Джон Барт. Конец пути
страница №7
...еходном глаголе в родительном падежепри отрицании или при указании на часть предмета, во всех же иных случаях
правомерен исключительно винительный падеж. Я поделился данным наблюдением с
полной аудиторией юных ученых и торжественно подвел черту.
- "Я могу принять решение, а могу и не принимать никаких решений"!
Вопросы есть?
- Эй, послушайте, - раздался вдруг голос нарушителя спокойствия - в
заднем ряду, где же еще, тот самый стервец, которого я уже пообещал себе
непременно завалить за наглость на первом же зачете, - а что появилось
раньше - язык или учебник по грамматике?
- Что вам угодно, Блейксли? - спросил я, отказываясь принять участие в
игре по его правилам.
- Ну. у меня такое ощущение, что люди научились говорить куда раньше,
чем принялись писать учебники, а задача учебников - объяснить, каким таким
образом разговаривают люди. Вот, например, если моему соседу по комнате
звонит по телефону приятель, я его потом спрошу: "Чего он хочет?" И любой
здесь в аудитории спросит точно так же: "Чего он хочет?" Я готов поспорить,
что девяносто процентов населения вообще в этом случае скажут: "Чего ему
надо?" И никто, совсем никто не сформулирует вопрос: "Что, собственно
говоря, ему угодно?" Спорим. даже и вы так не скажете? Оно ведь и звучит
как-то странно, разве не так? - Аудитория осклабилась. - А поскольку
предполагается, что у нас демократия, так раз уж никто кроме горстки ученых
чудиков никогда не скажет: "Что, собственно говоря, вам угодно?", зачем
притворяться, что мы все идем не в ногу, а они - в ногу? Почему не поменять
правила?
Вылитый Джо Морган: дорожки следует прокладывать там, где ходят люди. Я
возненавидел его всеми фибрами души.
- Мистер Блейксли, вы ведь, должно быть, едите жареного цыпленка
руками?
- Чего? Да, конечно. А вы - нет?
Класс, увлеченный дуэлью, захихикал, но после этой его последней
откровенно хамской выходки они уже не так однозначно болели за нахала
Блейксли.
- Ну а бекон за завтраком? Руками или вилкой, мистер Блейксли?
- Руками, - ответил он с вызовом. - Ну конечно, руки ведь были раньше
вилок, так же как язык - раньше всех этих ваших учебников.
- Но позвольте заметить, не ваши руки, - холодно улыбнулся я, - и, бог
мне свидетель, не ваш английский язык! - Класс дружными рядами перешел под
мои знамена: предписательная грамматика одержала победу. - Все дело в том, -
подытожил я, обращаясь уже ко всей аудитории, - что, будь мы до сей поры
дикарями, мистер Блейксли имел бы полную волю есть как свинья и не нарушал
бы при этом никаких правил, потому что правил не существовало, и он бы мог
вопрошать: "Звучит как-то странно, разве не так?" хоть каждые пять минут, и
никто бы не обвинил его в безграмотности, поскольку грамотности - правил
грамматики - попросту не было. Но как только устанавливается определенная
система правил, будь то правила этикета или грамматики, и как только она
принимается за норму - имеется в виду некий идеал, а не среднестатистическая
норма, - вы получаете свободу нарушать их в том и только в том случае, если
согласны, чтобы все прочие смотрели на вас как на дикаря или на совершенно
безграмотного человека. И не важно, сколь бы догматическими или
противоречащими здравому смыслу ни были эти правила, они - некая всеобщая
условность. А в случае с языком есть и еще одна причина следовать любым
существующим правилам, даже самым что ни на есть идиотским. Мистер Блейксли,
что означает для вас слово лошадь?
Вид у мистера Блейксли был мрачнее некуда, но он ответил:
- Животное. Четвероногое животное.
- Equus caballus, - согласился я, - непарнокопытное травоядное
млекопитающее. А что означает алгебраический символ "икс"?
- Икс? Все что угодно. Это неизвестное.
