Генри Филдинг. История приключений Джозефа Эндруса и его друга Абраама Адамса
страница №3
...овека ограбили, отобраливсе, что у него было.
- Так, - сказала она, - где же у него тогда деньги, чтобы заплатить по
счету? Почему такой молодчик не идет в кабак? Вот я встану и мигом выставлю
его за дверь!
- Моя дорогая, - сказал муж, - простое милосердие не позволяет, чтобы
ты так поступила.
- Плевать я хотела на простое милосердие! - сказала жена. - Простое
милосердие учит нас заботиться прежде всего о себе и о наших семьях; я и мои
родные не дадим тебе разорять нас твоим милосердием, уж будь уверен!
- Ну, хорошо, дорогая моя, - сказал он, - делай, как хочешь, когда
встанешь; ты же знаешь, я никогда тебе не перечу.
- Еще бы! - сказала она. - Да вздумай сам черт мне перечить, я ему
такого задала бы жару, что он у меня живо сбежал бы со двора!
На эти разговоры у них ушло около получаса, а Бетти тем временем
раздобыла рубашку у конюха - одного из своих поклонников - и надела ее на
бедного Джозефа. Врач тоже наконец навестил его, обмыл и перевязал ему раны
и теперь явился объявить мистеру Тау-Ваузу, что жизнь его постояльца в
крайней опасности, так что почти нет надежды на выздоровление.
- Веселенькую заварил ты кашу! - вскричала миссис ТауВауз. - И не
расхлебаешь! Нам, чего доброго, придется еще хоронить его на свой счет.
Тау-Вауз (который, при всем своем милосердии, отдал бы свой голос - так
же свободно, как отдавал на всех выборах, - за то, чтобы его постояльцем
спокойно владел сейчас любой другой дом в королевстве) ответил:
- Моя дорогая, я не виноват: его привезли сюда в почтовой карете; и
Бетти уложила его в постель, когда я еще и не проснулся.
- Я вам покажу такую Бетти!.. - сказала жена.
После чего, натянув на себя половину своей одежды, а остальное захватив
под мышку, она выбежала вон на поиски злополучной Бетти, между тем как
Тау-Вауз и врач пошли проведать беднягу Джозефа и расспросить во всех
подробностях о печальном происшествии.
Глава XIII
Что случилось с Джозефом на постоялом дворе во время
его болезни, и любопытный разговор между ним и мистером
Барнабасом, приходским пастором
Рассказав подробно историю ограбления и кратко сообщив о себе, кто он
такой и куда держит путь, Джозеф спросил врача, считает ли тот его положение
сколько-нибудь опасным; на что врач со всей откровенностью ответил, что
действительно боится за него, потому что "пульс у него очень возбужденный и
лихорадочный, и если эта лихорадка окажется не только симптоматической, то
спасти его будет невозможно". Джозеф испустил глубокий вздох и воскликнул:
- Бедная Фанни, как я хотел бы жить, чтобы увидеть тебя! Но да
свершится воля божья!
Тогда врач посоветовал ему, если есть у него мирские дела, уладить их
как можно скорее; ибо, сохраняя надежду на его выздоровление, он, врач, все
же почитает своим долгом сообщить ему, что опасность велика; и если
злокачественное сгущение гуморов вызовет сусцитацию лихорадки, то вскоре у
него, несомненно, начнется бред, вследствие чего он будет неспособен
составить завещание. Джозеф ответил, что во всей вселенной не может быть
создания более нищего, чем он, ибо после ограбления у него нет ни одной
вещи, хоть самой малоценной, которую он мог бы назвать своею.
- Была у меня, - сказал он, - маленькая золотая монетка - у меня отняли
ее; а она была бы для меня утешением во всех моих горестях! Но поистине,
Фанни, я не нуждаюсь ни в каких памятках, чтобы помнить о тебе! Я ношу твой
любезный образ в сердце моем, и никогда ни один негодяй не вырвет его
оттуда.
Джозеф попросил бумаги и перьев, чтобы написать письмо, но ему было
отказано в них и был преподан совет направить все усилия к тому, чтоб
успокоиться. Засим врач и хозяин вышли от него; и мистер Тау-Вауз послал за
священником, чтобы тот пришел и свершил обряды, необходимые для души
несчастного Джозефа, коль скоро врач отчаялся чем-нибудь помочь его телу.
Мистер Барнабас (так звали священника) явился по первому зову и, распив
сперва котелок чаю, с хозяйкой, а затем кувшин пунша с хозяином, поднялся в
комнату, где лежал Джозеф, но, найдя его спящим, опять сошел вниз -
подкрепиться еще разок; покончив с этим, он опять взобрался потихоньку
наверх, постоял у двери и, приоткрыв ее, услышал, как больной разговаривает
сам с собой следующим образом:
- О моя обожаемая Памела! Добродетельнейшая из сестер, чей пример один
лишь и мог дать мне силу не уступить соблазнам богатства и красоты и
сохранить мою добродетель, чтобы чистым и целомудренным приняла меня моя
любезная Фанни, если бы угодно было небу, привести меня в ее объятия! Разве
могут богатства, и почести, и наслаждения возместить нам потерю невинности?
Не она ли единственная дает нам больше утешения, чем все мирские блага? Что,
кроме невинности и добродетели, могло бы утешить такого жалкого страдальца,
как я? А с ними это ложе болезни и мук мне милее всех наслаждений, какие
доставила бы мне постель моей госпожи. Они позволяют мне смотреть без страха
в лицо смерти; и хотя я люблю мою Фанни так сильно, как никогда не любил
женщину ни один мужчина, они учат меня без сожаления смириться перед
божественной волей. О ты, восхитительно милое создание! Если бы небо привело
тебя в мои объятия, самое бедное, самое низкое состояние было бы нам раем! Я
мог бы жить с тобою в самой убогой хижине, не завидуя ни дворцам, ни
усладам, ни богатствам ни единого смертного на земле. Но я должен оставить
тебя, оставить навеки, мой дражайший ангел! Я должен думать о мире ином; и я
от всей души молюсь, чтобы тебе дано было найти утешение в этом!
Барнабас решил, что услышал предостаточно; он сошел вниз и сказал
Тау-Ваузу, что не может сослужить никакой службы его постояльцу, потому что
у юноши бред и все время, пока он, священник, находился в его комнате, он
нес самую бессмысленную чушь.
Днем еще раз заглянул врач и нашел пациента в еще более сильной, по его
словам, лихорадке, чем утром, но все же не в бреду: ибо, вопреки мнению
мистера Барнабаса, больной ни разу с самого своего прибытия в гостиницу не
терял сознания.
