теперешнее бедствие представилось еще
страшнее - и еще мрачнее стали мысли, толпившиеся в его уме.
Прошло немало времени с того часа, когда он впервые поднялся с кровати,
на которую как бросился, не раздеваясь, так и проспал до рассвета, и его
стало удивлять долгое отсутствие миссис Хартфри; но так как ум человеческий
обладает склонностью (быть может, мудрою) утешаться, строя самые
обольстительные выводы из всех неожиданностей, то и узник наш стал думать,
что чем дольше не приходит жена, тем верней надежда на освобождение. Наконец
нетерпение все-таки взяло верх, и он уже собрался отправить к себе домой
посыльного, когда его пришел проведать молодой приказчик из его магазина и
на его расспросы сообщил ему, что миссис Хартфри несколько часов тому назад
уехала в сопровождении мистера Уайлда и увезла с собой из магазина весь
самый ценный товар; и она, добавил приказчик, ясно ему объяснила, что
направляется в Голландию, получив на этот счет от мужа точные указания.
Некоторые мудрецы, изучавшие анатомию человеческой души более
пристально, чем наши молодые врачи анатомию тела, отмечают, что сильная
неожиданность оказывает иное воздействие, чем то, какое на хорошую хозяйку
производит беспорядок, замеченный ею в кухне, - беспорядок, который она в
этих случаях обычно спешит распространить не только на весь свой дом, но и
на всю округу. Но большие бедствия, а в особенности бедствия внезапные,
ведут не к пробуждению всех способностей, а к их приглушению и подавлению;
этому соответствует и рассказ Геродота о Крезе, лидийском царе, который
горько плакал, глядя, как уводят в плен его слуг и царедворцев, но, увидев в
том же положении свою жену и детей, застыл недвижимо, точно одурев; так и
бедный Хартфри, слушая рассказ своего приказчика, стоял не шевелясь, и
только краска совсем отлила от его лица.
Приказчик, нимало не усомнившийся в правдивости своей хозяйки, увидав
теперь столь явное удивление своего хозяина, онемел, как и он, и несколько
минут оба безмолвно, в изумлении и ужасе, глядели друг на друга. Наконец
Хартфри воскликнул с тоской:
- Жена бросила меня в моих бедствиях!
- Боже упаси, сэр! - отозвался юноша.
- А что же сталось с моими бедными детьми? - спросил Хартфри.
- Они дома, сэр, - сказал приказчик.
- Слава богу! Их она тоже покинула! - воскликнул Хартфри. - Веди их
сюда сию же минуту. Ступай, дорогой мой Джек, приведи сюда моих малюток -
все, что осталось у меня теперь; лети, мальчик, если ты не надумал тоже
покинуть меня в моих горестях.
Юноша ответил, что скорей умрет, чем замыслит такое, и, умоляя хозяина
утешиться, подчинился его приказанию.
Как только он ушел, Хартфри в отчаянии бросился на кровать. Но когда он
пришел в себя после первого смятения чувств, его взяло раздумье, и
неверность жены показалась ему делом невозможным. Ему вспоминалась ее
неизменная нежность в обращении с ним, и была минута, когда он устыдился,
что так легко допустил дурные мысли о ней; и все же другие обстоятельства -
то, что она не приходила так долго, а потом, не написав ему, не прислав даже
весточки, уехала со всеми его ценностями и с Уйалдом, относительно которого
у него и раньше возникали кое-какие подозрения, наконец, и это главное, ее
ложная ссылка на его распоряжения - все это вместе перетягивало на весах и
убеждало в ее измене.
Он все еще предавался этим волнениям, когда добрый юноша-приказчик,
спешивший, как мог, привел к нему детей. Отец обнял их горячо и любовно и
без конца целовал в губки. Старшая девочка бросилась к нему почти с таким же
пылом, какой проявил он сам при виде ее, и вскричала:
- Ах, папа! Почему ты второй день не приходишь домой к бедной маме? Не
думала я, что ты можешь оставить свою маленькую Нэнси на такое долгое время.
Тогда он спросил ее про мать и услышал, что утром она расцеловала их
обеих и очень плакала о том, что его нет. И тут слезы хлынули потоком из
глаз этого слабого, глупого человека, который не нашел в себе достаточно
величия, чтобы преодолеть пошлый порыв нежности и человечности.