- Прекрасно. В таком случае мы можем приписать символу "икс" любое
значение, по нашему с вами усмотрению, при условии, что в данном уравнении
его значение останется неизменным. Но ведь лошадь есть точно такой же символ
-некий шум, производимый нашим речевым аппаратом, или определенная система
черточек на доске. И, теоретически, мы также можем приписать ему любое
значение. Ну, предположим, мы с вами условимся, что слово лошадь станет для
нас означать учебник по грамматике, тогда мы будем иметь право сказать:
"Откройте вашу лошадь на двадцатой странице" или "Вы принесли сегодня на
занятия свою лошадь?" И оба прекрасно друг друга поймем, как вы считаете?
- Ну да, конечно. - Всей своей душой мистер Блейксли не хотел со мной
соглашаться. Он чувствовал какой-то подвох, но деваться ему было некуда.
- Что вполне естественно. Но больше никто нас понять не сможет - на
этом основан любой шифр. И тем не менее в конечном счете нет такой причины,
по которой лошадь не могла бы во всех случаях жизни означать учебник по
грамматике, а не Equus caballus: значения слов по большей части связаны с
формой совершенно условным и сугубо произвольным образом, обычная
историческая случайность. Но соглашение о том, что слово лошадь будет
означать именно Equus caballus, было достигнуто задолго до того, как мы с
вами вообще получили право голоса, и если мы хотим, чтобы наша речь была
внятной для достаточно широкого круга людей, мы должны соблюдать соглашения.
Нам придется говорить лошадь, когда мы имеем в виду Equus caballus, и
учебник по грамматике, когда мы имеем в виду вот этот скромный предмет на
моем столе. Вы можете не соблюдать правил, если вам не важно, поймут вас или
нет. А вот если это вам все-таки важно, тогда единственный способ стать
"свободным" от правил - настолько ими овладеть, чтобы они сделались вашей
второй натурой. Есть такой парадокс: в любом сложно организованном
сообществе человек обычно свободен в той мере, в которой он освоил
существующие правила и нормы. Кто в большей степени свободен в Америке? -
спросил я в заключение. - Человек, бунтующий против всех и всяческих
установлений, или же человек, который следует им всем настолько
автоматически, что никогда о них даже и не задумывается?
Вопрос, конечно, на засыпку, но я, собственно, не собирался никого ни в
чем убеждать; я пошел на вы, чтобы спасти предписательную грамматику от
грязных лап нечестивого мистера Блейксли и, буде то представится возможным,
уничтожить между делом его самого.
- Но, мистер Хорнер, - раздался юношеский голос - само собой, из
первого ряда, - разве люди не стараются постоянно делать то или иное все
лучше и лучше? А для того чтобы совершенствоваться, обычно приходится менять
правила. Если бы никто и никогда не восставал против правил, не было бы
никакого прогресса.
Я благосклонным взором оглядел бойкого юного прозелита: в эту почву я
могу внести любую дозу конского дерьма, и только плодороднее будет.
- Здесь мы сталкиваемся еще с одним парадоксом, - сказал я ему. - Во
все времена бунтарями и радикалами становятся люди, которые не могут не
замечать, что правила зачастую являются сугубо произвольными - а в конечном
счете все они произвольны, - и которые терпеть не могут произвольных правил.
Таковы сторонники свободной любви, таковы женщины, курящие сигары, или те
чудики из Гринич-виллидж, которые принципиально не желают стричься, да и
вообще любые реформаторы. Но величайшим бунтарем в любой общественной
системе является человек, который насквозь видит произвольность норм и
социальных установлений, но настолько презирает, настолько ни в грош не
ставит окружающее его общество, что с улыбкой принимает всю эту чертову гору
чепухи. Величайший бунтарь - тот, кто ни за что на свете не станет менять
общественных установлений.