Послали опять за мистером Барнабасом и с большим трудом уговорили его
прийти вторично. Едва войдя в комнату, пастор сказал Джозефу, что пришел
помолиться вместе с ним и подготовить его к переходу в другой мир; так вот,
первым делом, он надеется, умирающий раскаялся во всех своих грехах?
Джозеф отвечал, что и он на это надеется, но что есть одна вещь, про
которую он сам не знает, должен ли он почитать ее грехом, а если да, то он
боится, что умрет нераскаянным грешником; и это не что иное, как сожаление о
разлуке с молодою девушкой, которую он любит "всеми нежными струнами
сердца". Барнабас стал ему внушать, что всякое возмущение против воли божьей
есть величайший грех, какой может совершить человек; что он должен забыть
все плотские стремления и думать о более высоких предметах. Джозеф сказал,
что ни в этом, ни в будущем мире не забудет свою Фанни и что хотя мысль о
вечной разлуке с нею очень тягостна, все же она и вполовину не так
мучительна, как страх перед тем страданием, какое испытает его милая, когда
узнает о постигшем его несчастии. Барнабас сказал, что "такие страхи
свидетельствуют о маловерии и малодушии, сугубо преступных"; что умирающий
должен отрешиться от всех человеческих страстей и устремить помыслы свои к
всевышнему. Джозеф ответил, что сам этого жаждет и что священник весьма его
обяжет, если поможет ему это сделать. Барнабас ему сказал, что это дается
милостью господней. Джозеф попросил открыть ему, как она достигается. Верой
и молитвой, ответил Барнабас и спросил затем, простил ли он воров. Джозеф
признался, что нет и что простить их - выше его сил, ибо ничто его так не
порадовало бы, как услышать, что они пойманы.
- Это, - воскликнул Барнабас, - значит лишь желать правосудия!
- Да, - сказал Джозеф, - но если бы мне довелось встретиться с ними еще
раз - боюсь, я набросился бы на них и убил бы их, если б мог.
- Несомненно, - ответил Барнабас, - убивать воров - дело вполне
законное; но можете ли вы сказать, что вы их простили, как должен прощать
христианин?
Джозеф попросил объяснить ему, что это значит.
- Это значит, - отвечал Барнабас, - простить их, как... как... это
значит простить их, как... словом, простить их по-христиански.
Джозеф сказал, что он их простил, насколько мог.
- Вот и хорошо, - сказал Барнабас, - этого достаточно.
Затем священник спросил его, не припомнит ли он еще каких-либо грехов,
в каких еще не покаялся, и если да, то пусть поспешит с покаянием, чтобы им
успеть еще прочитать вместе несколько молитв. Джозеф ответил, что не помнит
за собой никаких тяжких прегрешений, а о тех, какие совершил, он искренне
сожалеет.
Барнабас удовлетворился таким ответом и тут же приступил к молитве со
всей поспешностью, на какую был способен, ибо в зале его дожидалось
небольшое общество и было уже подано все, что требуется для приготовления
пунша, но никто не соглашался выжать апельсины, пока он не придет.
Джозеф пожаловался на жажду и попросил чая, о чем Барнабас доложил
миссис Тау-Вауз; но та ответила, что она только что отпила чай и не может
весь день возиться; все же она велела Бетти снести больному наверх полкружки
пива.
Бетти исполнила приказание хозяйки; но Джозеф, едва пригубив, высказал
опасение, что этот напиток усилит у него жар, и добавил, что ему хочется
именно чая; на что сердобольная Бетти ответила, что он непременно его
получит, - разве что не окажется ни щепотки во всей Англии; и она тут же
пошла и сама купила Джозефу немного чая и стала его поить; за этим занятием
мы и оставим их на время и займем читателя другими вещами.
Глава XIV,
полная приключений, которые следовали в гостинице одно за другим
Надвигались вечерние сумерки, когда во двор гостиницы въехал степенного
вида человек и, препоручив свою лошадь конюху, направился прямиком на кухню,
потребовал трубку с табаком и сел у очага, где уже собралось несколько
посетителей. Беседа шла исключительно о грабеже, совершенном прошлой ночью,
и о несчастливце, лежавшем наверху в том ужасном состоянии, в каком мы его
уже видели. Миссис Тау-Вауз сказала, что ей хотелось бы знать, какого черта
кучер Том Уипвел завозит в ее дом таких гостей, когда на дороге сколько
угодно кабаков, где они могли бы приткнуться; но пусть ее муж не забывает:
если постоялец умрет у них в доме, то расходы по его похоронам лягут на
приход; и верьте не верьте, а этот молодчик требует только чая - другого ему
ничего не нужно!
Бетти, только что спустившаяся вниз после своего милосердного дела,
объявила, что молодой человек, по ее суждению, джентльмен, потому что она в
жизни своей не видывала более нежной кожи.
- Чума на нее! - возразила миссис Тау-Вауз. - Кроме как шкурой, ему,
наверно, нечем будет заплатить нам по счету. Такие джентльмены пусть уж
лучше никогда не заезжают в "Дракон" (гостиница, по-видимому, осенена была
знаком дракона). Джентльмен, прибывший последним, проявил большое сочувствие
к несчастью бедняги, который, как он видел, попал в не слишком
сострадательные руки. И в самом деле, если миссис Тау-Вауз не обнаруживала в
речах нежности нрава, то над лицом ее природа так потрудилась, что сам
Хогарт никогда не придавал ни одному портрету большей выразительности.
Это была особа малорослая, худая и скрюченная. Лоб у нее был сильно
выпуклый на середине, а далее шел впадиной до начала носа, заостренного и
красного, который навис бы над губами, не позаботься природа загнуть кверху
его конец. Губы представляли собой две полоски кожи, которые, когда она
говорила, стягивались кошелечком. Подбородок был у нее клином; а у верхнего
края тех лоскутов кожи, что заменяли ей щеки, выдавались две кости, почти
прикрывавшие маленькие красные глазки. Прибавьте к этому голос,
удивительнейшим образом приспособленный к тем чувствам, какие он должен был
передавать, - громкий и вместе хриплый.
Трудно сказать, что сильнее чувствовал джентльмен - неприязнь к хозяйке
или сострадание к ее постояльцу. Он очень озабоченно стал выспрашивать
врача, зашедшего теперь на кухню, есть ли хотя бы небольшая надежда на
выздоровление больного. Он молил его употребить для этого все возможные
средства, внушая, что "долг человека любой профессии - применять свое
искусство gratis {Бесплатно (лат.).} в помощь всем несчастным и
нуждающимся". Врач ответил, что он постарается, но тут же высказал
убеждение, что, созови хоть всех врачей Лондона, ни один из них ничем уже не
поможет страдальцу.
