Джон Барт. Конец пути
страница №6
... таким же мрачным. Я даже поймал себяна том, что провожу недавнее жуткое чувство вины по списку прочих моих
слабостей и точно так же начинаю о нем сожалеть. Не то чтобы я стал проще
относиться к совершенным мною прегрешениям - совращение жен близких друзей и
затем попытка ввести их самих в заблуждение были, с моей точки зрения, злом
(в тех случаях, когда я обладал какой бы то ни было выраженной точкой
зрения), - однако я стал к ним относиться иначе. Теперь, когда все вышло
наружу, мне и впрямь стало легче, а то обстоятельство, что теперь я имел
дело непосредственно с Джо, сдвинуло фокус моего внимания с переживания вины
на необходимость что-то предпринять, чтобы сохранить элементарное уважение к
себе. Если я собираюсь жить дальше, мне придется жить с самим собой, а
поскольку большую часть времени я был животное моральное, спасательные
работы приобретали теперь первостепенное значение. Что сделано, того не
воротишь, но прошлое в конечном счете существует исключительно в памяти тех,
кто думает о нем в настоящем, и, значит, в тех интерпретациях, которые по
ходу возникают. В этом смысле никогда не поздно с прошлым что-нибудь
сотворить. Не то чтобы я хотел переиграть инцидент заново, а 1а Москва, в
выгодном для себя ключе: вся трудность была в том, что не было у меня ни
желания оправдываться, ни возможности что-либо объяснить. Джейкоб Хорнер, у
которого теперь чесались руки защищаться до последнего патрона, не имел
ничего общего ни с тем придурком, который залез по глупости в кровать Джо
Моргана с его же собственной, Джо Моргана, женой, ни с тем, что изводился
стыдом и тайными страхами несколько дней спустя: этот Джейкоб Хорнер был
объектом неприязни и отвращения со стороны Джо Моргана - Хорнер теперешний и
все, друг другу в затылок, будущие Хорнеры. И, хорошо это или плохо, сей
индивид раскаивался в совершенном - и глубоко раскаивался, - но сопли жевать
намерения не имел.
Джо явился ко мне на квартиру чуть после семи, и по тому, как он присел
на один из моих гротескных стульев, я понял, что он чувствует себя не
слишком уютно. Сам факт, что он пришел сюда, вместо того чтобы пригласить
меня к себе, хотя, конечно же, это было единственно возможное решение,
показался мне еще одной тактической ошибкой - по крайней мере, манера у него
была иная, куда мягче, нежели днем. Но, как он сам непременно возразил бы
мне, будь я вправе делать подобные замечания вслух, Джо по самой своей
природе был чужд всякой тактики. Ему было попросту не интересно вчинять мне
какой бы то ни было иск, а оттого и строительство оборонительных сооружений
становилось делом куда более трудным, если и не безнадежным.
- Позволь, я объясню тебе мою позицию, Джейк, - начал он.
- Господи, Джо, твоя позиция, наверное, единственная из всех не
нуждается ни в каких объяснениях!
- Ничего подобного. И то, что ты не понимаешь, почему она нуждается в
объяснении, есть часть твоего неверного понимания нашей с Ренни ситуации.
- Джо, я прекрасно понимаю, что ты имеешь полное моральное право
изметелить меня по самое мое... или даже вовсе вышибить мне мозги. Я сознаю
свою вину.
- А мне до твоей вины нет дела, - сказал он. - И вообще вся эта песенка
насчет твоей виновности и моего права ссать кипятком есть не что иное, как
попытка упростить проблему. Ты делаешь вид, будто весь сыр-бор у нас горит
из-за нарушенных заповедей, и потому позволяешь себе не воспринимать все это
всерьез
- ведь мы оба с тобой прекрасно знаем, что заповеди абсолютом не
являются. Мне не интересно никого и ни в чем обвинять. Если бы ты
по-настоящему нас понял, ты бы и это принял к сведению - хотя, конечно, если
бы ты по-настоящему нас понял, ничего подобного бы не случилось.
- Да уж, дорого бы я дал, - сказал я с жаром.
- Не говори глупостей. Единственный плюс в этой ситуации, если можно
говорить о плюсах, -то, что реальные проблемы, о существовании которых я
даже и не догадывался, вышли на поверхность. Ты только не забывай, что ни
сам ты, ни твои трудности меня теперь совершенно не трогают. Если это
задевает твое чувство собственного достоинства, я могу тебе сказать одно:
твое чувство собственного достоинства не есть предмет моей наипервейшей
заботы. Если я смогу объяснить тебе суть проблемы, нашей с Ренни проблемы,
может быть, ты поймешь, что имеет отношение к делу, а что нет.
И он объяснил:
- Самая важная в мире вещь для меня - можно, наверное, сказать, один из
моих абсолютов - это отношения между Ренни и мной. Ренни уже рассказала мне
все, что могла вспомнить из того, что рассказывала тебе о нас во время ваших
верховых прогулок. То, что она тебе это рассказывала, тоже одна из моих
проблем, но поскольку уж она все равно это сделала, наверное, будет лучше,
если ты услышишь и мою версию тоже.
Ты знаешь, что я встретил Ренни в Нью-Йорке, когда учился в Меня
привлекало в ней то, что она была самая самодостаточная девушка из всех,
кого я когда-либо видел; а может быть, и вообще единственная - наша культура
не слишком часто производит таких на свет. Она многим нравилась, но было
такое впечатление, что ни популярность, ли даже дружба ей совсем не нужны.
Если она когда-нибудь и чувствовала себя одинокой в те времена, то просто
потому, что не всякий раз осознавала эту свою самодостаточность, - и к тому
же ей наверняка не слишком часто бывало одиноко. Это меня в ней и
привлекало. До Колумбийского я был в армии, а до армии, в колледже еще - в
студенческом братстве, и в достаточной степени наскакался по бабам, чтобы не
путать один вид влечения с другим. А ты - ты многих успел осчастливить, а,
Джейк?
- Не так чтобы слишком, - честно ответил я.
- Я спросил только для того, чтобы уточнить, не относится ли к делу - в
твоем случае - эта путаница разных видов влечения. Возможно, это скорее
относится к Ренни: она ведь до меня ни с кем не спала.
Меня так и передернуло от стыда и раскаяния.