Во как. Бойкий юноша, голову даю на отсечение, не на шутку расстроился,
для остальной аудитории это была китайская грамота, я же к достигнутому
состоянию остроты и проницательности прибавил еще и легкий привкус
улыбчивого парадокса. Состояние продержалось весь день: я вышел из школы
этаким Янусом, созерцающим амбивалентность бытия, и, сквозь ласковое
равновесие вселенной, сквозь вездесущие полярности стихий, зашагал к дому,
туда, где в девять вечера Ренни застала меня в кресле-качалке, и я все еще
улыбался другу моему Лаокоону, чья гримаса была - сама красота.
Ренни нервничала, но нервничала тихо. Мы поздоровались, и она еще с
минуту неловко постояла среди комнаты, прежде чем сесть. Я понял: достигнута
некая новая стадия.
- Что теперь? - спросил я.
Вместо ответа, она дернула щекой, а правой рукой сделала неопределенный
жест.
- Как Джо?
- Все так же.
- Ага. А ты?
- Не знаю. Схожу потихоньку с ума.
- Похоже, Джо не слишком тебя доставал, а? Она посмотрела на меня.
Отвела взгляд.
- Он Бог, - сказала она. - Он просто Бог, и все.
- Я так и понял.
- Всю эту неделю он был... ну просто лучше некуда. Не сравнить с тем,
каким вернулся из Вашингтона, - тогда он был сам на себя не похож. Знаешь,
можно подумать, что все забыто, что вообще ничего не было.
- А почему бы и нет? Я сам именно так себя и чувствовал на следующий же
день после...
Она вздохнула.
- Ну, я и сказала как-то мимоходом, что мне бы не хотелось сюда больше
ездить - что я не вижу в этом смысла.
- Понятно.
- Он не сказал ни слова. Он просто посмотрел на меня, долгим таким
взглядом, и мне захотелось умереть прямо там же, на месте. А сегодня ночью
он сказал, что уже привык принимать это как часть меня, хотя и не совсем
понимает, как оно так получилось, но что он больше станет меня уважать, если
я буду последовательна в своих действиях, чем если вздумаю от них отречься.
А потом он сказал, что не видит нужды больше говорить об этом, ну, в общем,
вот и все.
- Так, господи, а в чем же дело, проблема решена, или я чего-то не
понимаю?
- Проблема в том, что я ему не поверила и, даже если поверила, сама
себя больше не узнаю.
- Ничего страшного. Со мной так чуть не каждый день.
- Но Джо-то, он всегда узнаваем. И ничего не получится, пока я не смогу
стать такой же цельной, как он, и все свои поступки видеть так же ясно, как
он видит свои. Джо, он всегда узнаваем.
Я улыбнулся:
- Почти всегда.
- Ты про то, когда мы за ним подглядывали? О, господи Иисусе! - Она
качнула головой. - А знаешь что, Джейк? Мне кажется, лучше бы я ослепла,
прежде чем посмотрела тогда в окно. С этого все и началось.
Сладостное чувство парадокса.
- Или ты могла бы сказать: на этом все и кончилось. Но начаться либо
кончиться оно могло только для человека по фамилии Морган. Для человека по
фамилии Хорнер ничего подобного не случилось. В моей вселенной всяк отчасти
шимпанзе, в особенности когда он один, и никто особо не удивляется тому, что
творят другие шимпанзе.
- Джо не такой.
- А тебе не приходило в голову, что человек, который признает, что все
мы попросту валяем дурака, - может быть, он из нас из всех самый трезвый?
Сладостное, сладостное чувство парадокса!
- Мы с Джо в этом смысле повторили, по-моему, подвиг Марселя Пруста, -
с печалью в голосе сказала Ренни. - Мы рассматривали ситуацию со всех точек
зрения, какие только могли придумать. Иногда мне кажется, я ничего так
глубоко не понимала в жизни, а иногда - вроде как в прошлый раз, когда я
была у тебя, или вот сейчас - до меня вдруг доходит, что я ни сейчас, ни
вообще когда бы то ни было ничего, ровным счетом ничего не понимала, не
понимаю и, наверное, уже не пойму. Сплошной туман. И меня всю просто
наизнанку выворачивает, даже если вроде бы и не от чего.