- Скажите, пожалуйста, сэр, - спросил джентльмен, - какие у него раны?
- А вы что-нибудь понимаете в ранах? - сказал врач, перемигнувшись при
этом с миссис Тау-Вауз.
- Да, сэр, я кое-что смыслю в хирургии, - ответил джентльмен.
- Кое-что! Хо-хо-хо! - рассмеялся врач. - Уж верно, и впрямь, я думаю,
"кое-что"!
Все присутствующие насторожились, в надежде услышать, как врач, который
был, что называется, "сущая язва", посрамит джентльмена.
Поэтому он начал надменным тоном:
- Вы, сэр, я полагаю, много путешествовали?
- Да нет, сэр, не доводилось, - сказал джентльмен.
- Хо! Тогда, быть может, вы пользовали раненых в лазаретах?
- Нет, сэр.
- Хм! ни то и ни другое? Откуда же, сэр, позволю я себе спросить, вы
почерпнули ваши знания в хирургии?
- Сэр, - ответил джентльмен, - я на большие знания не притязаю; а то,
что знаю, я почерпнул из книг.
- Из книг! - вскричал доктор. - О, так вы, я полагаю, читали Галена и
Гиппократа!
- Нет, сэр, - сказал джентльмен.
- Как! Вы смыслите в хирургии, - сказал доктор, - и не читали Галена и
Гиппократа?
- Сэр, - промолвил тот, - я думаю, много есть хирургов, которые никогда
не читали этих авторов.
- И я так думаю, - сказал доктор, - не читали, как это ни позорно! Но
сам я благодаря своему образованию знаю их наизусть, и мне редко случается
выйти из дому, не держа их при себе в кармане.
- Это книги изрядного объема, - сказал джентльмен.
- Ну, - сказал доктор, - какого они объема, я знаю, наверно, не хуже,
чем вы. (Тут он опять подмигнул, и вся компания разразилась смехом.)
Доктор, не довольствуясь достигнутым успехом, спросил у джентльмена, не
смыслит ли он и в общей медицине столько же, сколько в хирургии.
- Пожалуй, побольше, - ответил джентльмен.
- Я так и думал, - воскликнул наш ученый лекарь, подмигивая, - и о себе
могу сказать то же!
- Хотел бы я быть хоть вполовину таким образованным! - сказал Тау-Вауз.
- Я бы тогда снял с себя этот фартук.
- Честное слово, хозяин! - вскричал лекарь. - Я думаю, на двенадцать
миль вокруг не много найдется людей, кто бы лучше меня лечил лихорадку, хоть
мне и не пристало, может быть, самому это говорить. Veniente accurrite
morbo: {Торопитесь лечить болезнь вовремя (лат.). Врач несколько перевирает:
надо "venienti occurite...".} вот моя метода. Полагаю, голубчик, вы
разбираетесь в латыни?
- Немного разбираюсь, - сказал джентльмен.
- Ну и в греческом, понятно, тоже? Ton dapomibominos poluflosboio
thalasses {В правильной транскрипции: Ton d'apameibomenos - ему отвечая,
роlyfloisboio thalasses - многошумного моря (греч.). Нелепое соединение двух
частей разных стихов из "Илиады".}. Но я почти позабыл эти вещи, а когда-то
мог читать Гомера наизусть.
- Эге! Джентльмен-то угодил впросак, - сказала миссис Тау-Вауз; и тут
все расхохотались.
Джентльмен, несклонный шутить над ближними, весьма охотно позволил
доктору торжествовать свою победу (чем тот и воспользовался с немалым
удовольствием) и, вполне разобравшись, с кем имеет дело, сказал ему, что не
сомневается в его большой учености и высоком искусстве и что врач очень
обяжет его, если выскажет ему свое компетентное мнение о состоянии бедного
пациента, который лежит наверху.
- Сэр, - сказал доктор, - в каком он состоянии? В предсмертном, да!
Вследствие контузии черепной коробки у него перфорирована внутренняя плева
окципута и дивеллицирован малый корешок того крошечного невидимого нерва,
который сцепляет ее с перикраниумом; к этому присоединилась лихорадка,
сперва симптоматическая, а затем пневматическая; и под конец у больного
появилось делириальное состояние, или, проще говоря, он впал в бред.
Врач продолжал разглагольствовать все тем же ученым слогом, когда его
прервал сильный шум. Несколько молодцов, живших по соседству, поймали одного
из грабителей и приволокли его в гостиницу. Бетти побежала с этой новостью
наверх, к Джозефу, который попросил поискать, не окажется ли при воре
золотой монетки с продетой в нее лентой; он под присягой опознает свою
монетку среди всех сокровищ всех богачей на свете.
Сколько ни настаивал пойманный на своей невиновности, толпа усердно
принялась его обыскивать, и вот среди прочих вещей вытащили указанную
золотую монету. Бетти, как только ее увидела, властно наложила на нее руку и
отправилась с нею к Джозефу, который принял монету с бурным восторгом и,
прижав ее к груди, объявил, что может теперь умереть спокойно.
Несколько минут спустя вошло еще несколько молодцов с узлом, который
они нашли в канаве и в котором оказалась снятая с Джозефа одежда и вещи,
отобранные у него.
Едва увидев ливрею, джентльмен объявил, что он ее узнает; и если она
снята с бедного малого, который лежит наверху, то он хотел бы наведаться к
нему, потому что он близко знаком с семьей, которой принадлежит эта ливрея.
Бетти тотчас повела его наверх; но каково же, читатель, было обоюдное
их изумление, когда джентльмен увидел, что в кровати лежит Джозеф, и когда
Джозеф узнал в пришедшем своего доброго друга мистера Абраама Адамса!
Было б излишним приводить здесь их разговор, касавшийся главным образом
событий, уже известных читателю, ибо священник, как только успокоил Джозефа
сообщением, что его Фанни в добром здоровье, со своей стороны стал во всех
подробностях расспрашивать про обстоятельства, которыми вызван был этот
несчастный случай.
Итак, вернемся лучше на кухню, где сошлось теперь весьма разнообразное
общество из всех комнат дома, равно как и из соседних домов: столь великое
удовольствие находят люди в лицезрении вора.