- Вот из-за этой ее самодостаточности, которую, как мне показалось, я в
ней углядел, я и решил, что смогу выстроить с ней те самые отношения, она
тебе о них рассказывала, - более или менее постоянную связь. Они были бы
возможны только между двумя независимыми людьми, каждый из которых уважал бы
в должной мере самодостаточность другого. Тот факт, что мы не были нужны
друг другу с точки зрения обычных "основных" инстинктов, как раз и означал,
казалось мне, возможность чертовски хорошо состыковаться в иных, более
важных для меня плоскостях. Но ты, я думаю, уже все это слышал. Тут, кстати,
и объяснение, почему я был удивлен и встревожен, когда узнал, что Ренни тебе
все это рассказывала, там, в сосновой роще - не потому, что интимность сама
по себе чего-то там стоит: интимность была мерой той свободы, которую мы с
ней, как нам казалось, делили вдвоем.
Только постарайся понять, что я не придерживаюсь каких-то там строгих
теорий насчет сексуальной морали, упаси бог. Но мы вроде как оба молча
уговорились, что секс на стороне так же исключен для нас, как, скажем, ложь
или гомосексуальные связи: нам они просто были без надобности. И у меня не
только нет и не было четкой философской позиции в вопросе о сексуальной
морали - даже и чувств, автоматически возникающих в этой связи, тоже не
было. А вот у Ренни были. И очень сильные. Не думаю, чтобы она была в
состоянии защищать свои позиции на чисто рациональном уровне - это, по
большому счету, вообще невозможно в отношении какой бы то ни было этической
программы. Может, сказалось семейное воспитание. Но она была резко против
супружеской неверности, и этого было вполне достаточно, чтобы определить
нашу дальнейшую стратегию совместного существования: это ее чувство не
вступало в конфликт ни с одной из моих основополагающих идей и к тому же
вполне встраивалось в ту картину, которую мы для себя нарисовали, - все
оставалось только между нами.
Таков был мой идеальный портрет Ренни: самодостаточность, сила (я
многое мог бы тебе порассказать о том, какая она сильная) и ориентация на
интимность. Согласно моему представлению о Ренни, того, что случилось,
произойти не могло никак. Согласно ее представлению о себе самой - тоже.
Однако все-таки произошло. Поэтому даже сейчас нам трудно поверить в
реальность случившегося: ведь мы вынуждены признать не только сам факт ее
поступка, но и тот факт, что она этого хотела, - ты же не думаешь, что я
стану обвинять тебя в изнасиловании. А признание этих фактов требует
скорректировать наше общее представление о том, кто такая Ренни, и сейчас мы
не понимаем, как любой из возможных вариантов совместить с теми отношениями,
которые, казалось нам, между нами существуют.
А эти отношения именно и определяли ценность всех остальных аспектов
наших с ней жизней - всего, что бы мы ни делали. Это куда важнее для меня,
чем стать великим ученым или еще кем угодно, столь же великим. Если нам
придется от этого отказаться, все остальное теряет смысл. И я тут не в
эмоции играю - это самая последовательная и полная картина, которую я только
могу сейчас себе представить, исходя из того, что мы с Ренни делали все это
время, и из того, что на данный момент все остается в подвешенном состоянии,
покуда мы не решим, как нам оценить случившееся. И Ренни считает так же.
Именно об этом мы и говорили все три дня напролет, и нам об этом еще
говорить и говорить, если, конечно, она не покончит жизнь самоубийством,
пока я тут с тобой беседую. Я был весь перед ним как на ладони.
- Джо, мне так жаль.
- Но к делу-то этого не подошьешь! - рассмеялся он не то чтобы слишком
весело. - Единственная причина, по которой меня интересует твоя доля участия
во всей этой истории, причина, по которой я, собственно, и спрашиваю тебя,
почему ты это сделал и что такого ты увидел в нас с Ренни, что дало тебе
повод попробовать ее на прочность, - я просто хочу знать, в какой степени
твои действия повлияли на ее действия.
- Джо, клянусь, я принимаю на себя всю ответственность, в полной мере,
за все, что случилось.
- Но помочь мне, я вижу, ты не хочешь. Ты в полной мере принимаешь
ответственность за тот факт, что ей в первый раз в жизни было с тобой до
конца? Ты что, сам себе поставил засос на плечо? Твою мать, я же тебе
говорю, Ренни в невинную овечку играть не собирается! То, чего мы с ней друг
от друга хотим, невозможно до тех пор, пока мы, каждый из нас, не будет
действовать совершенно свободно - или не притворимся, что действуем
свободно, даже если и подозреваем, что на самом деле это не так. Почему ты с
таким упорством продолжаешь играть в эти игры, Джейк? Ведь я же откровенен с
тобой настолько, насколько это вообще возможно. Один раз в жизни, бога ради,
брось ты все свое актерство и поговори со мной честно и просто!
- Я стараюсь как могу, Джо, - сказал я и почувствовал себя еще хуже
прежнего.
- Но ты же отказываешься забыть о себе хоть на минуту! Чего ты хочешь?
Если ты пытаешься вызвать во мне сочувствие, понимание, клянусь тебе, ты
выбрал не тот способ. Я не знаю, какой способ тот, но знаю, что единственный
твой шанс - быть со мной сейчас абсолютно искренним.
- Думаю, тебе сейчас все покажется неискренним - кроме того, что ты
хочешь услышать, а я не знаю, что ты хочешь услышать, иначе давно бы сказал.
Задавай вопросы, а я буду на них отвечать.
- Зачем ты трахнул Ренни?
- Я не знаю!
- Какие, как тебе кажется, у тебя могли быть причины?
- Не могу назвать тебе ни единой, которая была бы похожа на правду.
- Зараза, Хорнер, нельзя же просто что-то делать! Что было у тебя на
уме?
- Ничего у меня на уме не было. У Джо заходили желваки.
- Послушай, Джо, - взмолился я. — Тебе придется смириться с мыслью,
что люди - может быть, за исключением тебя самого - не для каждого своего
поступка выстраивают предварительно иерархию причин. Во всякой автобиографии
всегда найдутся две-три вещи, которых они тебе не смогут связно объяснить. И
когда такое случается, человек выдумывает для них разумные причины - в твоем
случае они, наверное, начинают сыпаться как горох, едва ты успеешь подумать
о том, что секунду назад сделал, - но только задним числом, Джо.
- Хорошо, - Джо отступать не собирался. - Но если даже согласиться с
тем, что ты сейчас сказал, я все равно считаю: разумные основания нужно
подводить подо все, даже и задним числом, и человек обязан отвечать за свои
поступки
- и за свои разумные основания, если хочет оставаться существом
нравственным.
- Тогда изволь пойти немного дальше и признать, что иногда человек даже
и осознать случившегося не в состоянии. Просто ничего не идет на ум. Тебя не
устраивает, что я в полной мере готов принять на себя ответственность, и,
когда я отказываюсь от всякой ответственности, тебя это тоже не устраивает.
