Генри Филдинг. История приключений Джозефа Эндруса и его друга Абраама Адамса
страница №6
...елилась в комнаты своегораненого поклонника.
Дамы из местного общества не преминули обратить внимание на ее
поведение, оно сделалось главной темой разговоров за чайным столом; и почти
все сурово осуждали Леонору, в особенности Линдамира - дама, о чью чопорную,
сдержанную осанку и неизменное посещение церкви по три раза в день разбились
все злобные нападки на ее собственную репутацию, ибо добродетель Линдамиры
вызывала к себе столько зависти, что эта леди, невзирая на строгое свое
поведение и строгий суд о жизни других, не могла и сама не сделаться мишенью
для кое-каких стрел, которые, однако же, не причиняли ей вреда; последним
она, возможно, была обязана тому обстоятельству, что большинство знакомых ей
мужчин были из духовного звания, хотя и это не помешало ей два или три раза
стать предметом ядовитой и незаслуженной клеветы.
- А может быть, не такой уж незаслуженной, - говорит Слипслоп, -
священники тоже мужчины, такие же, как и все.
Крайняя щепетильность добродетельной Линдамиры была жестоко оскорблена
теми вольностями, какие позволяла себе Леонора: она говорила, что это
поношение ее пола, что ни одна женщина не почтет сообразным со своею честью
разговаривать с такой особой или появляться в ее обществе и что она никогда
не будет танцевать на одном с нею балу из страха схватить заразу, коснувшись
ее руки.
Но вернусь к моей истории. Как только Беллармин поправился, то есть
приблизительно через месяц со дня, когда был он ранен, он поехал, как было
условлено, к отцу Леоноры - просить у него руки его дочери и уладить с ним
все насчет приданого, дарственных записей и прочего.
Незадолго до его прибытия старого джентльмена осведомили о положении
дел следующим письмом, которое я могу повторить verbatim {Дословно (лат.).}
и которое, говорят, написано было не Леонорой и не ее теткой, но женской все
же рукой. Письмо это гласило:
"Сэр!
С прискорбием вам сообщаю, что ваша дочь Леонора разыграла самую низкую
и самую неумную шутку с одним молодым человеком, с которым связала себя
словом и которому (извините за выражение) натянула нос ради другого, менее
состоятельного, хотя он и строит из себя более важную персону. Вы можете
принять по этому случаю те меры, какие вам покажутся уместными; я же
настоящим исполняю то, что почитаю своим долгом, так как я, хоть вы меня и
не знаете, отношусь с глубоким уважением к вашей семье".
Старый джентльмен не стал утруждать себя ответом на это любезное
послание, он и не вспомнил о нем, после того как прочел, - покуда не увидел
самого Беллармина. Сказать по правде, это был один из тех отцов, которые
видят в детях лишь несчастное последствие утех своей молодости, он предпочел
бы никогда и не иметь этой обузы и тем более радовался всякой возможности
сбыть ее с рук. Он слыл в свете превосходнейшим отцом, будучи столь жаден,
что не только в меру своих сил обирал и грабил всех вокруг, но еще и
отказывал себе во всех удобствах, вплоть до самого почти необходимого, - что
его ближние приписывали желанию скопить огромное богатство для детей; но на
деле это было не так: он копил деньги только ради самих денег, а на детей
смотрел как на соперников, которые будут услаждаться с его возлюбленной,
когда он сам уже не сможет ею обладать, - и он был бы счастлив, если б мог
захватить ее с собой в могилу; у детей его не было даже уверенности в
получении после него наследства, разве что закон и без завещания утвердит их
в правах, поскольку отец ни к одному существу на земле не питает такой
нежности, чтобы ради него утруждать себя составлением завещания.
К этому-то джентльмену и является Беллармин по указанному мною делу.
Его особа, его выезд, его родственные связи и его поместья - все это, как
показалось старику, обещало выгодную партию для его дочери. Поэтому он с
большой готовностью принял его предложение, но когда Беллармин вообразил,
что с главным покончено, и приступил к второстепенному вопросу о приданом,
тогда старый джентльмен переменил тон и сказал, что он решил "ни в коем
случае не превращать брак своей дочери в торговую сделку: кто так ее любит,
что готов на ней жениться, тот после его смерти найдет ее долю наследства в
его сундуках; но он-де видел такие примеры нарушения дочернего долга в
оплату за преждевременную щедрость родителей, что дал зарок никогда, покуда
жив, не расставаться ни с единым шиллингом". Он похвалил изречение Соломона:
"Кто жалеет розги своей, тот ненавидит дитя", - но присовокупил, что тот мог
бы равно сказать: "Кто жалеет кошелек свой, тот спасает дитя". Потом он
пустился в рассуждение о невоздержанности современной молодежи, затем
повернул речь на лошадей и, наконец, стал расхваливать выезд Беллармина. Сей
утонченный джентльмен в другое время был бы рад немного задержаться на этом
предмете, но на сей раз он жаждал поскорей вернуться к вопросу о приданом.
Он сказал, что необычайно высоко ценит молодую леди и взял бы ее с меньшим
приданым, чем всякую другую, но что именно из любви к ней он вынужден
проявлять некоторую заботу о мирских благах, ибо он, когда удостоится чести
стать ее супругом, будет просто в отчаянии, если не сможет возить ее в
карете, запряженной по меньшей мере шестью лошадьми. Старый джентльмен
ответил: "Довольно и четырех, и четырех довольно!" - и перешел от лошадей к
невоздержанности, от невоздержанности к лошадям, пока, завершив круг, не
заговорил опять о выезде Беллармина; но не успел он коснуться этой темы, как
Беллармин вернул его снова к вопросу о приданом, однако без успеха, - тот
мгновенно ускользнул от неприятного предмета. Наконец влюбленный объявил,
что при нынешнем состоянии своих дел, хоть он и любит Леонору превыше tout
le monde {Всего на свете (фр.).}, ему невозможно жениться на ней без
приданого. На это отец выразил свое сожаление, что дочь его должна потерять
столь ценную партию; впрочем, добавил он, если б и было у него такое
желание, сейчас он не в состоянии дать ей ни шиллинга: он потерпел крупные
убытки и вложил крупные суммы в некоторые начинания, на которые он, правда,
возлагает большие надежды, но пока что они не приносят ничего; может быть,
позже - например, после рождения внука или иного какого-нибудь события; он,
однако, не дает никаких обещаний и не заключит контракта, так как не нарушил
бы своей клятвы ни для каких дочерей на свете.