Потом он стал расспрашивать свою служанку, которая сама, по ее словам,
ничего не знала и могла сообщить только одно: что хозяйка со слезами и
поцелуями попрощалась утром с детьми и очень взволнованно препоручила их ее
заботам; и она, служанка, обещала ей неизменно заботиться о них и будет
верна своему слову, покуда дети на ее попечении. Хартфри горячо поблагодарил
ее за это обещание и, потешившись нежностями, которых мы не станем
описывать, передал детей на руки доброй женщине и отпустил ее.
Глава II
Монолог Хартфри, полный низменных и пошлых мыслей
и лишенный всякого в_е_л_и_ч_и_я
Оставшись один, он посидел недолгое время молча и затем разразился
следующим монологом: "Что мне делать? Предаться унынию и отчаянию? Или
бросить хулу в лицо всемогущему? Конечно, и то и другое равно недостойно
разумного человека. В самом деле, что может быть бесполезнее и малодушнее,
чем сетовать на судьбу, когда уже ничего не изменишь, или, пока еще есть
надежда, оскорблять то высокое существо, которое лучше всех может поддержать
ее в нашей душе? Но разве я волен в своих чувствах? Разве они настолько мне
подчинены, что я могу договориться сам с собою, как долго мне горевать? Нет
и нет! Наш разум, сколько бы мы ни обольщались, не имеет такой деспотической
власти над нашим духом, чтобы он мог повелительным окриком мгновенно
прогнать всю нашу печаль. Так что в нем толку? Либо он пустой звук, и мы
обманываемся, думая, что есть у нас разум, либо он нам дан ради некоей цели
и премудрый создатель предопределил ему некую роль. Однако какое же другое
может быть у него назначение, как не взвешивать справедливо, какова цена той
или иной вещи, и направлять нас к тому совершенству человеческой мудрости,
при котором человек становится способен сообразовать свое суждение о каждом
предмете с его действительным достоинством и не станет переоценивать или
недооценивать ничего из того, на что надеется, чем наслаждается или что
утрачивает? Разум не говорит нам бессмысленно: "Не радуйся!" - или: "Не
горюй!" - это было бы так же тщетно и напрасно, как приказывать звонкому
ручью остановить свой бег или ярому ветру не дуть. Он только не дает нам
ребячески восторгаться, когда мы получаем игрушку, или плакать, когда мы ее
лишаемся. Предположим теперь, что я утратил все утехи мира и навек потерял
надежду на удовольствия и выгоды в будущем, - какое облегчение может
доставить мне разум? Только одно: он покажет мне, что все свое счастье я
полагал в игрушке; покажет, что к предмету своего желания умному человеку не
стоит страстно стремиться, как не стоит оплакивать его потерю. Ибо есть
игрушки, приспособленные ко всем возрастам, - от погремушек до тронов; и
ценность их, пожалуй, одинакова для их различных обладателей: погремушка
тешит слух младенца, и ничего большего лесть низкопоклонников не может дать
государю. Государь так же далек от стремления вникнуть в источник и сущность
своего удовольствия, как и младенец; а когда бы оба вникали, они должны были
бы равно презирать его. И, конечно, если посмотреть на них разумно и
сопоставить их, мы неизбежно заключим, что весь блеск и все утехи, которые
так любят люди и которых они - наперекор всем опасностям и трудностям -
домогаются путем насилия и подлости, стоят не больше любого из тех пустяков,
что выставлены для продажи в игрушечном магазине. Я не раз подмечал, как моя
дочурка жадными глазами разглядывала куклу на шарнирах. Я понимал ее муки,
ее желание и, наконец, сдался - решил побаловать девочку. В первую минуту,
когда она получила желанное, какою радостью заискрилось ее лицо! С каким
восторгом она завладела куклой - и как мало удовольствия нашла в обладании!
Сколько потребовалось труда, чтобы кукла действительно доставила забаву! Шей
ей новые наряды: мишурные украшения, сперва так привлекавшие взор, уже не
тешат. И, сколько ни старайся, не заставишь ее ни стоять, ни ходить - изволь
заменять это все разговором. Дня не прошло, как кукла была брошена и забыта,
и девочка, пренебрегши дорогой игрушкой, предпочла ей другие, менее ценные.