- А что Джо последнее время обо мне думает?
- Я не знаю. Не думаю, что он все еще тебя ненавидит. Может, ему больше
неохота с тобой видеться, только и всего. Он считает, что ты играешь роль,
очень на тебя похожую.
- На меня которого? - рассмеялся я. - А как насчет тебя?
- Наверно, я все так же тебя презираю, - спокойно сказала Ренни.
- Всего насквозь?
- Насколько глаз хватает.
Меня пробрало, с головы до пят. До этой фразы Ренни сегодня была мне
безразлична, теперь же я вдруг проникся к ней жгучим интересом.
- Это что, с тех самых пор, как мы оказались в одной постели?
- Я уже не знаю, Джейк, что было тогда, а что я придумала потом; сейчас
мне кажется, ты мне с самого начала не понравился, но, скорее всего, это не
так. Было у меня к тебе странное такое чувство, по крайней мере с тех пор,
как мы начали ездить верхом, и, насколько я теперь могу судить, это была
неприязнь. Или нет, отвращение, так будет точней. Я не верю в предчувствия,
но, клянусь тебе, уже тогда, в августе, мне казалось, что лучше бы ты вовсе
не попадался на нашей дороге, хоть я и не могу объяснить почему.
Я почувствовал себя в двух шагах от вершины, я мыслью обнимал миры, и
ни облачка на горизонте; стоглазый Аргус был в сравнении со мной подслеповат
и темен.
- Спорим, я знаю одну такую точку зрения, до которой вы с Джо не
додумались, а, Ренни?
- Мы перепробовали все, - сказала она.
- Но не эту. А по Закону Экономии она куда как хороша, поскольку при
минимуме исходных посылок объясняет максимум известных фактов. Проще некуда,
Ренни: это был не секс - это была любовь. То, что ты чувствовала и в чем
никак не хотела себе признаться - ты в меня влюбилась, Ренни.
- Ты прав, - выдохнула она, подаривши меня злым, едким взглядом.
- Есть же такая вероятность. Я это не из тщеславия говорю. По крайней
мере, не только из тщеславия.
- Да нет, я не то имела в виду, - сказала Ренни, и фраза далась ей не
без труда. - Я имела в виду... неправда, что я никогда об этом не думала.
Вот теперь у нее в глазах и впрямь читалось отвращение, только неясно,
к кому или к чему.
- Черт меня побери совсем!
среди прочего, меня и довели до ручки, - сказала Ренни. - мысль о том,
что я в тебя влюбилась, никак не идет из головы, и еще всякие мысли: что я
тебя презираю и что вообще, по идее, не могу испытывать к тебе каких-либо
чувств просто потому, что ты не существуешь. Ты ведь понимаешь, о чем я. Я
не знаю, которая из них - правда.
- А если они все вместе именно и есть - правда, а, Ренни? И коли уж на
то пошло, может быть, не я не существую, а Джо?
- Нет, - она медленно покачала головой. - Я не знаю.
- Вряд ли стоит бояться мысли, что ты испытываешь ко мне чувство,
похожее на любовь. Это же никак не скажется на твоем отношении к Джо, если
тебе, конечно, не захочется поиграть в романтику. Да и вообще я не вижу, как
и на чем это может сказаться, разве что весь этот сюжет станет чуть менее
загадочным, и противности в нем тоже сильно поубавится.
Но Ренни все это явно пришлось не по вкусу.
- Джейк, я не смогу сегодня лечь с тобой в постель.
- Ну и ладно. Давай я отвезу тебя домой,
В машине я наклонился к ней и осторожно ее поцеловал.
- Мне кажется, это просто здорово. Хотя, конечно, смешно до чертиков.
- Вот тут ты, пожалуй, прав.
- А Джо ты об этих своих чувствах не докладывала?