Словом, милые леди, чтобы долго вас не томить, скажу вам, что
Беллармин, тщетно испробовав все доводы и убеждения, какие только мог
придумать, в конце концов откланялся, но не затем, чтобы вернуться к
Леоноре: он поехал прямо в свое собственное именьице, а затем, не прожив там
и недели, направился снова в Париж - к великому восторгу французов и к чести
для английской нации.
Но из своего родового имения он сразу по приезде отправил к Леоноре
посланца со следующим письмом:
"Adorable et charmante! {Обожаемая и прелестная! (фр.).}
С прискорбием имею честь сказать вам, что я не являюсь тем heureux
{Счастливцем (фр.).}, которого судьба предназначила для ваших божественных
объятий. Ваш papa {Папаша (фр.).} объяснил мне это с такою politesse
{Учтивостью (фр.).}, какую не часто встретишь по сю сторону Ла-Манша. Вы,
может быть, угадываете, каким образом он отказал мне... Ah, mon Dieu! {О
боже! (фр.).} Вы, несомненно, поверите, сударыня, что я не в состоянии
передать вам лично эту столь для меня печальную новость, последствия которой
я попытаюсь излечить воздухом Франции... A jamais! Coeur! Ange!.. Au
diable!.. {Навеки! Сердце! Ангел!.. К черту!.. (фр.).}
Если ваш papa обяжет вас вступить в брак, мы, я надеюсь, увидимся с
вами a Paris {В Париже (фр.).}, а до той поры ветер, веющий оттуда, будет
самым жарким dans le monde {В мире (фр.).}, ибо он будет состоять почти
сплошь из моих вздохов. Adieu, ma Princesse! Ah, l'amour! {Прощайте, моя
принцесса! О любовь! (фр.).}
Беллармин".
Не буду пытаться, леди, описывать вам, в какое состояние привело
Леонору это письмо. То была бы ужасная картина, которую мне так же неприятно
было бы изображать, как вам видеть. Леонора тотчас покинула места, где стала
предметом пересудов и насмешек, и удалилась в тот дом, который я вам
показала, когда начала свой рассказ; там она с тех пор ведет свою
безрадостную жизнь; и, может быть, мы больше должны жалеть ее в несчастье,
чем осуждать за поведение, в котором, вероятно, не последнюю роль сыграли
происки ее тетки и к какому в ранней своей молодости девушки часто бывают
так склонны вследствие излишне легкомысленного воспитания.
- За что я могла бы еще ее пожалеть, - сказала одна молодая девица в
карете, - так это за утрату Горацио; а в том, что она упустила такого
супруга, как Беллармин, я, право же, не вижу несчастья.
- Да, я должна признать, - говорит Слипслоп, - джентльмен был не совсем
чистосердечный. Но все же это жестоко: иметь двух женихов и не получить
никакого мужа вовсе... Но скажите, пожалуйста, сударыня, а что сталось с
этим Ворацием?
- Он до сих пор не женат, - отвечала леди, - и с таким рвением предался
своему делу, что составил себе, как я слышала, очень значительное состояние.
И что всего замечательнее: он, говорят, не может не вздохнуть, когда слышит
имя Леоноры, и никогда не проронил ни слова ей в упрек за ее дурное
обращение с ним.
Глава VII
Совсем короткая глава, в которой пастор Адамс успевает
уйти довольно далеко
Леди кончила свой рассказ, и все стали ее благодарить, когда Джозеф,
высунув голову в окно кареты, воскликнул:
- Хоть верьте, хоть не верьте, а это не иначе как наш пастор Адамс идет
по дороге, без своей лошади.
- Право слово, он, - говорит Слипслоп, - и плачу вам два пенса, если он
не позабыл лошадь в гостинице!
И в самом деле, пастор явил новый образец рассеянности: на радостях,
что удалось посадить Джозефа в карету, он и не подумал о стоявшей на конюшне
лошади; и, чувствуя в ногах вполне достаточную резвость, он двинулся в путь,
помахивая клюкою, и держался впереди кареты, то ускоряя, то замедляя шаг,
так что их все время разделяло расстояние примерно в четверть мили.
Миссис Слипслоп попросила кучера догнать его, и тот попытался, но
безуспешно: чем шибче нахлестывал он лошадей, тем быстрее бежал пастор,
выкрикивая временами: "Ну, ну, догоните меня, если можете", - пока наконец
кучер не побожился, что скорей согласится догонять борзую; и, с сердцем
отпустив пастору вслед два-три проклятья, он крикнул своим лошадям: "Потише,
ребятки, потише!" И благовоспитанные животные немедленно подчинились.
Но будем учтивее к нашему читателю, чем кучер к миссис Слипслоп, и,
предоставив карете и ее пассажирам ехать своею дорогой, последуем с
читателем за пастором Адамсом, который шагал и шагал, не оглядываясь,
покуда, оставив карету в трех милях позади, не дошел до такого места, где
если не взять крайней тропкой вправо, то едва ли возможно было сбиться с
пути. Однако по этой-то тропке он и двинулся, так как обладал поистине
удивительным уменьем находить такого рода единственные возможности. Отшагав
по ней мили три отлогим подъемом, он вышел к вершине холма, откуда окинул
взглядом пройденный путь и, нигде не обнаружив кареты, вынул своего Эсхила и
решил дождаться здесь ее прибытия.
Недолго он так просидел, когда нежданно его всполошил раздавшийся
поблизости ружейный выстрел; пастор поднял глаза и в ста шагах от себя
увидел джентльмена, который поднимал с земли только что подстреленную
куропатку.
Адамс встал и явил джентльмену зрелище, которое хоть у кого вызвало бы
смех, ибо ряса у него опять спустилась из-под полукафтанья и, значит,
достигала колен, тогда как полы кафтана не доходили и до середины ляжек. Но
джентльмен не столько позабавился, сколько изумился, увидев в таком месте
такую фигуру.
Адамс, подойдя к джентльмену, спросил, много ли он настрелял.
- Очень мало, - ответил тот.
- Я вижу, сэр, - говорит Адамс, - вы сбили одну куропатку.
На что стрелок ничего не ответил и принялся заряжать ружье.
Пока ружье заряжалось, Адамс пребывал в молчании, которое он нарушил
наконец, сказав, что вечер прекрасный. Джентльмен с первого взгляда составил
себе крайне нелестное мнение о незнакомце, но, заметив в руке его книгу и
разглядев, что на нем ряса, несколько изменил свое суждение и, со своей
стороны, попытался завязать разговор, сказав:
- Вы, сэр, полагаю, не из этих мест?