Мистер Тау-Вауз уже радостно потирал руки, видя такое большое сборище и
предвкушая, как посетители рассядутся вскоре по отдельным комнатам, чтобы
поговорить о разбойниках и выпить за здоровье всех честных людей. Но миссис
ТауВауз, обладавшая несчастной способностью видеть вещи в несколько
превратном свете, принялась бранить тех, кто приволок парня в ее дом;
конечно, объясняла она супругу, человеку как раз впору ждать богатства, если
он держит увеселительное заведение для нищих и воров!
Толпа покончила с обыском и не обнаружила на пойманном ничего, что
можно было бы счесть за вещественное доказательство, ибо что до одежды, то
толпа, пожалуй, и удовлетворилась бы такой уликой, но врач заметил, что вещи
не изобличают преступника, так как найдены были не при нем; а Барнабас,
признав сей довод, добавил, что они - bona waviata {Бесхозное имущество
(английскому слову waifs здесь придана латинизированная форма).} и
принадлежат теперь лорду владетелю земли.
- Как, - сказал врач, - вы утверждаете, что эти вещи - собственность
лорда владетеля?
- Да, утверждаю! - вскричал Барнабас.
- А я отрицаю, - сказал врач. - Какое касательство имеет лорд владетель
к такому случаю? Пусть кто-нибудь попробует меня разубедить, что найденная
вещь поступает в собственность нашедшего!
- Я слышал, - заметил один старик в углу, - судья Уайзуон говорил, что,
хотя у каждого свои права, все, что найдено, принадлежит английскому королю.
- Это, пожалуй, так, - согласился Барнабас, - но лишь в известном
смысле: закон различает вещь найденную и вещь украденную, ибо вещь может
быть украдена, но так и не найдена, и может быть найдена вещь, которая
никогда не была украдена. Вещи, которые и найдены и были украдены,
представляют собой waviata, и они принадлежат лорду владетелю.
- Значит, лорд владетель - приемщик краденого имущества! - объявил
доктор; все дружно расхохотались, и громче всех он сам.
Вор, упорно отстаивая свою невиновность, уже почти перетянул на свою
сторону (так как не было против него улик) врача, Барнабаса, Тау-Вауза и
кое-кого еще, когда Бетти напомнила им, что они упустили из виду маленькую
золотую монетку, которую она снесла наверх пострадавшему; а тот готов
показать под присягой, что отличил бы ее из миллиона и даже из десяти тысяч.
Это сразу решило судьбу пойманного, так как все теперь признали его
виновным. Было поэтому решено посадить его на ночь под замок, а утром
спозаранку отвести к судье.
Глава XV,
показывающая, как миссис Тау-Вауз смилостивилась и как
Барнабас и врач ревностно преследовали вора; с добавлением
рассуждения о причинах их усердия, равно как и рвения многих
других лиц, в нашей истории не упомянутых
Бетти сказала своей хозяйке, что, по ее суждению, их раненый постоялец
- более важная особа, чем тут считали до сих пор, так как, помимо
необычайной белизны его кожи и нежности рук, она подметила, что они с
приезжим джентльменом держатся на самой дружеской ноге, и добавила, что,
несомненно, они близкие знакомые, если не родственники.
Это несколько смягчило суровое выражение лица миссис Тау-Вауз. Боже ее
упаси, сказала она, не исполнить своего христианского долга, когда под
кровом ее дома находится молодой джентльмен; бродяг она не жалует, это
верно, но она не хуже всякого другого умеет посочувствовать христианину в
несчастье.
- Если путешественник - джентльмен, - сказал Тау-Вауз, - пусть он даже
не при деньгах, нам, по всей вероятности, будет уплачено после; так что
можешь, ежели тебе угодно, отпускать ему в долг.
Миссис Тау-Вауз в ответ попросила мужа "придержать свой глупый язык и
не учить ее".
- Я поистине от всего сердца жалею бедного джентльмена, - сказала она,
- я надеюсь, что мерзавец, который так варварски с ним обошелся, будет
повешен. Бетти, сходи узнай, не надо ли ему чего. Боже упаси, чтоб он у меня
в доме терпел в чем-нибудь нужду.
Барнабас и врач поднялись к Джозефу удостовериться насчет золотой
монетки. Джозефа с трудом упросили показать ее; но никакие уговоры не
склонили его выпустить монетку из рук. Он, однако же, заверил, что это та
самая золотая монета, которая была у него отнята; а Бетти бралась показать
под присягой, что монета найдена была при воре.
Оставалось теперь только одно затруднение: как предъявить золотую
монетку судье? Вести к нему самого Джозефа представлялось невозможным, а
получить монету никто уже не надеялся: Джозеф привязал ее лентой к запястью
и торжественно поклялся, что ничто, кроме непреоборимой силы, не разлучит
его с нею; и мистер Адамс, сжав руку в кулак чуть поменьше бабки быка,
объявил, что поддержит несчастного в его решении.
По этому случаю возник спор об уликах, который не так уже необходимо
здесь передавать, а затем врач сменил Джозефу повязку на голове, все еще
настаивая, что его пациент находится в грозной опасности; но в заключение
добавил, многозначительно сдвинув брови, что появляется некоторая надежда и
что он пришлет больному порцию целебной наркотической микстуры и навестит
его утром. После чего они с Барнабасом удалились, оставив мистера Джозефа и
мистера Адамса наедине.
Адамс сообщил Джозефу, по какому случаю предпринял он свою поездку в
Лондон: он решил издать три тома своих проповедей; к этому его поощрило,
сказал он, объявление, сделанное недавно обществом книгопродавцев, которые
предлагают купить любую рукопись по цене, устанавливаемой обеими сторонами;
но, хотя он и предвкушал, что получит по этому случаю большие деньги, в
которых его семья крайне нуждалась, он все же заявил, что не оставит Джозефа
в таком положении; и, наконец, сказал, что в кармане у него девять шиллингов
и три с половиной пенса и этой суммой Джозеф может располагать по своему
усмотрению.
Доброта пастора Адамса вызвала слезы на глазах Джозефа; он сказал, что
теперь у него появилась и вторая причина жаждать жизни: он хочет жить, чтобы
выказать свою благодарность такому другу. Адамс тогда приободрил его: не
надо, сказал он, падать духом; сразу видно, что врач просто невежда, да к
тому же еще хочет стяжать себе славу исцелением тяжелого больного, хотя
совершенно очевидно, что раны на голове у Джозефа отнюдь не опасны; он,
пастор, убежден, что никакой лихорадки у Джозефа нет и через денек-другой
ему можно будет снова пуститься в путь.