- Нет. - Она потупилась. - И не смогу. В том-то вся и беда, понимаешь,
Джейк, - сказала она и посмотрела мне прямо в глаза. - Я все так же его
люблю, сильнее, чем он или кто угодно может вобразить, но того, что было
раньше, нет. Кончилось. Дальше так нельзя. Даже если на самом деле я тебя и
не люблю, сама возможность - то, что я ни в чем не уверена, - убивает все на
свете. И это не решает никаких проблем: это и есть проблема. Ты можешь себе
представить, что я чувствую, когда он говорит, будто принимает наши с тобой
отношения - и пытается жить как ни в чем не бывало? Это ложь, все, насквозь,
одна сплошная ложь - с той самой минуты, когда я призналась себе, что в
принципе могу в тебя влюбиться.
- Только... Ренни, ничего не нужно ломать.
- А все уже сломалось, все, что у нас с Джо раньше было, и прекрасней
этого ничего и никогда еще не бывало между мужчиной и женщиной. Там не может
быть места ни для лжи, ни для дозированных чувств. Такое ощущение, будто
меня обокрали на миллион долларов, Джейк! Если бы я его застрелила, и то,
наверное, было бы легче!
- Хочешь, я войду с тобой вместе? - спросил я. -Нет.
- А тебе не приходит в голову, что ты просто-напросто откладываешь все
на потом?
- Я откладываю на потом все, что только могу, - сказала она, - и чем
дальше, тем лучше. Я в полном тупике, и это единственное, на что я сейчас
способна.
- Джо тоже мог до этого додуматься, - сказал я. - Он никогда не боялся
крайностей.
- Мне это безразлично.
- Я просто не вижу никакого тупика. В моем мире тупиком бы тут и не
пахло.
- Меня это не удивляет, - сказала Ренни. Плакала она или нет, я так и
не понял, в машине было темно. Должно быть, плакала. Мы еще немного посидели
молча, потом она открыла дверцу.
- Господи, Джейк, я понятия не имею, куда все это катится.
- Как, собственно, и Джо, - настроение у меня пошло вверх. - Он сам мне
об этом сказал, прямо с порога.
тебя люблю, я не только люблю тебя. Честное слово, я тебя еще и
ненавижу, со всеми твоими мерзкими потрохами!
- Я запомню, - сказал я. - Спокойной ночи, Ренни.
Она не ответила, она просто вошла в дверь, а я отправился домой, чтобы
покачаться немного и поразмышлять над новой реальностью. Я был польщен сверх
всякой меры - я всегда легко и с некоторой даже чрезмерностью откликался на
любое проявление добрых чувств со стороны тех людей, которыми восхищался или
хотя бы просто за что-то их уважал. Однако... н-да, может показаться, что я
слишком вдаюсь в тонкости, но ведь знаток, он по природе буквоед. Дело в
том, что даже в тогдашнем моем состоянии ничего особенно парадоксального я в
чувствах Ренни не наблюдал, и это мне было обидно. Знаток (каковым я и был
примерно с половины десятого утра) от парадокса - если этот парадокс достоин
вызвать у него легкую улыбку, что, собственно, и позволяет нам признать в
нем знатока, - так вот, от парадокса он ожидает чего-то большего, нежели
простой двусмысленности, вызванной нечеткостью тех или иных языковых
средств; в идеале парадокс должен представлять собой захватывающее дух
противоречие концептов, чья истинная совместимость постигается исключительно
посредством тонких и изящных умозаключений. Видимая противоречивость чувств
Ренни по отношению ко мне, боюсь, являла собой - как и все мои внезапные,
диаметрально противоположные чувства, коими я привык развлекаться на досуге,
- всего лишь ложное противоречие, чей корень в языке, а не в скрытых за его
символической природой концептах. Я, честно говоря, совершенно уверен, что
испытываемые Ренни чувства не были ни противоречивыми, ни даже особо
сложными: а были они монолитны и просты, как, впрочем, и любое чувство, но,
так же как и любое чувство, носили характер сугубо уникальный и частный, и
все беды начинались там и тогда, где она пыталась навесить на них ярлык в
виде простенького какого-нибудь существительного вроде любви или отвращения.