Адамс с готовностью поведал ему, что совершает путешествие и,
пленившись прелестью вечера и живописного места, присел немного отдохнуть и
поразвлечься чтением.
- Мне тоже не грех отдохнуть, - сказал стрелок, - я с полудня вышел из
дому, и черт меня подери, если я видел хоть одну птицу, пока не пришел сюда.
- Так, может быть, эти места и не изобилуют дичью? - спросил Адамс.
- Да, сэр, - сказал джентльмен, - в округе стоят на постое солдаты, и
они ее всю перебили.
- Вполне правдоподобно, - воскликнул Адамс, - стрелять - их ремесло!
- Да, стрелять по дичи, - ответил тот. - Но что-то я не замечал, чтоб
они с тем же рвением стреляли по нашим врагам. Не нравится мне это дело под
Картахеной; случись мне быть там - клянусь богом, я бы им показал, как надо
действовать. Чего стоит жизнь человека, когда ее требует отечество! Человек,
который не готов пожертвовать жизнью за отечество, заслуживает виселицы,
клянусь богом!
Эти слова он проговорил таким громовым голосом, таким грозным тоном и с
таким свирепым лицом и красноречивыми жестами, что напугал бы капитана
ополченцев во главе целой роты; но мистер Адамс был не из пугливых: он
бестрепетно объявил собеседнику, что весьма одобряет его доблесть, но
порицает его пристрастие к божбе, и посоветовал ему не предаваться этой
дурной привычке, без которой он мог бы сражаться столь же храбро, как Ахилл.
Тем не менее пастор был в восторге от речи своего собеседника. Он сказал,
что с радостью прошел бы много миль нарочно для того, чтобы встретить
человека столь благородного образа мыслей, что если джентльмену угодно будет
присесть, то он с великим удовольствием побеседует с ним, ибо хоть он и
священник, но и сам, будь он к тому призван, с готовностью отдал бы жизнь за
родину.
Джентльмен уселся, Адамс подле него; и затем последний, как будет
показано в следующей главе, начал речь, которую мы помещаем особо, ибо она
представляется нам самой любопытной не только в этой книге, но, может быть,
и во всякой другой.
Глава VIII
Достопримечательная речь мистера Абраама Адамса, в которой
сей джентльмен выступает перед нами в политическом свете
Уверяю вас, сэр, - говорит он, взяв джентльмена за руку, - я искренне
рад встрече с таким человеком, как вы: потому что сам я хоть и бедный
пастор, но, смею сказать, честный человек и не сделал бы дурного дела даже
ради того, чтобы стать епископом. Да хотя мне и не выпало на долю принести
столь благородную жертву, я не был обойден возможностями пострадать за дело
моей совести, и я благодарю за них небо, ибо среди моих родных, хоть и не
мне бы это говорить, были люди, пользовавшиеся в обществе некоторым весом.
Вот, например, один мой племянник был лавочником и членом сельского
управления; он был добрый малый, с детства рос на моем попечении и, я думаю,
до самой своей смерти выполнял бы мою волю. Правда, может показаться
чрезмерным тщеславием с моей стороны, что я корчу из себя столь важную
особу, - пользуюсь, мол, таким большим влиянием на члена сельского
управления, - но так обо мне думали и другие, что убедительно выявилось,
когда приходский священник, при котором я раньше был младшим пастором,
незадолго до выборов прислал за мною и сказал мне, что если я не хочу
расстаться со своею паствой, то я должен побудить моего племянника отдать
свой голос за некоего полковника Кортли, джентльмена, о котором я до того
часа никогда ничего не слышал. Я сказал, что я не властен над голосом моего
племянника (прости мне, боже, это уклонение от правды!), что тот, я надеюсь,
будет голосовать согласно своей совести и что я ни в коем случае не
попытаюсь влиять на него в обратном смысле. Священник сказал мне тогда, что
я напрасно увиливаю: ему известно, что я уже говорил с племянником в пользу
сквайра Фикла, моего соседа; и это была правда, ибо наша церковь в то время
находилась под угрозой и все добрые люди жили, опасаясь сами не зная чего.
Тогда я смело ответил, что он оскорбляет меня, если, зная, что я уже дал
обещание, предлагает мне его нарушить. Не вдаваясь в излишние подробности,
скажу: я, а за мной и мой племянник упорно держали сторону сквайра, и тот
был избран по сути дела благодаря поддержке; а я, таким образом, потерял
свою должность. Но вы, может быть, думаете, сэр, что сквайр хоть раз
обмолвился словечком о церкви? Ne verbum quidem, ut ita dicam {Ни одним
словом, так сказать (лат.).}, а через два года он прошел в парламент и с тех
пор живет в Лондоне, где, как мне передавали (но боже меня упаси поверить
этому), он даже никогда и не ходит в церковь. Я, сэр, довольно долго
оставался без должности и однажды прожил целый месяц с надгробного слова,
которое сказал вместо одного священника, потому что тот захворал; но это
между прочим. Наконец, когда мистер Фикл переехал в Лондон, снова стал
баллотироваться полковник Кортли; и кто, подумали бы вы, поддержал его, как
не мистер Фикл? Тот самый мистер Фикл, который раньше говорил мне, что
полковник - враг церкви и государства, теперь имел смелость хлопотать за
него перед моим племянником. А сам полковник предлагал мне место священника
в своем полку, но я отказался в пользу сэра Оливера Харти, который говорил
нам, что пожертвует всем для своего отечества; и я верю, что он и вправду
пожертвовал бы всем, кроме разве охоты, к которой так был привержен, что за
пять лет только два раза ездил в Лондон; и в одну из этих двух поездок,
говорили мне, он даже и близко не подошел к зданию парламента. Все же это
был достойный человек и лучший мой друг на свете: он выхлопотал мне у
епископа восстановление в должности и дал мне восемь фунтов из своего
кармана, чтобы я мог купить себе костюм и рясу и обставить свой дом. Мы
стояли за него горой, покуда он был жив, но прожил он недолго. После его
смерти ко мне обращались с новыми ходатайствами, потому что все на свете
знали о моем влиянии на доброго моего племянника, который был теперь в
управлении первым человеком; и сэр Томас Буби, купив поместье, которое
принадлежало раньше сэру Оливеру, выставил свою кандидатуру. Тогда он был
молодым человеком, только что вернулся из своих заморских странствий, и мне
отрадно было слушать его речи о делах, о коих сам я ничего не знал. Будь у
меня тысяча голосов, я бы все их отдал за него. Я расположил своего
племянника в его пользу; его избрали, и он был превосходным членом
парламента. Мне говорили, что он держал речи по часу и более - превосходные
речи, но ему никогда не удавалось склонить парламент к своему мнению. Non
omnia possumus omnes {Не все мы все можем (лат.).}. Он, бедный, обещал мне
приход, и я не сомневаюсь, что получил бы его, если бы не одна случайная
помеха, состоявшая в том, что миледи уже раньше пообещала этот приход
другому - без ведома своего супруга. Правда, я узнал об этом много позже:
мой племянник, умерший на месяц раньше, чем старый священник того прихода,
всегда говорил мне, чтобы я ждал, ничего не опасаясь. А с того времени сэр
Томас был всегда гак завален, бедный, делами, что никак не находил времени
повидаться со мною. Я думаю, это происходило отчасти и по вине миледи,
которая считала мою одежду недостаточно хорошей для знати, собиравшейся за
ее столом. Однако же я должен отдать ему справедливость - в неблагодарности
его нельзя обвинить: его кухня, равно как и погреб были всегда открыты для
меня; не раз после воскресной службы, - а я проповедую в четырех церквах, -
доводилось мне подкрепить свой дух стаканом его эля.