Эти слова влили в Джозефа жизнь; он сказал, что у него, правда, все
тело болит от ушибов, но он не думает, чтобы какая-либо кость была у него
сломана или что-нибудь внутри повреждено; вот только странно как-то
посасывает под ложечкой, но он не знает: может быть, это происходит оттого,
что он больше суток ничего не ел? На вопрос, есть ли у него желание
подкрепиться, он ответил, что есть. Тогда пастор Адамс попросил его назвать,
чего бы ему больше всего хотелось: может быть, яичка всмятку или куриного
бульона? Джозеф ответил, что поел бы охотно и того и другого, но что больше
всего его, пожалуй, тянет на кусок тушеной говядины с капустой.
Адамсу было приятно такое бесспорное подтверждение его мысли, что
никакой лихорадки у больного нет, но все же он ему посоветовал ограничиться
на этот вечер более легкой пищей. Итак, Джозеф поел не то кролика, не то
дичи - мне так и не удалось с полной достоверностью выяснить, чего именно; а
затем по распоряжению миссис Тау-Вауз его перенесли на более удобную кровать
и обрядили в одну из рубашек ее мужа.
Рано поутру Барнабас и врач пришли в гостиницу - посмотреть, как вора
поведут к судье. Они всю ночь провели в прениях о том, какие можно принять
меры, чтобы предъявить в качестве вещественной улики против него золотую
монету: потому что они оба отнеслись к делу с чрезвычайным рвением, хотя ни
тот, ни другой не был ни в малой мере заинтересован в преследовании
преступника; ни одному из них он не нанес никакой личной обиды, и никогда за
ними не замечалось столь сильной любви к ближним, чтобы она побудила одного
из них безвозмездно прочитать проповедь, а другого - бесплатно отпустить
больному лекарства хоть на один прием.
Чтобы помочь нашему читателю по возможности уяснить себе причину такого
усердия, мы должны сообщить ему, что в том приходе, по несчастью, не имелось
юриста; а посему между врачевателем духа и врачевателем тела шло постоянное
соревнование в той области науки, в которой оба они, не будучи
профессионалами, в равной мере притязали на большую осведомленность. Эти их
споры велись с великим обоюдным презрением и чуть ли не делили на два лагеря
весь приход: мистер Тау-Вауз и половина соседей склонялись на сторону врача,
а миссис Тау-Вауз со второй половиной - на сторону пастора. Врач черпал свои
познания из двух неоценимых источников, именуемых один "Карманным спутником
адвоката", другой "Сводом законов" мистера Джекоба; Барнабас же всецело
полагался на "Законоположения" Вуда. В данном случае, как это нередко
бывало, два наших ученых мужа расходились в вопросе о достаточности улик:
доктор держался того мнения, что присяга служанки и без предъявления золотой
монеты поведет к осуждению арестованного; пастор же - e contra {Против
(ит.).}, tods viribus {Всеми силами (лат.).}. Стремление покичиться своей
ученостью пред лицом судьи и всего прихода - вот единственная обнаруженная
нами причина, почему оба они так заботились сейчас об общественной
справедливости.
О Тщеславие! как мало признана сила твоя или как слабо распознается
твое воздействие! Как своенравно обманываешь ты человечество под различными
масками! Иногда ты прикидываешься состраданием, иногда - великодушием; более
того, ты даже имеешь дерзость рядиться в те великолепные уборы, какие
составляют принадлежность только добродетели героя. Ты, мерзостное,
безобразное чудовище, поносимое священниками, презираемое философами' и
высмеянное поэтами! Найдется ли столь завзятый мерзавец, который открыто
признался бы в знакомстве с тобой? А кто между тем не услаждается тобою
втайне? Да, у большинства людей вся жизнь наполнена тобою. Величайшие
подлости ежедневно совершаются в угоду тебе; ты снисходишь порою до самого
мелкого вора, но и на самого великого героя не боишься поднять свой взор.
Твои ласки часто бывают единственной целью и единственной наградой разбоя на
большой дороге или разграбления целой провинции. Чтобы насытить тебя, о
бесстыдная тварь, мы пытаемся отнять у другого то, что нам и не нужно, или
не выпустить из рук того, что нужно другому. Все наши страсти - твои рабы.
Самая Скупость зачастую твоя прислужница, и даже Похоть - твоя сводня!
Хвастливый забияка-Страх, как трус, пред тобой обращается в бегство, а
Радость и Горе прячут головы в твоем присутствии.
Я знаю, ты подумаешь, что, хуля, я тебя улещаю и что только любовь к
тебе вдохновила меня написать этот саркастический панегирик, - но ты
обманулась, я не ставлю тебя ни в грош, и ничуть мне не будет обидно, если
ты убедишь читателя расценить это отступление как чистейший вздор. Так узнай
же, к стыду своему, что я отвел тебе здесь место не для чего иного, как с
целью удлинить короткую главу; а засим я возвращаюсь к моему повествованию.
Глава XVI
Побег вора. Разочарование мистера Адамса. Прибытие двух весьма
необычайных личностей и знакомство пастора Адамса с пастором
Барнабасом
Когда Барнабас и врач вернулись, как мы сказали, в гостиницу с целью
сопроводить вора к судье, их сильно огорчило известие о небольшом
происшествии: это было не что иное, как исчезновение вора, который скромно
удалился среди ночи, уклонившись от пышных церемоний и не пожелав, в отличие
от кое-кого из больших людей, покупать известность ценою того, что на него
станут указывать пальцем.
Накануне вечером, когда общество разошлось, вора поместили в пустой
комнате и приставили к нему для охраны констебля и одного молодого паренька
из числа тех, кто его поймал. К началу второй стражи как узник, так и его
караульные стали жаловаться на жажду. В конце концов они согласились на том,
что констебль останется на посту, а его сотоварищ наведается в погреб; в
таком решении пареньку не мнилось никакой опасности, так как констебль был
хорошо вооружен и мог к тому же легко призвать его на помощь, вздумай узник
сделать хоть малейшую попытку вернуть себе свободу.
Едва паренек вышел из комнаты, как констеблю пришло в голову, что узник
может наскочить на него врасплох и, таким образом, не дав ему пустить в ход
оружие - особливо же длинный жезл, на который он больше всего полагался, -
уравнять шансы на победу в борьбе. Поэтому, чтобы предупредить подобную
неприятность, он благоразумно выскользнул из комнаты и запер дверь, а сам
стал на караул снаружи, с жезлом в руке, готовый сразить злосчастного
узника, если тот в недобрый час задумает вырваться на волю.