Вещи можно обозначить через существительные, только если вы согласны
игнорировать их исконные друг от дружки отличия; но эти отличия, если
почувствовать их достаточно глубоко, именно и заставляют нас ощущать
неадекватность существительных и приводят любителя (но не знатока) к
убеждению, что он столкнулся с парадоксом, с противоречием, тогда как в
действительности речь идет всего лишь об иксах, которые отчасти лошади, а
отчасти учебники по грамматике, но ни то и ни другое целиком. Приписывать
имена вещам - то же самое, что приписывать людям роли: вы по необходимости
искажаете суть вещей, однако искажение это необходимо, если вы хотите
справиться с сюжетом; для знатока же, для ценителя это источник чистой
радости.
Значит, Ренни любила меня и при том ненавидела! Так давайте скажем, что
она привела меня к иксу и что радости ей это не доставило.
За этот месяц я, конечно, несчетное количество раз видел Джо в
колледже, хотя общаться мы и не общались. Была бы такая возможность, я бы и
вовсе его избегал, и не потому, что стал меньше уважать, восхищаться им или
к нему охладел - совсем наоборот, да плюс еще чувство симпатии и
сострадания, - а просто потому, что при одном его виде меня тут же
охватывали смущение и стыд, вне зависимости от того, что я чувствовал минуту
назад. Чтобы не сожалеть о прошлых своих грехах - как это лихо удавалось
Джо, - нужно по меньшей мере ощущать себя цельной личностью, а вот это-то у
меня, среди прочего, никогда и не получалось. И в самом деле, тот конфликт
между различными индивидуальными точками зрения, который Джо считал едва ли
не основой своей концепции субъективности, я бы еще развил, поскольку
субъективизм предполагает личность, а там, где в одной душе личностей как
минимум несколько, вам обеспечен все тот же самый конфликт, только на сугубо
внутриведомственном уровне, и каждая из ваших личностей будет претендовать
на столь же неопровержимую точку зрения, на какую, по системе Джо,
претендуют обыкновенно индивиды и социальные институты. Иными словами,
насколько я могу судить из собственного опыта, индивид индивидуален в той же
мере, в которой атом при ближайшем рассмотрении оказался атомистичен: его
еще можно делить и делить, а субъективизм никак не возможен до тех пор, пока
вам не удастся локализовать субъект. И уверяю вас, если бы не это досадное
обстоятельство, я обеими руками подписался бы под Моргановой этикой. Но
поскольку уж оно имеет место быть, то, если я утверждаю, что иногда согласен
с этой этикой, а иногда нет, непоследовательности здесь не больше, чем,
скажем, во фразе: "Некоторые люди согласны с Морганом, а некоторые нет".
Точно так же, когда я сталкивался с Джо в коридоре, или в кафетерии, или в
кабинете, мне становилось очень стыдно за все то горе, которое я ему
причинил, - ив глубине души я не только сожалел о совершенном прелюбодеянии,
но и отказывался признавать саму возможность такого поступка: я чувствовал,
что ни за что на свете не сделал бы того, в чем оказался замешан этот самый
Джейкоб Хорнер, и не желал иметь с вышеозначенным придурком ничего общего.
Однако из чистого чувства чести (которое кое-кому из всей моей компании
Хорнеров все-таки было присуще) я об этом плюрализме помалкивал, опасаясь,
что Джо может усмотреть тут очередную увертку. Только один раз за весь
сентябрь у нас вышло что-то вроде разговора. Дело было в самом конце месяца,
он просто увидел, что я в кабинете один, и зашел на пару слов. Выглядел он
как всегда: свеж, подтянут, умен и остер.
- Мистер Макмэхон жалуется: лошади, мол, набирают лишний вес, - сказал
он. - Ты что, окончательно решил поставить на уроках верховой езды крест?
Я покраснел.
- Мне показалось, курс окончен.