По смерти моего племянника управление перешло в другие руки, и я уже не
такой влиятельный человек, каким был раньше. И нет у меня больше таланта,
чтоб отдать его на пользу родине. А кому ничего не дано, с того ничего и не
спросится. Однако в урочную пору, как, например, перед выборами, мне
случалось иногда бросать в своих проповедях кое-какие намеки, которые, как я
имел удовольствие слышать, бывают не совсем неприятны сэру Томасу и другим
честным джентльменам в нашей округе; и все они уже пять лет обещают мне
исхлопотать посвящение в сан для одного из моих сыновей; ему сейчас около
тридцати лет, он обладает бесконечным запасом знаний и ведет, благодарение
небу, безукоризненную жизнь, - но епископ не согласен посвятить его в сан,
так как он никогда не учился в университете. Да и то правда, никакая
осмотрительность не может быть чрезмерной при допущении кого-либо к служению
церкви, - хоть я и надеюсь, что сын мой никогда не посрамил бы своего сана:
он все свои силы отдавал бы служению богу и родине, как до него старался это
сделать я; и он бы отдал свою жизнь, когда бы это потребовалось от него. Я
убежден, что воспитал его в должных правилах, - так что я исполнил свой долг
и в этом отношении не страшусь держать ответ; в сыне я уверен: он хороший
мальчик; и если провидение судило ему стать таким же влиятельным человеком в
общественном смысле, каким был некогда его отец, то я могу за него отвечать:
свой талант он употребит так же честно, как это делал я.
Глава IX,
в которой джентльмен витийствует о геройстве и доблести,
покуда несчастный случай не обрывает его речь
Джентльмен горячо похвалил мистера Адамса за его благие решения и
высказал надежду, что и сын пойдет по его стопам, добавив, что, не будь он
готов умереть за Англию, он был бы не достоин в ней жить. "Человека, который
не пожертвовал бы жизнью за родину, я бы застрелил так же спокойно, как..."
- Сэр, - продолжал он, - одного своего племянника, который служит в
армии, я лишил наследства за то, что он не захотел перевестись в другой полк
и отправиться в Вест-Индию. Я думаю, этот мерзавец - просто трус, хоть он и
говорил в свое оправдание, будто он влюблен. Я таких бездельников, сэр,
вешал бы всех подряд, всех подряд!
Адамс возразил, что это было бы слишком сурово, что люди не сами себя
создают; если страх имеет слишком большую власть над человеком, то такого
человека следует скорее жалеть, чем гнушаться им; что разум и время,
возможно, научат его подавлять страх. Он говорил, что человек может
оказаться в одном случае трусом - и смелым в другом.
- Гомер, - сказал он, - так хорошо понимавший природу и писавший с нее,
показал нам это: Парис у него сражается, а Гектор бежит; и убедительный
пример того же нам дает история более поздних веков: так, не далее как в
семьсот пятом году от основания Рима великий Помпеи, который выиграл так
много битв и был удостоен стольких триумфов, он, чьей доблести многие
авторы, и в особенности Цицерон и Патеркул, возносили такие хвалы, - этот
самый Помпей оставил Фарсальское поле, прежде нежели сражение было
проиграно, и удалился в свой шатер, где сидел, как самый малодушный негодяй,
в приступе отчаяния и уступил Цезарю победу, которою решалось владычество
над миром. Я не так много странствовал по истории новых веков - скажем,
последней тысячи лет, - но те, кто с ней лучше знакомы, могут, несомненно,
привести вам подобные же примеры.
Под конец он выразил надежду, что джентльмен, если и принял столь
поспешные меры в отношении своего племянника, все же одумается и отменит их.
Джентльмен стал отвечать с большим жаром и долго говорил о мужестве и
родине, пока наконец, заметив, что смеркается, не спросил Адамса, где он
думает ночевать. Тот сказал, что поджидает здесь почтовую карету.
- Почтовую карету, сэр? - говорит джентльмен. - Они все давно проехали.
Последнюю вы можете еще разглядеть вдали - она милях в трех впереди нас.
- А ведь и правда - она! - воскликнул Адамс. - Значит, мне надо
поспешить за каретой.
Джентльмен объяснил ему, что едва ли он сможет нагнать карету, и если
он не знает дороги, то ему грозит опасность заблудиться на взгорье, потому
что скоро совсем стемнеет и он, может статься, проплутает всю ночь, а наутро
окажется дальше, чем был, от цели своего путешествия. Поэтому он предложил
пастору дойти с ним вместе до его дома; ему при этом почти не придется
уклониться от своей дороги, а там, в приходе, найдется, конечно,
какой-нибудь деревенский парень, который за шесть пенсов проводит его до
того города, куда он направляется. Адамс принял предложение, и они двинулись
в путь, причем джентльмен снова завел речь о мужестве и о том, какой это для
нас позор, если мы не готовы в любой час отдать жизнь за родину. Ночь
захватила их как раз в то время, когда они подходили к заросли кустов,
откуда вдруг донесся до их слуха отчаянный женский крик. Адамс рванулся
выхватить ружье из рук своего спутника.