Но в данном конкретном случае я не вижу, что у нас посередке.
Я прикурил сигарету. Я нервничал, я был одновременно счастлив и
несчастлив, оттого что, несмотря на нервозность, чувствовал себя отменно,
мыслил ясно, и мне нравилась моя способность последовательно выдерживать
роль, которая, меня вдруг осенило, была, конечно, дерьмовата на вкус и на
ощупь, но, скорее всего, неизбежна. Так и есть, я знал, что это
всего-навсего роль, но не был уверен, что, вывернись я сейчас наизнанку, это
тоже не будет, в свою очередь, роль, а никакой другой приемлемой роли я для
себя не видел. И если, что само по себе весьма вероятно, большего сделать
никто не может - уж я во всяком случае, - почему бы тогда и не означить
данное положение вещей термином искренность.
- Все это к делу не относится, - сказал Джо. - Меня не интересует, как
ты оцениваешь меру своей ответственности. Я хочу знать, что случилось, и уж
тогда я сам позабочусь, как распределить ответственность, примешь ты ее или
нет. Когда тебе пришла на ум идея, что ты, пожалуй, смог бы уложить Ренни в
койку?
- Не знаю. Может, когда мы уже очутились в постели, может, сразу, как
только я вас увидел, а может, где-то в промежутке. Я вообще об этом не
задумывался.
- Что она такого сделала или сказала, что идея возникла?
- Я вовсе не уверен, что идея вообще была. В тот день, когда ты уехал,
я же был у вас, с обеда и до самого вечера, и всякое сказанное -или не
сказанное -ею слово мог интерпретировать как знак готовности лечь со мной в
постель или, наоборот, как отсутствие знака. А я, сдается мне, вообще в тот
день ничего интерпретировать не собирался.
- О чем вы говорили?
- Господи, да я же никогда не помню разговоров! Разве Ренни тебе не
рассказывала?
- Конечно, рассказывала. Ты правда не помнишь или опять играешь под
дурачка?
- Я правда не помню.
- Ну и какого же черта мне теперь делать? - Джо дошел до крика. - Ты
клянешься, что у тебя не было никаких осознанных мотивов. А неосознанных ты,
соответственно, не осознаешь. Рационально оценивать случившееся ты не
хочешь. Действия Ренни ты никак сознательно не интерпретировал. И разговоров
ты тоже не помнишь. Мне что, согласиться с Ренни и признать, что ты попросту
не существуешь? А что еще делает человека человеком, за вычетом всех этих
вещей?
Я пожал плечами.
- Я мог бы кое-что добавить к этому списку.
- Не утруждай себя. Разве ты не понимаешь, Хорнер: если ты сможешь меня
убедить, что Ренни действовала в основном по твоей указке, ничего хорошего в
этом не будет, потому что она вроде как не должна легко идти на поводу. А
если ты докажешь мне, что никак или почти никак не влиял на ее поступки, тут
опять же не будет ничего хорошего, потому что это не совпадает с образом
нашей Ренни. Так что я вовсе не пытаюсь решить проблему, просто сняв с себя
всякую ответственность. Проблема в том, что я не знаю и не могу знать точно,
какую проблему должен решать, пока не разобрался, что случилось и почему оно
случилось именно так, а не иначе - в каждой мелочи.
И тут я почувствовал себя достаточно сильным, чтобы сказать:
- Мне кажется, у тебя изрядно бы поубавилось проблем, имей ты хоть
чуточку уважения к ответу: "Я не знаю". Такой ответ может быть чертовски
честным, Джо. Когда близкий человек ни с того ни с сего вдруг делает тебе
больно и ты спрашиваешь: "Скажи мне, бога ради, зачем ты это сделал?" - а он
отвечает: "Я не знаю", - такой ответ, по-моему, заслуживает уважения. А если
это говорит тебе человек, которого ты любишь и которому веришь, и если он
искренне раскаивается в том, что сделал, тогда, я думаю, на этом и вовсе
можно порешить.
- Но если человек тебе такое сказал, - ответил мне Джо, - если он
вынужден был такое сказать, как ты можешь после этого судить, оправданы ли
та любовь и то доверие, благодаря которым, по твоим словам, на том и можно
порешить?
И в самом деле - как? Я мог бы ответить ему, что представить, как я бы
дошел до такого вопроса, я просто не в состоянии, зато вполне способен
представить себе в этой ситуации человека по имени Джо Морган.
- Нет, Джейк, так дело не пойдет, - сказал Джо и как-то вдруг
засобирался. - Если это и есть твой ответ, не знаю, как смогу с тобой дальше
общаться, а если это еще и ответ Ренни, не знаю, как я смогу дальше общаться
и с Ренни тоже. Такой ответ просто не вписывается в космос Джо Моргана.
Может быть, я в неправильном космосе, но только в нем я вижу возможность
наладить по-настоящему серьезные отношения. А еще тебе, наверное, следует
знать, что Ренни едва ли не во всем винит только тебя.
Не могу сказать, что это меня совсем не удивило, но я только наморщил
лоб и сделал уголком рта что-то вроде быстрого звука "ц".
- Не вижу, почему бы тебе ей не поверить, - отчеканил я.
- А ты считаешь, что на нее это очень похоже, не так ли? Женщины, они
вроде как и должны таким образом поступать, а?
- У меня нет определенного мнения по этому поводу, - сказал я. - Или
нет, я скорее придерживаюсь обоих мнений сразу.
После этого моего заявления Джо дернулся, сжал кулаки и вышел вон.
Я мог бы сказать, что этот разговор меня разбередил, но точнее было бы,
наверное, другое слово: он оставил меня в состоянии крайнего возбуждения, и
мандраж мой был от возбужденности, а не от чувства вины, тот самый мандраж,
который остается обыкновенно после долгих и сложных споров, - он не то чтобы
приятен, но и неприятным его не назовешь, он бодрит, он освежает голову, он
возникает после всякой дуэли двух разных артикуляций, двух способов выражать
себя, где дуэлянты ставят на кон базисные ценности и где игра - даже если
это всего лишь игра - всегда идет всерьез.