- А как насчет продолжить? Их ведь приходится гонять, выгуливать, а у
него на это совсем нет времени.
- Да нет, пожалуй. Я вроде как потерял к этому делу интерес, да и Ренни
- не думаю, чтобы это доставило ей большое удовольствие.
- Ты серьезно потерял интерес? А почему ты думаешь, что она...
Я не смог отследить в его тоне ни намека на злую волю, но отделаться от
ощущения, что меня умышленно ставят в идиотское положение, тоже не мог.
- Ты ведь прекрасно знаешь, почему, а, Джо? Как тебе только в голову
такое пришло? - Мне вдруг стало обидно за Ренни. - Мне очень неловко читать
тебе мораль, но я все в толк не возьму, почему ты с таким упорством давишь
ее и давишь, а ведь ей и без того уже несладко, Джо.
Он пихнул очки по переносице вверх.
- Ты за Ренни не переживай.
- В смысле, поздновато я спохватился? Согласен. Вот только я никак не
могу понять, зачем ты заставляешь ее приходить ко мне на квартиру, если это,
конечно, не хитрый такой способ наказания.
- У меня и в мыслях нет кого бы то ни было наказывать, Джейк; и ты это
знаешь. Я просто пытаюсь ее понять, только и всего.
- Ты что, не понимаешь, что она все эти дни - на одних нервах? Я вообще
удивляюсь, как она до сих пор держится.
- Она сильная женщина, - улыбнулся Джо. - Тебе, наверное, даже и
представить трудно, что в каком-то смысле последние несколько недель у нас с
ней были самыми счастливыми за долгий, долгий срок.
- И как вам это удается?
- Ну, во-первых, едва все завертелось, я тут же отложил диссертацию, и
мы
стали гораздо больше времени проводить вместе. Мы говорим с ней о нас
много больше, чем вообще когда-либо говорили, по необходимости - ну, и все
такое. У меня просто дух захватило.
- По ней не сказать, чтобы она лопалась от счастья.
Я о другом счастье, должно быть, не о том, которое ты имеешь в виду.
Естественно, о беззаботности и речи быть не может; но разве беззаботность и
счастье - одно и то же? Дело в том, что мы очень плотно и безо всякой
предвзятости с ней общаемся и пытаемся забраться друг в друга настолько
глубоко, насколько это вообще возможно. Здесь у нас все просто замечательно.
И гуляем мы теперь подолгу и часто, потому что не собираемся гробить свое
здоровье из-за всей этой неразберихи. Мы, должно быть, даже стали с ней
ближе, чем раньше, вне зависимости от того, решаются наши проблемы или нет.
- Ты в этом уверен?
- Ну, я уверен, что нам удалось многое прояснить за это время. В первую
очередь это касается целого ряда вещей, которые, оказывается, связывают нас,
и всерьез, и о которых мы раньше даже понятия не имели, так что, очень может
быть, мы не расстанемся с ней, даже если и не все придет в норму. Вряд ли я
смогу уважать ее так, как прежде, - было бы странно с моей стороны,
согласен? Во всяком случае, я не смогу уважать ее за то, за что привык
уважать. Но держится она молодцом. Чертовски сильная - большую часть
времени, и я это в ней ценю. А как тебе все эти дни моя подружка Ренни, что
ты о ней думаешь?
- Я? - Я и думать не думал, что я там о ней думаю, по крайней мере
после ее откровений двухдневной давности. Так что соображать приходилось по
ходу дела, и очень быстро. - Ну, не знаю, - я попытался выиграть время.
- У тебя, наверное, было несколько странное представление о нас -
раньше. И мне бы очень хотелось знать, что ты думаешь о ней теперь. Тебя не
раздражает, что она иногда сама не знает, какие испытывает чувства?
Я откинулся на спинку стула и принялся созерцать кончик красного
карандаша, которым правил упражнения по грамматике.
- Честно говоря, - сказал я, - может так оказаться, что я в нее
влюблен.
- Правда? - быстро спросил он, и глаза у него загорелись.