- Что вы затеваете? - молвил тот.
- Что? - говорит Адамс. - Спешу на выручку несчастной, которую убивают
негодяи.
- Надеюсь, вы не такой сумасшедший, - говорит джентльмен, весь дрожа, -
вы подумали о том, что это ружье заряжено только дробью, тогда как
разбойники, вероятно, вооружены пистолетами с пулями? Здесь наше дело
сторона; давайте-ка прибавим шагу да уберемтесь как можно скорей с дороги,
не то мы и сами попадем им в руки.
Так как крик усилился, Адамс не стал отвечать, а щелкнул пальцами и,
размахивая клюкой, кинулся к месту, откуда слышался голос; меж тем как муж
доблести с той же готовностью направился к своему дому, куда и поспешил
укрыться, ни разу не оглянувшись. Там мы и оставим его любоваться
собственной своею храбростью и осуждать недостаток ее у других и вернемся к
доброму Адамсу, который, подошедши к месту, откуда доносился шум, увидел
женщину в борьбе с мужчиной, повалившим ее наземь и почти совсем уже
осилившим ее. Не было нужды в великих способностях мистера Адамса, чтобы с
первого же взгляда составить правильное суждение о происходящем. Поэтому
несчастной не пришлось его молить, чтобы он за нее вступился; подняв клюку,
он тотчас нацелил удар в ту часть головы насильника, где, по мнению древних,
у некоторых людей помещаются мозги, которые он, несомненно бы, вышиб оттуда,
если бы природа (которая, как замечено мудрецами, снабжает всякую тварь тем,
в чем она наиболее нуждается) предусмотрительно не позаботилась (как это она
делает всегда по отношению к тем, кого предназначает для битв) сделать кость
в этой части его головы втрое толще, чем у тех рядовых людей, коим
предначертано проявлять способности, в просторечии именуемые умственными, и
у которых, следовательно, поскольку им необходимы мозги, она должна оставить
для таковых несколько больший простор в полости черепа; поскольку же эта
принадлежность совершенно бесполезна лицам иного призвания, то у нее есть
возможность уплотнить у них затылочную кость, делая ее, таким образом, не
столь восприимчивой ко всякому воздействию и менее подверженной размозжению
или пролому; и в самом деле, у некоторых лиц, которым предопределено
возглавлять армии и империи, природа, как полагают, делает иногда эту часть
головы совершенно несокрушимой.
Подобно тому как боевой петух, занятый любовной утехой с курицей, если
случится ему увидеть рядом другого петуха, тотчас бросает свою самку и
выходит навстречу сопернику, - так и насильник, учуяв клюку, тотчас отпрянул
от женщины, спеша напасть на мужчину. У него не было иного оружия, кроме
того, каким снабдила его природа. Однако он сжал кулак и метнул его Адамсу в
грудь, в ту ее часть, где помещается сердце. Адамс пошатнулся под мощным
этим ударом, затем отшвырнул клюку, сжал пальцы в тот кулак, который нами
уже упоминался ранее, и обрушил бы всю его мощь на грудь своего противника,
если бы тот не перехватил его проворно левой рукою, в то же время устремив
свою голову (этой частью тела некоторые современные герои из низшего
сословия пользуются, как древние тараном, в качестве грозного оружия: лишнее
основание для нас подивиться мудрости природы, соорудившей ее из таких
прочных материалов), - боднув, говорю я, Адамса головой в живот, он повалил
его навзничь и, пренебрегая законами единоборства, по которым он должен бы
воздержаться от дальнейшего нападения на своего врага, покуда тот не встанет
снова на ноги, набросился на него, придавил его к земле левой рукой и
обрабатывал правой его тело, пока не устал и не пришел к заключению, что он
(говоря языком драки) "сделал свое дело", или, на языке поэзии, "что он
послал его в царство теней"; а на простом английском языке - "что тот
мертв".
Но Адамс, который не был цыпленком и умел сносить побои не хуже любого
кулачного бойца, лежал неподвижно только потому, что ждал удобного случая, и
теперь, видя, что противник потрудился до одышки, он пустил в ход сразу всю
свою силу - и так успешно, что опрокинул того, а сам оказался наверху; и
тут, упершись коленом ему в грудь, он возвестил с упоением в голосе: "Теперь
мой черед!" - и после нескольких минут непрерывной работы нанес молодцу
такой ловкий удар под нижнюю челюсть, что тот вытянулся и затих. Адамс стал
опасаться, не перестарался ли он в своем усердии, ибо он не раз уверял, что
скорбел бы, когда бы на него пала кровь человека, пусть даже и злодея.
Адамс вскочил и громко окликнул молодую женщину.
- Не унывай, милая девица, - сказал он, - тебе больше не грозит
опасность от твоего обидчика, который, боюсь я, лежит мертвый у моих ног; но
да простит мне бог сотворенное мною в защиту невинности!
Бедная девушка сперва долго собиралась с силами, чтобы подняться, а
потом, пока шла схватка, стояла вся дрожа и, скованная ужасом, не могла даже
убежать; но теперь, увидев, что ее заступник одержал верх, она робко подошла
к нему, побаиваясь несколько и своего избавителя; однако его учтивая повадка
и ласковый разговор быстро победили ее страх.
Они стояли вдвоем над телом, недвижно распростертым на земле, причем
Адамс гораздо больше, чем женщина, жаждал уловить в нем признаки жизни; и
тут он озабоченно попросил ее рассказать ему, "какое несчастье привело ее в
эту позднюю ночную пору в такое безлюдное место". Она ему поведала, что
Держала путь в Лондон и случайно встретилась с тем человеком, от которого он
ее избавил; незнакомец сказал ей, что направляется туда же, и напросился, ей
в попутчики; не заподозрив никакого зла, она пошла с ним вместе; потом он
сказал ей, что неподалеку есть гостиница, где она может устроиться на
ночлег, и что он ее туда проводит более близким путем, чем если идти по
дороге. Отнесись она даже к нему с недоверием (а этого не было, он говорил
так любезно), то все равно на этом пустынном взгорье, одна, в темноте, она
никакими человеческими средствами не могла бы избавиться от него; и поэтому
она положилась на волю провидения и шла, ожидая с минуты на минуту, что они
подойдут к гостинице; вдруг около этих кустов спутник велел ей остановиться
и после нескольких грубых поцелуев, которым она сопротивлялась, и недолгих
уговоров, которые отвергла, он прибег к силе и попытался исполнить свой злой
умысел, когда (благодарение богу!) явился он, ее заступник, и помешал этому.