Артикуляция! Ты, с точки зрения Джо, была бы моим абсолютом, если бы я
вообще мог таковой иметь. Как бы то ни было, только в отношении тебя я
чувствовал порою, и не раз, то, что полагается, наверное, испытывать по
отношению к абсолютам. Претворять пережитое в речь - то бишь
классифицировать, подводить под категории, под концепции, под грамматику,
под синтаксис - всегда и всюду означает предавать пережитое,
фальсифицировать его; но только с таким вот преданным и оболганным опытом и
можно иметь дело, а только имея с ним дело, чувствуешь себя человеком,
который жив и шевелится. Вот потому-то, когда мне вообще случалось об этом
думать, я отзывался на прециозный этот обман, на это ловкое, искусное
мифотворчество с тем отчаянным весельем сердца, с каким работает любой
художник. Когда мои мифорежущие бритвы бывали остро отточены, какая же
славная была игра - сечь направо и налево, рубить реальность в капусту. Во
всех прочих смыслах я в гробу ее видал, эту самую артикуляцию.
Глава девятая
Во что, среди прочего, я не счел нужным посвящать
Джо Моргана
Во что, среди прочего, я не счел нужным посвящать Джо Моргана
(поскольку это означало бы, что я и дальше намерен сам себе рыть яму): мне
по временам не составляло труда придерживаться, с великолепно
сбалансированным равнодушием, противоположных, или по меньшей мере
противостоящих точек зрения на один и тот же факт. Если принять во внимание
общую мою психическую ригидность, это у меня получалось, пожалуй, даже
слишком легко. Так, мне казалось, что Доктор - шизик, но и умница тоже; что
Джо блестящ и что он нелеп; что Ренни разом сильная и слабая; и что Джейкоб
Хорнер - сова, павлин, хамелеон, осел и попугай, сбежавший из средневекового
бестиария, - великан и в то же время карлик, полнота и вакуум, и восхищения
достоин, и презрения. Если бы я попытался втолковать все это Джо, он бы тут
же занес полученные данные в разряд доказательств того, что я попросту не
существую: мне же казалось, что из данного обстоятельства с одинаковым
успехом можно сделать как этот, так и прямо противоположный вывод. Я
пускаюсь в объяснения с одной-единственной целью: сделать предельно ясным
смысл слов, когда я говорю, что разом был шокирован и ни капли не был
удивлен, что мне было противно и приятно, что ощутил я и возбуждение, и в то
же время скуку, когда, на следующий вечер после описанного выше разговора,
ко мне на квартиру явилась Ренни. Лекции в тот день я отчитал на славу,
ловко жонглировал герундиями, частицами и инфинитивами, и собственное
красноречие снабдило меня впрок полярными чувствами вины и полной при том
беспечности в отношении дела Морганов.
- Мать моя женщина! - сказал я, когда ее увидел. - Давай, давай заходи!
Тебя что, уже успели отлучить от церкви?
- Я сюда ехать не хотела, - коротко сказала Ренни. - Я вообще не хотела
тебя больше видеть, Джейк.
- Вот оно как. Но люди-то, они ведь делают только то, что желают
сделать.
- Джейк, это Джо меня заставил. Он мне сказал, чтобы я шла к тебе.
Здесь, по сценарию, должна была взорваться бомба, но у меня в тот день
настроение было не взрывоопасное.
- И за каким, прости за любопытство, чертом?
Ренни отыграла дебют недрогнувшей рукой, мрачновато и твердо, но вот
теперь она запнулась и не смогла или не захотела ответить на мой вопрос.
- Он выгнал тебя из дому?
- Нет. Ты что, не понимаешь, зачем он меня сюда прислал? Пожалуйста, не
заставляй меня объяснять! - На грани слез.
- Если честно, понятия не имею, Ренни. Мы должны переиграть сцену
преступления на более внятный для анализа манер, так, что ли?
Что ж, на этом ее самоконтроль вышел весь; и она, понятное дело,
принялась мотать головой. И так уж вышло, что Ренни показалась мне
невероятно привлекательной. Просто до ужаса. Она явно многое пережила,
перестрадала за последние несколько дней, и, как в случае с усталостью и
силой, это придавало ей невыразимое очарование, свойственное порой глубоко
страдающим женщинам. Во мне шевельнулось нежное, на любовь похожее чувство.
- Это все такой кошмар, я просто места себе не нахожу, - сказал я и
положил ей руку на плечо. - Ты и представить себе не можешь, как я переживаю
за Джо, и за тебя еще того сильней. Но по-моему, он пытается из всего из
этого устроить какой-то балаган, тебе не кажется? Большей нелепости, чем
прислать тебя сюда, и выдумать не выдумаешь. Это что, такой вид наказания?
- Никакой нелепости тут нет, это ты их всюду ищешь, - сказала Ренни со
слезами в голосе, но очень убежденно. - Конечно, для тебя по-другому и быть
не может, ты же никогда не принимал Джо всерьез.
- Да в чем дело-то, скажи ты мне, ради бога!
- Я не хотела тебя больше видеть, Джейк. И сказала об этом Джо. Он
пересказал мне все, что ты ему тут наговорил вчера вечером, и сперва мне
показалось, что ты все врал. Ты ведь, наверное, догадываешься, как я тебя
ненавидела все это время, начиная с того момента, как ты ушел от меня утром;
когда я рассказывала об этом Джо, я ничего не упустила - ни единой детали, -
но только я во всем винила тебя.
- Ну и ладно. У меня все равно нет на этот счет своей точки зрения.
- Но я не могу тебя больше винить, - продолжила Ренни. - Это слишком
просто и ничего не решает. У меня, должно быть, тоже нет своей точки зрения
- и У Джо.
- Да иди ты!
- Он просто подавлен, совершенно подавлен. И я тоже. Но он не
собирается уходить от решения проблемы или, скажем, принимать абы какое
решение, чтобы залатать пробоину. Ты не представляешь, он как одержимый! Мне
иногда казалось, что мы за эту неделю оба сойдем с ума. Просто пытка
какая-то! Но Джо скорее даст разрезать себя на кусочки, а проблему подменять
не станет. Поэтому я здесь.
- Почему?
Она повесила голову.
- Я сказала ему, что не смогу тебя больше видеть, неважно, виновен ты
или нет. Он рассердился, сказал, что это мелодрама, что я ухожу от
ответственности. Мне даже показалось, что он опять меня ударит! Но он,
наоборот, успокоился - он даже занялся со мной любовью - и объяснил мне,
что, если мы вообще собираемся из этой передряги выпутываться, надо быть
предельно осторожными и не позволять себе выдумывать какие-то версии,
которые помешают нам смотреть фактам в лицо. Самое лучшее, что мы можем
сделать, это брать и брать факты приступом, чем чаще, тем лучше, и плевать
на синяки и шишки. Он сказал, что на данный момент мы потерпели поражение, и
единственный шанс хоть что-то спасти, это ни на минуту не оставлять
проблему. Я сказала ему: еще несколько дней такой жизни, и я умру, а он
говорит: я, может быть, тоже, но другого пути нет. Ты, наверное, и это
находишь нелепым, ведь правда?