Но человеческая жизнь, как было открыто кем-то из великих людей (я
отнюдь не намерен приписать себе честь подобного открытия), весьма
напоминает шахматную игру, ибо как там игрок, уделяя чрезмерное внимание
укреплению одного своего фланга, иной раз оставляет неприкрытую лазейку на
другом, - так оно приключается зачастую и в жизни; и так приключилось и в
этом случае, ибо осторожный констебль, столь предусмотрительно завладев
позицией у двери, забыл, на беду, про окно.
Вор, игравший против него, едва заметив эту лазейку, тотчас стал
подбираться к ней и, убедившись, что путь свободен, прихватил шапку
паренька, вышел без церемонии на улицу и быстро зашагал своей дорогой.
Паренек, вернувшись с двойной кружкой крепкого пива, несколько
удивился, найдя констебля по сю сторону двери; но еще более удивился он,
когда дверь открыли и он увидел, что узник сбежал, - и понял каким путем! Он
швырнул наземь кружку и, ничего не говоря констеблю, только выругавшись от
души, проворно выскочил в окно и снова пустился в погоню за своею дичью: ему
очень не хотелось терять награду, которую он уже считал обеспеченной.
Констебль в этом случае не остался вне подозрений: поговаривали, что,
поскольку он не принимал участия в поимке вора, он не мог рассчитывать ни на
какую часть награды, если бы тот был осужден; что у вора было в кармане
несколько гиней; что едва ли констебль мог допустить такой недосмотр; что
предлог, под которым он вышел из комнаты, был нелеп; что он всю жизнь
держался принципа, согласно коему умный человек никогда не отказывается от
денег, на каких бы условиях их ни предлагали; что на всех выборах он всегда
продавал свой голос обеим сторонам, и так далее.
Но, невзирая на эти и многие другие утверждения, сам я в достаточной
мере убежден в его невиновности, поскольку меня заверили в ней лица,
получившие свои сведения из его собственных уст, - что, по мнению некоторых
наших современников, есть лучшее и, в сущности, единственное доказательство.
Все семейство было теперь на ногах и вместе со многими посторонними
собралось на кухне. Мистер Тау-Вауз был сильно смущен заявлением врача, что,
по закону, хозяин гостиницы в ответе за побег вора, - так как побег
совершился из его дома. Однако его несколько утешило мнение Барнабаса, что,
поскольку побег совершился ночью, обвинение отпадает.
Миссис Тау-Вауз разразилась следующей речью:
- Честное слово, не было еще на свете такого дурака, как мой муж! Разве
кто-нибудь другой оставил бы человека- под охраной такого пьяного разини,
такого болвана, как Том Сакбрайб (так именовался констебль)? и если б можно
было засудить его без вреда для его жены и детей, я была бы рада - пусть
засудят! (Тут донесся звонок из комнаты Джозефа.) Эй, Бетти, Джон, слуги,
где вас черти носят? Оглохли вы или совести у вас нет, что вы не можете
получше поухаживать за больным? Узнайте, чего надо джентльмену. И что бы вам
самому сходить к нему, мистер Тау-Вауз? Но вам, хоть помри человек, чувств у
вас что у чурбана! Проживи человек в вашем доме две недели, не платя ни
пенни, вы бы ему никогда и не напомнили о том! Спросили бы, чего он хочет к
завтраку - чаю или кофе.
- Хорошо, моя дорогая, - сказал Тау-Вауз.
Она отнеслась к доктору и к мистеру Барнабасу с вопросом, какой
утренний напиток они предпочитают, и те ответили, что посидят у очага за
кружкой сидра; оставим же их весело его распивать и вернемся к Джозефу.
Он проснулся чуть не на рассвете; но хотя его раны не грозили
опасностью, избитое тело так ныло, что невозможно было и думать о том, чтобы
теперь же пуститься в дорогу; поэтому мистер Адамс, чей капитал заметно
убавился по оплате ужина и завтрака и не выдержал бы расходов еще одного
дня, начал обдумывать, как бы его пополнить. Наконец он вскричал, что
"счастливо напал на верный способ, и хотя придется при этом повернуть вместе
с Джозефом домой - но это не беда". Он вызвал Тау-Вауза, отвел его в другую
комнату и сказал, что хотел бы занять у него три гинеи, под которые он даст
ему щедрый залог. Тау-Вауз, ожидавший часов, или кольца, или чего-нибудь еще
более ценного, отвечал, что, пожалуй, сможет его выручить. Тогда Адамс,
указуя на свою седельную суму, с высокой торжественностью в голосе и взоре
объявил, что здесь, в этой суме, лежат ни более и ни менее, как девять
рукописных томов проповедей и стоят они сто фунтов так же верно, как шиллинг
стоит двенадцать пенсов; и что один из томов он вверит Тау-Ваузу, не
сомневаясь, конечно, что тот честно вернет залог, когда получит свои деньги:
иначе он, пастор, окажется в слишком большом убытке, ибо каждый том должен
ему принести свыше десяти фунтов, как его осведомило одно духовное лицо в их
округе. "Потому что, - добавил он, - сам я никогда не имел дела с печатаньем
и не беру на себя определить точную цену таким предметам".
Тау-Вауз, несколько смущенный этим залогом, сказал (не отступая далеко
от истины), что он не судья в ценах на такой товар, а с деньгами у него
сейчас, право, у самого туговато. Но все же, возразил Адамс, он ведь может
дать взаймы три гинеи под вещь, которая, несомненно, стоит никак не меньше
десяти? Хозяин гостиницы возразил, что у него, пожалуй, и не найдется таких
денег в доме и к тому же ему сейчас самому нужны наличные. Он охотно верит,
что книгам цена гораздо даже выше, и от всей души сожалеет, что ему это не
подходит. Затем он крикнул: "Иду, сэр!" - хотя никто его не звал, - и сломя
голову кинулся вниз по лестнице.
Бедный Адамс был крайне угнетен крушением своей надежды и не знал,
какой бы еще попробовать способ. Он незамедлительно прибег к своей трубке,
верному другу и утешителю во всех огорчениях, и, склонившись над перилами,
предался раздумью, черпая бодрость и вдохновение в клубах табачного дыма.
На пасторе был ночной колпак, натянутый поверх парика, и короткое
полукафтанье, не покрывавшее долгополой рясы; такая одежда в сочетании с
несколько смешным складом лица придавала его фигуре вид, способный привлечь
взоры тех, кто вообще-то не слишком склонен к наблюдению.