Адамс с одобрением выслушал слова девицы о том, как она положилась на
провидение, и сказал ей, что, несомненно, только провидение послало его на
выручку ей в награду за эту веру. Правда, он предпочел бы, чтобы тот
злосчастный грешник не лишился жизни от его руки, но на все воля божья; он
надеется, сказал Адамс, что чистота его намерения послужит ему оправданием
перед судом вечным, а ее свидетельство обелит его перед судом земным. Тут он
умолк и начал раздумывать, что будет правильнее: укрыться или же предать
себя в руки правосудия? Чем окончились эти размышления, читатель увидит в
следующей главе.
Глава X,
в которой повествуется о неожиданной развязке предыдущего
приключения, вовлекшей Адамса в новые бедствия; и о том,
кем была женщина, обязанная сохранением своей
чистоты его победоносной руке
Молчание Адамса в сочетании с ночной темнотою и безлюдьем вселило
великий страх в душу молодой женщины: она уже готова была видеть в своем
избавителе столь же опасного врага, как тот, от кого он ее избавил; и так
как в сумеречном свете она не могла распознать ни возраст Адамса, ни
доброту, отраженную в чертах его лица, то она заподозрила, что он обошелся с
нею, как иные честнейшие люди обходятся со своею отчизной: спас ее от
обидчика, чтобы самому обидеть. Такие подозрения возбудило в ней молчание
пастора; но они были поистине напрасны. Он стоял над поверженным врагом,
мудро взвешивая в уме своем доводы, какие можно было привести в пользу
каждой из двух возможностей, указанных в последней главе, и склонялся то к
одной, то к другой; потому что обе казались ему столь равно разумными и
столь равно опасными, что он, вероятно, до скончания дней своих - или,
скажем, до скончания двух или трех дней - простоял бы на месте, покуда
принял бы решение. Наконец, он поднял глаза и узрел вдалеке свет, к которому
тотчас обратился с возгласом: "Heus tu, путник, heus tu!" {Эй, ты! (лат.)}
Затем он услышал голоса и увидел, что свет приближается. Люди, несшие
фонарь, начали одни смеяться, другие петь, а иные орать; и тут женщина
выказала некоторый страх (свои опасения касательно самого пастора она
скрывала), но Адамс ей сказал:
- Не унывай, девица, и вверь себя тому самому провидению, которое
доселе ограждало тебя и никогда не оставит невинного.
Оказалось, читатель, что к месту происшествия приближалась ватага
парней, направлявшихся к этим кустам в поисках развлечения, которое зовется
у них "хлопаньем птиц". Ежели ты в своем невежестве не знаешь, что это такое
(как этого можно ждать, если ты никогда не забирался в своих странствиях
далее Кенсингтона, Айлингтона, Хакни или Боро), то я могу тебя просветить:
держат сеть перед фонарем и в то же время бьют по кустам; птицы, вспугнутые
среди сна, кидаются на огонь и попадают таким образом в сеть. Адамс тотчас
рассказал парням, что произошло, и попросил их поднести фонарь к лицу
сраженного им противника, так как он, Адамс, опасается, не оказался ли его
удар роковым. Но пастор напрасно льстил себе такими страхами: насильник,
хоть и был оглушен последней доставшейся ему затрещиной, давно уже пришел в
чувство и, поняв, что освободился от Адамса, стал прислушиваться к разговору
между ним и молодою женщиной, терпеливо дожидаясь их ухода, чтобы и самому
удалиться, поскольку он уже не надеялся добиться вожделенного, и к тому же
мистер Адамс почти так же хорошо охладил его пыл, как то могла бы сделать
сама молодая женщина, достигни он венца своих желаний. Этот человек, не
терявший духа ни в каких невзгодах, решил, что может сыграть роль повеселее,
чем роль мертвеца; и вот, в тот миг, когда поднесли к его лицу фонарь, он
вскочил на ноги и, схватив Адамса, закричал:
- Нет, негодяй, я не умер, хоть ты и твоя подлая шлюха свободно могли
почесть меня мертвым после тех зверских жестокостей, какие вы надо мной
учинили! Джентльмены, - сказал он, - вы вовремя подоспели на помощь бедному
путнику, который иначе был бы ограблен и убит этими мерзавцами: они заманили
меня сюда с большой дороги и, напав на меня вдвоем, обошлись со мною вот
так, как вы видите.
Адамс хотел ответить, когда один из парней крикнул:
- Черт бы их побрал! Потащим обоих к судье.
Бедная женщина затряслась от страха, а пастор возвысил было голос, но
тщетно. Трое или четверо крепко держали его, кто-то поднес к его лицу
фонарь, и все согласились в том, что никогда не видывали более злодейского
лица, а один из них, некий адвокатский писец, объявил, что он, "несомненно,
видел этого человека на скамье подсудимых". Что до женщины, то у нее
растрепались волосы в борьбе и текла из носу кровь, так что не разобрать
было - хороша она или безобразна; но они сказали, что ее страх явно выдает
ее вину. Когда же у нее, как и у Адамса, обшарили карманы в поисках денег,
якобы отнятых у пострадавшего, то при ней нашли кошелек и в нем немного
золота, что их еще сильнее убедило, в особенности когда насильник выразил
готовность присягнуть, что деньги эти его. При мистере Адамсе было
обнаружено всего лишь полпенни. Это, сказал писец, сильно предрасполагало к
догадке, что он - закоснелый преступник, судя по тому, как он хитро передал
всю добычу женщине. Остальные охотно присоединились к его мнению.
Предвкушая от этого больше развлечения, чем от ловли птиц, парни
оставили свое первоначальное намерение и единодушно решили всем вместе
отправиться с преступниками к судье. Уведомленные о том, какой отчаянной
личностью был Адамс, они связали ему руки за спиной и, спрятав свои сети в
кустах, фонарь же неся впереди, поместили двух своих пленников в авангарде и
двинулись в поход, причем Адамс не только безропотно покорился судьбе, но
еще утешал и подбадривал свою спутницу в ее страданиях.