- Точка зрения отсутствует, - сказал я, имея в виду множественность
точек зрения.
- Чего сейчас никак нельзя делать, считает он, так это терять тебя из
виду или дать тебе потерять из виду нас. Поэтому он меня сюда и привез.
Отказ видеться с тобой - уход от темы.
- Что ж, я чертовски рад тебя видеть, но, должен сказать, я всей душой
за то, чтобы вообще не затрагивать тем, которые, с одной стороны, причиняют
боль, а с другой - рождают вопросы без ответов. А ты - нет?
Она - да, вся как есть, это было видно невооруженным глазом.
- Нет, - решительно сказала она. - Я целиком согласна с Джо.
- Ну, чем тогда займемся? поговорим о философии? Голова из стороны в
сторону.
- Джейк, Христа ради, скажи мне честно, что ты думаешь о Джо.
- Я честно придерживаюсь целого ряда мнений, - улыбнулся я.
- Каких, например?
- Ну, во-первых - не по силе ощущения, - он само благородство. Ренни
разом засмеялась и заплакала.
- Он благороден, смел, силен, больше, чем кто бы то ни было, кого я
знаю. А его несчастья - это несчастья рассудка, интеллекта и
цивилизованности, потому что он квинтэссенция всех этих вещей. И во всех
Соединенных Штатах равного ему не найти. Я серьезно.
Ренни настолько растаяла, что, будь у меня такое желание, я мог бы
обнять ее сейчас без малейшего с ее стороны протеста.
- Во-вторых, - сказал я, - он нелеп просто донельзя. Ничтожество.
Клоун, софист и невежа. Самонадеянный, мелочный, нетерпимый, не без
жестокости и даже, прости, не без глупости. Он пользуется логикой и детской
этой игрой в честно-благородно и как дубинкой, и как щитом одновременно. А
можно смотреть на него просто как на помешанного, на маньяка, который вбил
себе в голову не первой свежести сказку насчет интеллекта, каковой в
состоянии решить все проблемы.
- Но ты же прекрасно знаешь, что он мог бы тебе на это ответить!
- Конечно, он может отстаивать свои позиции и свой метод, только вот
разрешить с его помощью и ко всеобщей радости данную конкретную проблему не
в состоянии. Но все эти картинки существовать могут только вместе, потому
что они - крайности. И последняя из моих точек зрения, которой я
придерживаюсь ничуть не в ущерб двум первым: он и из того и из другого
теста, всего понемногу, а по большей части он просто обычный такой, ничем не
примечательный сукин сын, и место ему скорее не в трагедии, а в фарсе, и там
он более забавен, нежели жалок. Этакий слегка отдающий гротеском персонаж,
не слишком щедро наделенный очарованием или даже просто привлекательностью.
Дурковат и ужасно наивен. Таков наш Джозеф во всей красе и славе. Не тот
человек, которого стоило бы принимать всерьез по той простой причине, что
даже и позицию свою он представляет отнюдь не блестяще и не слишком
последовательно. Хочу только добавить, что все это я вполне отношу и к
собственной персоне, и много чего еще к ней отношу сверх сказанного.
- Джейк, ты же знаешь, он мог бы ответить на все твои обвинения.
- Не сомневаюсь. Но красота конструкции в том, что, мог бы или не мог,
не играет роли. Это ведь не обвинения, Ренни, - точки зрения. И самое
главное, не вздумай возводить на меня напраслину: мне ведь нравится Джо,
честное слово.
- Ты так свысока о нем говоришь. Я рассмеялся.
- Еще одно из моих мнений: я по большинству параметров куда ниже Джо,
но при этом, по большинству же параметров, много выше. А теперь скажи мне
прямо: что было у Джо на уме, когда он отправлял тебя ко мне?
- Нам пришлось признать, что, хотя именно ты все и закрутил, я могла бы
не позволить тебе влиять на меня, если бы сама не хотела оказаться под твоим
влиянием. Ты воспользовался моей слабостью, такой уж был момент, но ведь ты
же меня не насиловал. Я не могу отрицать правоту Джо, когда он говорит: если
ты оказалась с ним в конце концов в постели, значит, по большому счету, ты
этого хотела, и не важно, что сейчас тебя воротит от одной даже мысли... Он
спросил, как бы я отреагировала три недели назад, если бы он тогда предложил
мне с тобой переспать, и мне пришлось сказать: "Я не знаю". Тогда он
спросил, а как бы я отреагировала на то же предложение сейчас, и я сказала
ему, что меня это пугает и сказал, что подобных реакций нам следует
опасаться, потому что они замутняют виденье проблемы. Мы должны быть
максимально честными по отношению к тем вещам, в которые верим, и не
смешивать их с тем, во что. как нам кажется, сейчас надежней или безопасней
верить, и действовать мы должны исключительно в соответствии с истинными
нашими постулатами, чтобы всегда знать, на чем мы стоим. И скорее всего -
Джо так сказал, - я верю, что спать с другими мужчинами, или по крайней мере
с тобой, правильно, хочу я это признавать или не хочу, раз уж я все равно
так сделала.
- Матерь божья!
- Джейк... он послал меня сюда сделать это еще раз.
- Но ведь ты же с ним не согласна, правда?
Конечно, она была не согласна, как и с необходимостью ни в коем случае
не уходить от темы, но уже заставила себя согласиться с ним в этом, а
значит, и во всем остальном. Она помолчала чуть-чуть, потом ответила:
- Мне это совсем не нравится, Джейк! Во мне просто все
переворачивается, как подумаю... Но это как с моим отношением к тебе. Никто
не должен мне указывать. Джейк, я совсем потерялась! Я не такая сильная, как
Джо, и даже не такая, как ты. Я не настолько сильная, чтобы со всем этим
сладить!
Такие дела. Мне пришло на ум, что выбранная Джо позиция, хотя она и
строилась против всякой логики (единственная измена Ренни, ясное дело,
отнюдь не обязательно означала принципиальную приемлемость для нее секса на
стороне, будь то в принципе или в моем конкретном исполнении; в лучшем
случае отсюда можно было сделать вывод, что ей захотелось этого по крайней
мере один раз), давала мне шанс достать Ренни до самого донышка - при
желании. Было большое такое искушение закруглить разговор и сказать: "Ну что
ж, голубушка, вот тебе койка"; но я в тот день не был настроен мучить женщин
вообще и Ренни в частности.