Как в своих стремлениях каждый человек похож на этого ребенка! Сколько
преодолеет он трудностей, пока добьется желанного. Какая суетность почти во
всяком обладании - и какая пресыщенность там, где обладание кажется более
прочным и реальным! В своих утехах большинство людей так же ребячливы и
поверхностны, как моя дочурка: прикраса или безделица - вот за чем гонятся,
чем тешатся всю жизнь, даже в самые зрелые годы, если только можно сказать о
таких людях, что они достигли зрелости. Но глянем на людей более
возвышенного, более утонченного склада ума: как быстро для них пустеет мир,
как быстро в нем иссякают радости, достойные их стремлений! Как рано уходят
они в одиночество и созерцание, в разведение плодовых деревьев и в уход за
растениями, в утехи сельской жизни, где вместе со своими деревьями они
наслаждаются воздухом и солнцем и прозябают чуть ли не с ними наравне. Но
предположим (хотя бы и наперекор истине и мудрости), что есть в этих благах
нечто более ценное и существенное, - разве самая неверность обладания ими не
довольно обесценивает их? Как жалко владение, когда оно зависит от прихоти
счастья, когда случай, мошенничество или грабеж так легко в любой день могут
отнять их у нас - и часто с тем большей вероятностью, чем выше для нас его
ценность! Не значит ли это привязаться сердцем к пузырю на воде или к
очертаниям облаков? Какой безумец стал бы строить хороший дом или разбивать
красивый сад на земле, которую так непрочно он закрепил за собой? Но
опять-таки, пусть все это не столь бесспорно, - пусть Фортуна, владетельница
поместья, сдает его нам в аренду пожизненно, - чего стоит такой договор?
Допустим, что эти утехи даны нам неотторжимо, - зато как несомненно мы сами
будем отторгнуты от них! Быть может, завтра или даже ранее; ибо, как говорит
превосходный поэт:
Где будем завтра? Не на том ли свете?
Для тысяч это так, и ни один
В обратном не уверен.
Но если не осталось у меня надежды в этом мире, не могу ли я искать ее
за его пределами? Те плодовитые писатели, которые затратили такой огромный
труд на разрушение или ослабление доводов в пользу загробной жизни,
бесспорно не настолько еще преуспели, чтобы отнять у нас надежду на нее. То
действенное начало в человеке, которое так дерзновенно побуждает нас, не
отступая ни перед какими трудностями, не щадя усилий, стремиться в этом мире
к самым далеким и невероятным возможностям, конечно, всегда готово потешить
нас заманчивым видением прекрасных замков, которые, даже если их и считать
химерическими, все-таки нельзя не признать самыми пленительными для
человеческих глаз; тогда как дорога к ним, если мы правильно судим, так
нетерниста, так мало требует усилий от тех, кто ее изберет, что она
справедливо зовется дорогою услад, а все ведущие к ней стези - стезями мира.
Если догмы христианской веры так обоснованны, как представляется мне, то из
одного лишь этого положения можно вывести довольно такого, что утешит и
поддержит самого несчастного из людей в его горестях. Итак, мой разум как
будто внушает мне, что если проповедники и распространители неверия правы,
то те потери, которые смерть приносит добродетельному человеку, не стоят его
сожалений; а если (что кажется мне несомненным) они не правы, то блага,
которыми она дает им попользоваться, не стоят того, чтобы ими дорожить и
упиваться.
Итак, о себе мне печалиться нечего - только лишь о детях!.. Но ведь то
самое существо, чьей благости и власти я вверяю собственное счастье, равным
образом и может и захочет оградить также и счастье моих детей. И не важно,
какое положение в жизни достанется им в удел и суждено ли им есть хлеб,
заработанный своим трудом или же добытый в поте лица другими. Может быть, -
если мы со всем вниманием рассмотрим этот вопрос и разрешим его с должной
искренностью, - первый слаще. Труженик-селянин, возможно, счастливей своего
лорда, потому что желаний у него меньше, а те, какие есть у него,
осуществляются с большей надеждой и меньшей тревогой. Я приложу все
старания, чтобы заложить основу для счастья моих детей; я не стану
воспитывать их для жизни в условиях, не соответствующих их средствам, и в
этом буду уповать на то существо, которое всякому, кто истинно верит в него,
дает силу стать выше всех земных скорбей!"
В таком низменном духе рассуждал этот жалкий человек, пока не привел
себя в то восторженное состояние, когда душа постепенно становится
неуязвимой для всех человеческих обид; так что, когда мистер Снэп сообщил
ему, что ордер на арест утвержден и теперь он должен отвести его в Ньюгет,
он принял это сообщение, как Сократ принял весть о том, что корабли прибыли
и пора готовиться к смерти.
Глава III,
в которой наш герой идет дальше дорогой в_е_л_и_ч_и_я
Но не будем так долго задерживать внимание читателя на этих низких
персонажах. Ему, конечно, т...