Дорогой писец сообщил остальным, что это похождение будет для них очень
доходным, так как каждый из их компании вправе получить соответственную долю
из восьмидесяти фунтов стерлингов за поимку разбойников. Это вызвало спор о
степени участия каждого в поимке: один настаивал, что должен получить самую
большую часть, так как он первый схватил Адамса; другой требовал двойной
доли за то, что первым поднес фонарь к лицу лежавшего на земле, - а через
это, сказал он, все и открылось. Писец притязал на четыре пятых награды,
потому что это он предложил обыскать преступников, равно как и повести их к
судье; причем, сказал он, по строгой законности, награда причитается ему вся
целиком. Наконец договорились разобрать это притязание после, пока же все,
по-видимому, соглашались, что писец вправе получить половину. Потом
заспорили о том, сколько денег можно уделить пареньку, который занят был
только тем, что держал сети. Он скромно объяснил, что не расчитывает на
крупную долю, но все же надеется, что кое-что перепадет и ему: он просит
принять в соображение, что они поручили ему заботу о своих сетях и только
это помешало ему наравне с другими проявить свое рвение в захвате
разбойников (ибо так они именовали этих безвинных людей); а не будь он занят
сетями, их должен был бы держать кто-нибудь еще; в заключение, однако, он
добавил, что удовольствуется "самой что ни на есть маленькой долей и примет
ее как доброе даяние, а не в уплату за свою заслугу". Но его единодушно
исключили вовсе из дележа, а писец еще поклялся, что "если наглецу дадут
хоть один шиллинг, то с остальным пусть управляются, как им угодно, потому
что он в таком случае устранится от дела". Спор этот велся так горячо и так
безраздельно завладел вниманием всей компании, что ловкий и проворный вор,
попади он в положение Адамса, позаботился бы о том, чтоб избавить на этот
вечер судью от беспокойства. В самом деле, для побега не требовалось
ловкости какого-нибудь Шеппарда, тем более что и ночная тьма
благоприятствовала бы ему; но Адамс больше полагался на свою невинность, чем
на пятки, и, не помышляя ни о побеге, который был легок, ни о сопротивлении
(которое было невозможно, так как тут было шесть дюжих молодцов, да еще в
придачу сам доподлинный преступник), он шел в полном смирении туда, куда его
считали нужным вести. В пути Адамс то и дело разражался восклицаниями, и,
наконец, когда ему вспомнился бедный Джозеф Эндрус, он не сдержался и
произнес со вздохом его имя; услышав это, его подруга по несчастью
взволнованно проговорила:
- Этот голос мне, право, знаком; сэр, неужели вы мистер Абраам Адамс?
- Да, милая девица, - говорит он, - так меня зовут; и твой голос тоже
звучит для меня так знакомо, что я, несомненно, слышал его раньше.
- Ах, сэр, - говорит она, - вы не помните ли бедную Фанни?
- Как, Фанни?! - молвил Адамс. - Я тебя отлично помню. Что могло
привести тебя сюда?
- Я говорила вам, сэр, - отвечала она, - что я держала путь в Лондон.
Но мне послышалось, что вы назвали Джозефа Эндруса; скажите, пожалуйста, что
с ним сейчас?
- Я с ним расстался, дитя мое, сегодня после обеда, - сказал Адамс, -
он едет в почтовой карете в наш приход, где рассчитывает повидать тебя.
- Повидать меня! Ах, сэр, - отвечает Фанни, - вы, конечно, смеетесь
надо мной, с чего он вдруг пожелает меня повидать?
- И ты это спрашиваешь? - возражает Адамс. - Надеюсь, Фанни, ты не
грешишь непостоянством? Поверь мне, Джозеф заслуживает лучшего.
- Ах, мистер Адамс! - молвила она. - Что мне мистер Джозеф? Право, если
я с ним когда и разговаривала, так только как слуга со слугою.
- Мне прискорбно это слышать, - сказал Адамс, - целомудренной любви к
молодому человеку женщина стыдиться не должна. Либо ты говоришь мне
неправду, либо ты не верна достойнейшему юноше.
Адамс рассказал ей затем, что произошло в гостинице, и она слушала
очень внимательно; и часто у нее вырывался вздох, сколько ни старалась она
подавить его; не могла воздержаться и от тысячи вопросов, - что открыло бы
ее тщательно скрываемую любовь кому угодно, кроме Адамса, который никогда не
заглядывал в человека глубже, чем тот сам допускал. На деле же Фанни
услышала о несчастье с Джозефом от одного из слуг при той карете, которая,
как мы упоминали, останавливалась в гостинице, когда бедный юноша был
прикован к постели; и, недодоив корову, она взяла под мышку узелок с
одеждой, положила в кошелек все деньги, какие у нее нашлись, и, ни с кем не
посоветовавшись, тотчас отправилась в путь, устремляясь к тому, кого,
несмотря на робость, выказанную в разговоре с пастором, любила с невыразимой
силой и притом чистой и самой нежной любовью. А эту робость мы даже не дадим
себе труда оправдывать, полагая, что она лишь расположит в пользу девушки
любую из наших читательниц и не слишком удивит тех из читателей, кто хорошо
знаком с юными представительницами слабого пола.
Глава XI
Что с ними произошло у судьи. Глава, преисполненная
учености
Спутники их были так увлечены горячим спором о разделе награды за
поимку неповинных людей, что совсем не прислушивались к их разговору. Но вот
они подошли к дому судьи и послали одного из слуг известить его честь, что
они поймали двух разбойников и привели их к нему. Судья, только что
воротившийся с лисьей травли и еще не отобедавший, велел свести пойманных на
конюшню, куда за ними повалили толпой все слуги в доме и народ, сбежавшийся
со всей округи поглядеть на вора, будто это было необычайное зрелище или
будто вор отличается с виду от прочих людей.
Судья, изрядно выпив и повеселев, вспомнил о пойманных и, сказав своим
сотрапезникам, что будет, пожалуй, забавно полюбоваться на них, приказал
привести их пред свое лицо. Не успели они вступить в зал, как он принялся
распекать их, говоря, что случаи разбоя на большой дороге до того
участились, что люди не могут спокойно спать по ночам, и заверил их, что они
будут осуждены, для острастки другим, на ближайшей сессии. Судья довольно
долго изливался в этом духе, пока его секретарь не напомнил ему наконец, что
не лишним было бы снять свидетельские показания. Судья велел ему заняться
этим, добавив, что сам он тем часом раскурит трубку. Покуда секретарь
усердно записывал показания молодца, выдававшего себя за ограбленного, судья
столь же усердно подтрунивал над бедной Фанни, в чем от него не отставали
все его застольные друзья. Один спросил: неужели ей предстоит быть
осужденной ради какого-то рыцаря с большой дороги? Другой шепнул ей на ухо,
что если она еще не обзавелась животом, то он к ее услугам. Третий сказал,
что она, несомненно, в родстве с Турпином. На это один из сотрапезников,
великий остроумец, тряся головой и сам трясясь от смеха, возразил, что, по
его мнению, она скорее в близкой связи с Турписом, - что вызвало общий
хохот. Так они долго изощрялись в шутках над бедной девушкой, когда кто-то
из гостей углядел высунувшуюся у Адамся из-под его полукафтанья рясу и
вскричал:
- Что такое! Пастор?