- Так ты хочешь спать со мной или не хочешь? - спросил я.
- Нет! Чего я точно не хочу, так это еще раз оказаться с тобой в
постели!
- Джо просто чокнулся. Послушай, а он у нас часом не извращенец?
- Валяй, выдумывай. И не нужно будет напрягаться, чтобы его понять.
- Нет, мне положительно нравится твоя логика, - рассмеялся я. - Кто бы
и что бы про него ни сказал, она все сведет на нет. Вот это самое и еще та
твоя идея, мол, он настолько силен, что может себе позволить быть даже
карикатурой на самого себя, - с такими оборонительными сооружениями ни до
кого не доберешься.
- Но в его случае и то и другое верно, - очень настойчиво.
- Во сколько он за тобой заедет?
- Мы решили, что после ты сам отвезешь меня домой, - бойко сказала
Ренни.
- После того как мы оба кончим?
- Перестань, пожалуйста!
- Ну что, тогда поехали? В смысле, домой? Она посмотрела на меня в
полной растерянности.
- Он же не будет тебе всякий раз учинять допрос с медосмотром, или как?
- ухмыльнулся я. - Да и проверить ничего не сможет. Все, что тебе нужно
сделать, это поклясться скаутской присягой, что мы честно исполнили свой
долг.
Вот здесь-то она впервые по-настоящему разглядела дилемму, перед
которой оказалась: или ей придется лечь со мной в постель, чего ей не
хотелось, или соврать Джо, чего ей также совсем не хотелось; третья
альтернатива - утвердить свою собственную позицию, просто-напросто
отказавшись следовать в русле его большой политики, - была ей, очевидно, не
по силам.
- Господи! А что бы ты сделал на моем месте, Джейк?
- Послал бы его к чертовой матери! - бодро сказал я. - Во-первых, я бы
сюда не поехал. Но раз уж я здесь оказался, я бы на твоем месте, ни секунды
не поколебавшись, наврал бы ему с три короба. И побольше кровавых деталей.
Скажи, что мы пять раз душили друг друга в объятиях и еще два раза совершили
грех содомский. Он сам напросился. Голову даю на отсечение, что больше он
тебя ко мне не пошлет, если ты, конечно, распишешь ему небо звездами. Это же
старый фокус - избавиться от дурного закона, доведя его до абсурда.
Ренни куснула костяшку кулака и коротко мотнула головой.
- Я не смогу ему солгать. И лечь с тобой в постель - тоже не смогу.
- Тогда пошли его к черту.
- Ты просто не понимаешь, как это все на него повлияло, Джейк. Он не
сумасшедший; я даже и невротиком его назвать не могу. Мне кажется, он думает
сейчас более ясно и напряженно, чем когда-либо. Но для него это вопрос жизни
и смерти. Для нас обоих. Это наш самый серьезный кризис.
- Что он сделает, если ты скажешь, что не можешь с ним согласиться в
одном-единственном данном конкретном случае?
- Что угодно. Он может просто встать и уйти - навсегда, а может
застрелиться или перестрелять нас всех. Я даже могу себе представить, как он
везет меня обратно к тебе, сразу же, и сам приходит вместе со мной, чтобы
убедиться...
- Чтобы убедиться, что ты проделаешь все то, что должна хотеть
проделать? Ренни, это же смешно!
- Он подумает, что я окончательно его предала. Сдалась и опустила руки.
- Господи ты боже мой, ну пойдем тогда в постель. Если уж ты не можешь
притвориться, что принимаешь его всерьез, давай и в самом деле примем его
всерьез. Я тебе гарантирую, что больше он тебя сюда посылать не станет. - Я
встал.
- Давай-ка, милая моя: ты сможешь пересказать ему все то, что я
нарисовал тебе раньше, и говорить будешь чистую правду. Закатим старине Джо
урок с наглядной демонстрацией материала.
- Да как ты и думать-то об этом можешь? - закричала Ренни.
Честно говоря, чувства у меня - впрочем, как обычно - были самые
разноречивые. Ренни переживала классический конфликт между тем, чего тебе
хочется, и тем, что ты считаешь должным, - вернее, между нежеланием
дальнейших супружеских измен и нежеланием врать Джо Моргану; в моем же
конфликте оба варианта, во-первых, были для меня вполне приемлемы, а
во-вторых, мне разом хотелось и того и другого. Я был бы рад навсегда
отделаться от всякого дальнейшего участия в этой истории, разрушившей
нестандартные отношения между Морганами (каковыми отношениями, кстати
говоря, я был готов восхищаться, но примерить их всерьез на себя, при
моей-то смене настроений - нет уж, увольте), и в то же время в данном случае
я был готов помочь Джо: потому, что обещал свою помощь, а также потому, что
одна добрая доза этого лекарства должна была заставить его выписать другой
рецепт. Кроме того, хотя по временам я ничего не имею против толики садизма
в сексе, у меня был не тот настрой, чтобы устраивать Ренни пытку, а постель
для нее была бы сейчас пыткой; но при этом, как я и сказал уже раньше, меня
к ней тянуло, и тянуло всерьез. Чувство вины - так уж вышло, хотя в его
уместности я до сих пор ничуть не сомневался - куда-то подевалось в
суматохе, вызванной мелодраматическим жестом Джо. Я был слишком удивлен и
заинтригован развитием событий, чтобы вспоминать лишний раз о своей
виновности.
- Я не стану занимать позиций, - твердо сказал я. - Я тоже ухожу от
темы, но только через задницу. Что бы ты ни сделала, я - за.
- Я не могу в постель! - взвыла Ренни. - Тогда поехали домой.
- Я не могу\ Пожалуйста, ну пожалуйста, Джейк, спусти меня с лестницы
или изнасилуй! Я ничего не могу сделать сама!
- А я не собираюсь принимать за тебя решения, - сказал я. И это тоже,
наверное, был своего рода садизм, зато все по-честному; я и в самом деле не
смог бы от всей души сделать ни того, ни другого, а вполдуши лучше сидеть
тихо, нежели делать драматические жесты. Ренни, скорчившись на стуле,
заливалась слезами полных две минуты; ей было по-настоящему плохо.
Твою мать, а сколько всяких иных путей можно было придумать. Очень
может быть, подумал я, что в конечном счете Морганы погибнут просто от
недостатка воображения. Я глянул на Лаокоона: гримаса была отстраненной и
безо всяких намеков.