Пока он, стоя в такой позе, курил свою трубку, во двор гостиницы
въехала карета цугом с многочисленной свитой. Из кареты вышел молодой
человек со сворой гончих, а вслед за ним соскочил с козел другой молодой
человек и пожал первому руку; тотчас же их обоих, с собаками вместе, мистер
Тау-Вауз повел в комнаты; и пока они шли, между ними происходил
нижеследующий быстрый и шутливый диалог:
- А вы у нас отменный кучер, Джек! - говорил тот, что вышел из кареты.
- Едва не опрокинули нас у самых ворот!
- Чума на вас! - говорит кучер. - Если бы я свернул вам голову, это
только избавило бы от такого труда кого-нибудь другого, но мне жалко было бы
гончих.
- Ах, с... сын! - отозвался первый. - Да если бы никто на свете не
стрелял лучше вас, гончие были бы ни к чему.
- Провались я на этом месте! - говорит кучер. - Давайте буду вам
стрелять на пари: пять гиней с выстрела.
- К черту! К дьяволу! - говорит первый. - Плачу пять гиней, если вы мне
попадете в мягкую часть!
- По рукам! - говорит кучер. - Я вас отделаю, как вас не отделывала и
Дженни Баунсер.
- Отделайте вашу бабушку! - говорит первый. - Наш Тау-Вауз постоит
перед вами мишенью за шиллинг с выстрела.
- Ну нет, я лучше знаю их честь, - вскричал Тау-Вауз, - я в жизни не
видывал более меткого стрелка по куропаткам! Промахнуться, конечно, каждому
случается; но если бы я стрелял хоть вполовину так хорошо, как их честь, я
бы и думать не стал о лучшем доходе и жил бы тем, что мне давало бы ружье.
- Чума на вас! - сказал кучер. - Ваша голова того не стоит, сколько вы
перестреляли дичи! Эх, вот у меня сука, ТауВауз! Черт меня подери, если она
хоть раз в жизни проморгала {"Проморгать" птицу (to blink) - термин,
употребляемый охотниками для обозначения того, что собака прошла мимо птицы,
не сделав стойку. (Примеч. автора.)} птицу.
- А у меня щенок! - кричит второй джентльмен. - Ему еще нет и года, а
на охоте он забьет вашу суку - хоть спорь на сто гиней!
- По рукам! - говорит кучер. - Только вы ведь скорей повеситесь, чем и
впрямь пойдете на пари. Но все же, - вскричал он, - если вы намерены биться
об заклад, я ставлю сотню на своего чернопегого против вашей белой суки!
Идет?
- По рукам! - говорит другой. - И я ставлю еще сотню на своего Нахала
против вашего Разгильдяя.
- Не пройдет! - кричит соскочивший с козел. - А вот поставить на Мисс
Дженни против вашего Нахала я рискнул бы, или против Ганнибала.
- К дьяволу! - кричит вышедший из кареты. - Так я и принял любое пари,
ждите! Предлагаю тысячу на Ганнибала против Разгильдяя, и если вы рискнете,
я первый скажу "по рукам"!
Они уже дошли, и читатель будет очень рад оставить их и вернуться на
кухню, где Барнабас, врач и некий акцизный чиновник покуривали свои трубки
над сидром и куда явились теперь и слуги, сопровождавшие двух благородных
джентльменов, которые только что у нас на глазах первыми оставили карету.
- Том, - кричит один из лакеев, - вон там пастор Адамс курит на галерее
свою трубку!
- Да, - говорит Том, - я ему поклонился, и пастор поговорил со мной.
- Как, значит, джентльмен - служитель церкви? - говорит Барнабас (когда
мистер Адамс впервые приехал, ряса под его полукафтаньем была у него
подобрана).
- Да, сэр, - ответил лакей, - и немного найдется таких, как он.
- Вот как! - сказал Барнабас. - Знал бы я раньше, я бы давно стал
искать его общества; я всегда склонен выказать должное почтение к сану. Как
вы скажете, доктор, что, если нам перейти в комнату и пригласить его выпить
с нами стакан пунша?
Врач тотчас согласился; и когда пастор Адамс принимал приглашение,
много любезных слов было высказано обоими служителями церкви, которые в один
голос изъявили свое высокое уважение к сану. Не успели они пробыть вместе и
несколько минут, как между ними завязалась беседа о малой десятине,
продолжавшаяся добрый час; и за этот час ни врачу, ни акцизному не
представилось случая ввернуть хоть слово.
Затем предложено было перейти на общий разговор, и акцизный заговорил
для начала о внешней политике; но некстати оброненное одним из собеседников
слово повело к обсуждению того, сколь жестокую нужду терпят младшие
служители церкви, и длительное это обсуждение завершилось тем, что были
упомянуты девять томов проповедей. Барнабас привел бедного Адамса в полное
уныние: мы живем, сказал он, в такой испорченный век, что никто сейчас
проповедей не читает.
- Подумайте только, мистер Адамс! Я и сам (так он сказал) хотел однажды
издать том своих проповедей, и у меня был на них одобрительный отзыв двух
или трех епископов; но как вы полагаете, что предложил мне за них
книгопродавец?
- Да, уж верно, двенадцать гиней! - воскликнул Адамс.
- Даже двенадцати пенсов не предложил, вот как! - сказал Барнабас. -
Да, этот скареда отказался дать мне в обмен хотя бы изданный им справочник к
Библии. В конце концов я предложил ему напечатать их даром, лишь бы книга
вышла с посвящением тому самому джентльмену, который только что пожаловал
сюда в собственной карете; и представьте себе, книгопродавец имел наглость
отклонить мое предложение, и я, таким образом, потерял хороший приход,
который впоследствии был отдан в обмен за легавого щенка человеку,
который... но я не хочу ничего говорить против лица, облеченного в сан. Так
что вы понимаете, мистер Адамс, на что вы можете рассчитывать; потому что
если бы проповеди имели хождение, то я полагаю... не хочу хвалить себя, но,
чтобы долго не распространяться, скажу: три епископа нашли, что это лучшие
проповеди, какие только были написаны; но поистине проповедей напечатано
весьма изрядное количество, и они еще не все раскуплены.
- Простите, сэр, - сказал Адамс, - как вы полагаете, сколько их
напечатано?
- Сэр, - ответил Барнабас, - один книгопродавец говорил мне, что, по
его счету, пять тысяч томов, не меньше.
- Пять тысяч! - вмешался врач. - О чем же они могут быть написаны?
Помнится, когда я был мальчишкой, мне доводилось читать некоего Тиллотсона;
и право, если бы человек осуществлял хоть половину того, что проповедуется
хотя бы в одной из этих проповедей, он попал бы прямехонько в рай.