- Как, любезный, - говорит судья, - вы выходите грабить в облачении
священника? Позвольте мне вам сказать, что ваша одежда не даст вам права
рассчитывать на неподсудность светскому суду.
- Да, - сказал остроумец, - из высоких прав ему предоставлено будет
одно: быть вздернутым высоко над головами людей, - на что последовал новый
взрыв хохота.
И тогда остроумец, видя, что его шутки имеют успех, взыграл духом и,
обратившись к Адамсу, вызвал его на фехтование стихами, а чтоб его
раззадорить, сам сделал первый выпад и произнес:
Molle meum levibusque cord est vilebile telis {*}.
{* Нежно сердце мое и, легкой стрелой уязвимо (лат.) (Овидий. Героиды,
XV, 79). В передаче этого человека стихи здесь, как и дальше, сильно
искажены.}
Адамс, бросив на него неизъяснимо презрительный взгляд, сказал, что он
заслуживает плетки за свое произношение.
- А вы чего заслуживаете, доктор, - возразил остроумец, - если не
умеете ответить с первого раза? Хорошо, я подам за тебя строку, тупая
голова, - на "S":
Si licet, ut fulvum spectatur in ignibus haurum {*}.
{* Так же как мы на огне проверяем желтое злато (лат.) (Овидий.
Скорбные элегии, I, V, 25).}
- Как, и на "M" он не может? Хорош пастор! Что же ты не догадался
украсть заодно с рясой немного пасторской латыни?
- Если б он и догадался, - сказал тогда другой из сотрапезников, - вы
все равно пришлись бы ему не по зубам; я помню, в колледже вы были сущим
дьяволом в этой игре. Как вы, бывало, ловили свежего человека! Из тех же,
кто вас знал, никто не смел с вами состязаться.
- Теперь-то я все это перезабыл, - вскричал остроумец, - а раньше,
верно, справлялся не худо... Позвольте, на чем же я кончил? На "М"... так...
м-да...
Mars, Bacchus, Apollo, virorum... {*}
{* Марс, Вакх, Аполлон, так же у людей... (лат.)}
Да, в былое время я умел это делать неплохо...
- Э! Шут вас унеси, вы и сейчас отлично справляетесь, - сказал его
приятель, - во всей Англии вас никто не перешибет.
Больше Адамс не мог стерпеть.
- Друг, - сказал он, - у меня есть восьмилетний сын, который подсказал
бы тебе, что последний стих звучит так:
Ut surit Divorum {*}, Mars, Bacchus, Apollo, virorum.
{* Как у богов (лат.).}
- Спорю с тобой на гинею, - сказал остроумец, бросая монету на стол.
- И я с вами вполовину! - воскликнул второй.
- Идет! - ответил Адамс, но, сунув руку в карман, вынужден был пойти на
попятный и сознаться, что у него нет при себе денег, что вызвало общий смех
и утвердило торжество его противника, столь же неумеренное, как и хвалы,
которыми венчало его все общество, утверждая, что Адамсу следовало походить
подольше в школу, перед тем как идти на состязание в латыни с этим
джентльменом.
Секретарь между тем снял показания как с того молодца, так и с тех, кто
захватил обвиняемых, и положил записи пред судьей, который привел всех
свидетелей к присяге и, не прочитав ни строчки, приказал секретарю написать
приказ об аресте.
Тогда Адамс высказал надежду, что его не осудят, не выслушав.
- Нет, нет, - воскликнул судья, - когда вы явитесь в суд, вас спросят,
что вы можете сказать в свою защиту, а сейчас мы вас еще не судим, я только
отправляю вас в тюрьму; если вы на сессии докажете вашу невиновность, вас
оправдают за отсутствием улик и отпустят, не причинив вам вреда.
- Разве же это не наказание, сэр, безвинно просидеть несколько месяцев
в тюрьме? - вскричал Адамс. - Я прошу вас хотя бы выслушать меня перед тем,
как вы подпишете приказ.
- Что путного можете вы сказать, - говорит судья, - разве тут не все
черным по белому против вас? Должен вам заметить, что вы очень назойливый
человек, если позволяете себе отнимать у меня столько времени. А ну-ка,
поторапливайтесь с приказом!
Но тут секретарь сообщил судье, что среди прочих подозрительных
предметов, найденных в кармане у Адамса (перочинный нож и прочее), при нем
обнаружена книга, написанная, как он подозревает, шифром, ибо никто не смог
прочесть в ней ни слова.
- Эге, - говорит судья, - молодец-то может еще оказаться не просто
грабителем, он, чего доброго, в заговоре против правительства! Давай-ка сюда
книгу.
И тут явилась на сцену бедная рукопись Эсхила, собственноручно
переписанная Адамсом. Поглядев на нее, судья покачал головой и, обернувшись
к арестованному, спросил, что означают эти шифры.
- Шифры? - ответил Адамс. - Да это же Эсхил в рукописи.
- Кто? Кто? - сказал судья.
- Эсхил, - повторил Адамс.
- Иностранное имя! - вскричал секретарь.
- Скорей, сдается мне, вымышленное, - сказал судья.
Кто-то из гостей заметил, что письмо сильно походит на греческое.
- Греческое? - сказал судья. - Что же тут написано?
- Да нет, - говорит тот, - я не утверждаю безусловно, что это так: уж
очень я давно не имел дела с греческим... Вот кто, - добавил он, обратясь к
случившемуся за столом приходскому пастору, - скажет нам сразу.
Пастор взял книгу, надел очки, напустил на себя важность и, пробормотав
сперва несколько слов про себя, произнес вслух:
- Да, это в самом деле греческая рукопись, очень древняя и ценная. Не
сомневаюсь, что она украдена у того же священника, у которого негодяй взял
рясу.
- А что он, мерзавец, разумеет под своим Эсхилом? - говорит судья.
- Э-э, - сказал доктор с презрительной усмешкой, - вы думаете, он
что-нибудь смыслит в этой книге? Эсхил! Хо-хо-хо!.. ...