Глава десятая
Сентябрьское самоедство Ренни зрелище собой являло не самое приятное
Сентябрьское самоедство Ренни зрелище собой являло не самое приятное -
по большей части, ибо хоть она и говорила, что, мол, личность не является
ценностью в силу одной только своей уникальности, но я-то чаще всего не
получаю удовольствия, усугубляя несчастья ближних, в особенности когда они
на самом деле ближние. Гуманизмом здесь и не пахнет: на человечество как
общность мне в высшем смысле наплевать, и душевное состояние отдельных
знакомых индивидов, ну, скажем, Пегги Ранкин, также нимало меня не волнует.
Это просто описание моих реакций - выстраивать аргументацию в защиту данного
положения я бы никак не взялся.
Беда, наверное, в том, что, чем больше мы знаем о конкретном человеке,
тем труднее становится приписать ему тот или иной характер, который позволил
бы в пиковых ситуациях эффективно с ним взаимодействовать. Короче говоря,
практиковать Мифотерапию становится все труднее, поскольку закрывать глаза
на явную неадекватность предписанных ролей уже не получается. Экзистенция не
просто предшествует эссенции: в случае с человеческими существами она скорее
бросает эссенции вызов. И едва ты узнаешь человека настолько близко, что
можешь составлять о нем противоречивые суждения, Мифотерапия приказывает
долго жить и воскресает ненадолго, лишь когда ты не совсем в себе, забыл с
утра проснуться.
Бывало и такое, но редко. Заключительная часть описанного выше вечера
складывалась следующим образом: когда я наконец отнес Ренни в постель
(подивившись, какая она все-таки тяжелая), мне это удалось по той простой
причине, что, к худу или к добру, острота и ясность чувств сильно померкли,
и оттого я смог драматизировать ситуацию как эпизод в романтической мистерии
смыслов. Джо был Разум, или Бытие (в качестве сценической площадки я
использовал космос Ренни); я был Иррациональное, или Не-Бытие; и мы
сражались не на жизнь, а насмерть за обладание Ренни, как Бог и Сатана за
душу Человека. Это чистой воды онтологическое манихейство не выдержало бы,
конечно, никакой серьезной критики, зато обладало тремя достоинствами: можно
было не наделять Ренни специфической, ей одной - а не всякой Душе
Человеческой - присущей эссенцией; можно было попирать законы брака с
поистине мефистофельским наслаждением; и, наконец, можно было не
задумываться о мотивах, поскольку я осуществлял, так сказать, суть сути,
эссенцию эссенции. Не станете же вы требовать, чтобы Сатана анализировал
свои поступки?
Что же касается Ренни, она к тому времени была едва ли не в параличе и,
кажется, с некоторым даже облегчением позволила мне навязать ей роль
Человечества; какая там разыгрывалась драмау нее в душе, я понятия не имею.
После я отвез ее домой.
- Не зайдешь на минутку? - деревянным голосом спросила она.
Но мое желание играть в мистерию ушло за сексуальным пылом вслед, и я
был холоден как овощ.
- Да нет. Как-нибудь в другой раз.
А в общем, я испытывал к Морганам некое расплывчатое чувство жалости,
особенно к Ренни. Джо в конечном счете весьма последовательно отстаивал
собственную позицию, а это всегда как-то успокаивает, даже если данная
позиция не ведет ни к чему иному кроме проигрыша, кроме беды, как в случае с
игроком в бридж, когда он блестяще разыгрывает безнадежную партию, или в
случае с Отелло, любовь которого лишена мудрости, но все же это любовь, и
какая! Но у Ренни-то вообще не было больше никакой позиции, чтобы,
отталкиваясь от нее, она могла вести себя последовательно или
непоследовательно, а по складу своему, в отличие от меня, в твердой точке
опоры она нуждалась для элементарного самосохранения.
Она приходила ко мне три раза в сентябре и один раз в октябре. Первый
визит я уже описал. Второй, на следующей неделе, в среду, был совершенно в
ином роде: Ренни казалась разгоряченной, сильной, не без толики радостного
этакого куража. Мы сразу же, с юным пылом, бухнулись в постель - и она до
того распоясалась, что принялась надо мной подтрунивать, мол, почему это муж
у нее энергичней в сексе, чем любовник, - а потом выставила принесенную с
собой кварту калифорнийского мускателя и оживленнейшим образом
монологизировала целый час или около того.
- Бог ты мой, какая я все это время была дура! - смеялась она. — Тоже,
развесила сопли, ну прямо как школьница!
- В смысле?
- И с чего это я вообще всю эту бодягу приняла близко к сердцу? Знаешь,
что со мной случилось прошлой ночью?
-Нет.
- Я подскочила в три часа утра - сна ни в одном глазу, у меня так
каждую ночь, с тех пор как все тут у нас закрутилось. Обычно меня сразу
начинает трясти, и я либо сижу до утра в поту и в корчах, или бужу Джо. и мы
с ним начинаем по сотому разу перебирать все заново. Ну вот, прошлой ночью я
проснулась как обычно, луна сияет, Джо спит - он прямо как подросток, когда
спит, - и, черт его знает почему, пока я на него смотрела, он начал во сне
ковырять пальцем в носу! - Она хихикнула, а потом рыгнула, нечаянно и тихо,
от вина. - Извини, пожалуйста.
- Ничего страшного.
- Ну, и я вспомнила про ту ночь, когда мы подглядывали за ним в окошко
гостиной, только тут меня это никак не задело, а, наоборот, показалось
смешным, ну прямо до чертиков! Вся эта чертова кутерьма показалась мне
смешной до чертиков - и то, как мы ее воспринимаем. Джо показался мне
недорослем, который пытается из ничего раздуть трагедию, а ты, ты - просто
полным неудачником. Ты сердишься? - Она рассмеялась.
- Нет, конечно.
- А я сама - сопливая девчонка, которая вечно хнычет и позволяет двум
придуркам издеваться над собой из-за какой-то чертовой ерунды. У меня
возникает похожее чувство, когда я позволяю детям низвести себя до их
уровня. Часто бывает: они весь день дерутся и кричат, а я настолько от них
устаю, что под конец сама начинаю кричать и плакать, а потом всегда чувствую
себя ужасно глупо, и даже становится стыдно - слегка, как только взрослые
люди могут устраивать из-за эдакой малости такой вот балаган? Тем более если
у них у самих семья, дети?
- Бедный маленький коитус, - улыбнулся я. Если честно, хорошее
настроение Ренни рождало во мне чувства совершенно противоположного порядка:
чем счастливее она выглядела, тем больше я мрачнел, и чем явственней она
склонялась к легкому, едва ли не легкомысленному восприятию ситуации, тем
черней сгущались тучи на личном моем горизонте.