- Доктор! - вскричал Барнабас. - Вы богохульствуете, и я должен
поставить это вам в укор. Как бы часто ни внушался человеку его долг, здесь
повторение не может быть излишним. А что касается Тиллотсона, то он,
конечно, хороший автор и превосходно излагает вещи, но - к чему сравнения? И
другой человек может написать не хуже... Я думаю, иные из моих проповедей...
- и тут он поднес свечу к своей трубке.
- Я думаю, что и среди моих найдутся такие, - воскликнул Адамс, -
которые любой епископ признал бы не совсем недостойными издания; и мне
говорили, что я могу выручить за них весьма изрядную (даже огромную!) сумму.
- Едва ли так, - ответил Барнабас, - однако если вы хотите получить за
них малую толику денег, то, может быть, вам удастся их продать, предлагая их
как "рукопись проповедей одного священнослужителя, недавно скончавшегося,
доселе не опубликованных, и с полным ручательством за подлинность каждой". А
знаете, мне пришла мысль: я буду вам очень обязан, если у вас найдется среди
них надгробное слово и вы мне разрешите позаимствовать его у вас; мне
сегодня предстоит говорить проповедь на похоронах, а я не набросал еще ни
строчки, хотя мне обещана двойная плата.
Адамс отвечал, что такая речь у него только одна, но он боится, что она
не подойдет Барнабасу, так как посвящена памяти некоего судьи, который
проявлял необычайное усердие в охране нравственности своих ближних -
настолько, что в приходе, где он жил, не осталось ни одного кабака и ни
одной распутной женщины.
- Да, - сказал Барнабас, - это мне не совсем подойдет: покойный, чьи
добродетели я должен буду славить в моей речи, был чрезмерно привержен к
возлияниям и открыто держал любовницу. Пожалуй, мне лучше взять обычную
проповедь и, положившись на память, ввернуть что-нибудь приятное о нем.
- Положитесь лучше на изобретательность, - сказал доктор, - память,
чего доброго, только подведет вас: ни один человек на земле не припомнит о
покойном ничего хорошего.
В беседе о такого рода высоких материях они осушили чашу пунша,
заплатили по счету и разошлись: Адамс и врач пошли наверх к Джозефу; пастор
Барнабас отправился славословить упомянутого выше покойника; акцизный же
спустился в погреб - перемеривать бочки.
Джозеф был теперь готов приступить к бараньему филе и поджидал мистера
Адамса, когда тот вошел к нему с доктором. Доктор, пощупав у больного пульс
и осмотрев его раны, объявил, что находит значительное улучшение, которое он
приписывает своей наркотической микстуре, - лекарству, коего целебные
свойства были, по его словам, неоценимы. И воистину они были весьма велики,
если Джозеф был обязан им в той мере, как это воображал врач, - ибо лишь те
испарения, какие пропускала пробка, могли содействовать выздоровлению
больного: микстура, как ее принесли, так и стояла, нетронутая, на окне.
Весь тот день и три следующих Джозеф провел со своим другом Адамсом; и
за это время ничего примечательного не произошло, кроме того, что его силы
быстро восстанавливались. Так как он обладал превосходной, здоровой кровью,
раны его уже почти совсем зажили, а ушибы причиняли теперь так мало
беспокойства, что он убеждал Адамса отпустить его в путь; он говорил, что
никогда не сможет достаточно отблагодарить пастора за все его милости, и
просил, чтобы тот не задерживался больше и продолжал свое путешествие в
Лондон.
Невзирая на явное, как он понимал, невежество Тау-Вауза и на зависть
(так он рассудил) мистера Барнабаса, Адамс возлагал на свои проповеди
большие надежды; поэтому, видя Джозефа почти здоровым, он сказал ему, что не
станет возражать, если тот на другой день с утра двинется дальше в почтовой
карете, так как он полагает, что после уплаты по счету у него останется еще
достаточно, чтобы обеспечить ему проезд на один день, а там Джозефу уже
можно будет пробираться дальше пешком или подъехать на какой-нибудь попутной
телеге, - тем более что в том городе, куда направляется почтовая карета, как
раз открывается ярмарка и многие из его прихода потянутся туда. Сам же он,
пожалуй, и впрямь поедет своею дорогой в столицу.
Они прогуливались по двору гостиницы, когда во двор въехал верхом
жирный, гладкий, коротенький человечек и, спешившись, подошел прямо к
Барнабасу, который сидел на скамье и курил свою трубку. Пастор и незнакомец
очень любезно пожали друг другу руки и прошли в помещение.
Надвигался вечер, и Джозеф удалился в свою комнату, а добрый Адамс
пошел его проводить и воспользовался этим случаем, чтобы прочитать юноше
наставление - о милостях, оказанных ему господом за последнее время, и о
том, что ему следует не только глубоко чувствовать это, но и выразить
благодарность за них. Поэтому они оба преклонили колена и довольно много
времени провели в благодарственной молитве.
Только они кончили, как вошла Бетти и передала мистеру Адамсу, что
мистер Барнабас хочет поговорить с ним внизу о каком-то важном деле. Джозеф
попросил, если разговор затянется надолго, дать ему знать о том, чтоб он мог
вовремя лечь в постель; мистер Адамс обещал, и на всякий случай они пожелали
друг другу спокойной ночи.
Глава XVII
Приятный разговор между двумя пасторами и книгопродавцем,
прерванный злосчастным происшествием, приключившимся
в гостинице и вызвавшим не очень ласковый диалог между
миссис Тау-Вауз и ее служанкой
Как только Адамс вошел в комнату, мистер Барнабас представил его
незнакомцу, который был, как он сказал, книгопродавцем и мог не хуже всякого
другого войти с ним в сношения насчет его рукописей. Адамс, поклонившись
книгопродавцу, ответил Барнабасу, что очень признателен ему и что это для
него самое удобное: у него нет никаких других дел в столице, и он всем
сердцем желал бы поехать обратно домой вместе с молодым человеком, который
только что оправился после постигшего его несчастья. Потом он прищелкнул
пальцами (как было у него в обычае) и в радостном волнении два-три раза
пробежался по комнате. Далее, чтобы подогреть в книгопродавце желание
покончить с делом как можно быстрее и дать ему за рукопись высшую цену, он
заверил своих новых знакомых, что это для него чрезвычайно счастливая
встреча: сейчас у него, как нарочно, крайняя нужда в деньгах, так как свою
наличность он всю почти потратил, а в этой...