- Это же нонсенс - принимать всерьез такую мелочь! О ней и
задумываться-то не стоит, не то что затевать развод! Да я могу переспать
хоть с сотней разных мужиков и не стану при этом относиться к Джо ни на
каплю иначе!
- Оно конечно, - я сварливо перебил ее гимн свободе, - ничто не
серьезно, не важно само по себе, но становится серьезным, если ты сам готов
принять его всерьез. И я не вижу особого повода смеяться над чужой
серьезностью.
- Да перестань ты, в конце-то концов! - воскликнула Ренни. - Ты прямо
как Джо, ничуть не лучше. По-моему, все наши беды оттого, что мы слишком
много думаем и слишком много говорим. Говорим, говорим, а получается в
результате полная чушь, которая тут же исчезла бы, если бы все попросту
заткнулись. - Она опрокинула очередной стакан - уже четвертый или пятый по
счету, тогда как я все еще нянчил свой первый. - Знаешь, что я думаю? Я
думаю, ничего подобного в жизни бы не случилось, не будь у нас такого
количества свободного времени. Правда-правда. Ты вот клянешься и божишься,
что понятия не имеешь, как во все это влез, а я вот думаю, ты во все это
влез просто от скуки.
- Да брось ты.
- А что, амбиций у тебя никаких, ты не слишком занят, красавцем тебя
тоже не назовешь, живешь только для себя. Мне кажется, ты целыми днями
сидишь вот так, качаешься в своем этом кресле, подремываешь и придумываешь
всякие пакости исключительно потому, что тебе скучно. Мне кажется, ключик-то
к тебе элементарный: тебе просто-напросто скучно.
Я не просто то или се, Ренни, - вяло отозвался я. - Мне, может быть,
среди прочего и скучно тоже, но мне никогда не бывает просто скучно. -
Ренни, ясное дело, пыталась учинить сеанс любительской Мифотерапии: всякий,
кто начинает говорить о людях с точки зрения подбора ключиков, занимается
откровенным мифотворчеством, поскольку таинство души человеческой через
ключики не объяснить. Но я был слишком мрачен, чтобы расщедриться по поводу
ее сюжетослагательских дерзновений на что-нибудь кроме самых поверхностных
замечаний.
- А мне кажется, тебе просто скучно; и мне плевать, что ты по этому
поводу думаешь. Мне вообще больше нет дела до того, что вы оба думаете обо
всем об этом или там обо мне: я вас больше всерьез принимать не намерена. Я
даже и думать об этом перестала.
- Весьма неглупо с твоей стороны.
- Что, задело? - рассмеялась она. - Правда ведь, всякий интерес
пропадает, если мне больше не будет больно? Ну и черт с тобой! Мне больше не
будет больно. Что это ты такой надутый, а? Можно подумать, ты в штанишки
наделал или еще чего хуже. - Ей самой стало смешно, и она пьяненько
хихикнула. - У Джо сегодня утром вид был точь-в-точь такой же - насупился,
что твой пророк библейский. Я испортила вам игру, вот вы теперь и дуетесь.
Да перестань ты строить козью морду, и давай мы с тобой напьемся, а нет, так
отвези меня домой.
Я докончил стакан и налил себе еще.
- Ты, надеюсь, понимаешь, что я не поверил ни единому твоему слову.
Смело, конечно, но не убеждает.
- У тебя просто духу не хватит поверить, - съехидничала Ренни.
- И у меня не хватит, и у тебя не хватит, даже под прицелом.
- Давай мели, - заявила Ренни. - А мне плевать.
- А еще я не думаю, что Джо хоть что-нибудь знает.
- И плевать.
- Он ведь не станет сидеть с мрачным видом. Он хлопнет дверью, и все
дела.
- Это тебе так кажется. Мы слишком тесно связаны. Я вообще в толк не
возьму, и чего я, собственно, паниковала: да разве такая вот малость может
нам с Джо помешать? Для этого нужен кто-нибудь посильнее, чем ты, Джейк. Ты
же ничего про нас, про Джо и про меня, не знаешь. Ничегошеньки.
- Я уже говорил тебе в прошлый раз, чтобы ты послала его к черту.
- Я еще, может, вас обоих пошлю к черту.
- Замечательно, девочка моя, но когда будешь приводить приговор в
исполнение, не забудь про его коронный хук левой.
Эта моя последняя фраза протрезвила ее стакана на три, не меньше.
- Не думаю, что Джо еще когда-нибудь меня ударит, - серьезно сказала
она.
- Тогда скачи скорей домой, пока ты под мухой, щелкни его по носу и
скажи, что не станешь больше принимать всерьез всякую чушь вроде вашей с ним
половой жизни, - предложил я. - Скажи ему, что все проблемы оттого, что он
слишком много думает.
- Джейк, он больше не станет меня бить. Никогда.
- Он свернет тебе к чертовой матери челюсть. Только скажи ему, что он
ведет себя как школьник! Он дух из тебя вышибет, и ты это прекрасно знаешь.
Ну, давай, я составлю тебе компанию. Если ты права, ка-ак мы все начнем тут
хохотать, и фыркать, и утирать друг другу сопли. А потом соединим по-братски
руки, и все наши беды прикажут долго жить.
Ренни окончательно протрезвела.
- Я тебя ненавижу, - сказала она. - Ты ведь даже на минуту не дашь мне
побыть хоть вполовину, хоть чуточку такой счастливой, как раньше. Даже и
притвориться счастливой я не имею права.
И (mirabile dictu Странно сказать (лат.).) едва она помрачнела, как я
был исцелен - ее былая легкость перешла ко мне, и я налил себе еще стакан
мускателя.
- Вот теперь ты доволен, да? - почти навзрыд.
- Н-да, хорошо быть извращенцем. Мне правда очень жаль, Ренни.
- Ты правда счастлив как задница! - сказала она, мотая головой из
стороны в сторону.
Но такие случайные приступы бодрости у Ренни и такая ненужная
жестокость с моей стороны бывали нечасто. Как второй ее визит не был похож
на первый, так и третий (и последний в сентябре) ничего общего не имел со
вторым. К этому времени я уже достаточно увлекся образовательным процессом,
и причину моих настроений все чаще и чаще следовало искать в аудитории. В
тот день, в последнюю пятницу сентября, я был проницателен, изобретателен,
остер как бритва просто потому, что с утра у меня была грамматика и объяснял
я правила управления падежными формами местоимений: редкостное чувство
благоденствия и ясности, если и не прямо-таки просветления, приходит к
человеку, когда он может не только сказать вслух, но и понять от и до, что
местоименное дополнение ставится при пер...