- Я бы не удивился. Пару дней назад это была бы чистая правда. Теперь я
уже не настолько в этом уверен, но и в обратном я не уверен тоже.
- Это же замечательно! - рассмеялся Джо; мне кажется, он имел в виду:
Это очень интересно. - Ты поэтому и полез к ней в постель, тогда, в самый
первый раз, да? Что же ты сразу не сказал?
- Нет. Тогда я этого не чувствовал.
- А Ренни об этом знает?
- Нет.
- А как она к тебе относится?
- Какое-то время назад презирала. А вот на прошлой, что ли, неделе,
сказала, что ей все равно.
- Она тебя любит? - спросил он, улыбаясь.
Я, конечно, много раз говорил, что Джо работал безо всякой задней
мысли, но вот поверить в отсутствие двойного дна в человеке почти
невозможно. Великая, наверное, с моей стороны несправедливость, что я не
смог поверить открытой улыбке и ясному лику Джо, но, каюсь, не смог.
- Я почти уверен, она до сих пор меня презирает, - ответил я.
Джо вздохнул. Он сидел на вращающемся стуле, со мной рядом; теперь он
водрузил ноги на стоявший прямо перед ним стол и закинул руки за голову.
- А тебе никогда не приходило на ум, что винить во всем происшедшем,
быть может, стоило бы именно меня? Массу всего можно было бы достовернейшим
образом объяснить, если исходить из мысли, что в силу той или иной
извращенной логики я сам все взял да и подстроил. Просто возможное
объяснение, среди прочих. А, как ты думаешь?
- Извращенность? Ну, не знаю. Если я в чем и вижу извращенность, так
это когда ты раз за разом отправляешь ее ко мне.
Он рассмеялся.
- Пожалуй, когда я вас обоих друг к другу подталкивал, это можно было
бы и впрямь объяснить извращенностью - теперь, когда мы знаем, что из этого
получилось, - но если некая доля извращенности там и была, то неосознанная.
Однако ты же это не всерьез: я, мол, заставляю Ренни приходить к тебе
сейчас, потому что я извращенец. Я просто ее проверяю, испытываю. Она должна
решить раз и навсегда, что она чувствует в отношении тебя, и меня, и себя
самой, а ты ведь не хуже моего, наверное, знаешь, что, будь ее воля и не
гоняй я ее к тебе, она постаралась бы вычеркнуть все из памяти, и чем
быстрее, тем лучше.
- А тебе не кажется, что ты попросту расковыриваешь раны?
- Да, пожалуй. Конечно, именно этим я и занимаюсь. Но в данном случае
мы не можем позволить км затянуться, покуда не установим, что это за раны и
насколько глубоко повреждена ткань.
- А мне всегда казалось, что единственно правильный метод - это лечить
раны, причем любыми средствами.
- Ты чересчур увлекся образом, - улыбнулся Джо. - Это ведь не
физическая рана. Если ты прекратишь обращать на нее внимание, она, быть
может, и перестанет давать о себе знать, но в отношениях между двумя людьми
такого сорта раны не лечатся простым игнорированием факта - и если ты так
поступишь, они откроются сами. - Он переменил тему. - Так, значит, ты любишь
Ренни?
- Не знаю. Было такое чувство, раз или два.
- А ты бы женился на ней, не будь она за мной замужем?
- Я не знаю. Честно.
- А как бы ты поступил, если бы оказалось, что наилучший выход - некая
постоянная связь между тобой и Ренни? Я имею в виду треугольник без всяких
там замешанных на тайнах и ревности конфликтов?
- Не думаю, что это выход. Я-то, может, и смог бы так жить, но ты или
Ренни - навряд ли. - И заметил не без интереса, что при одном только
упоминании о
женитьбе и о постоянной связи на меня вдруг накатилась усталость. Нет,
все-таки забавно быть извращенцем! На роль мужа я никак не годился.
- Согласен. А где, в таком случае, выход, а, Джейк? Давай, твоя
очередь. Я покачал головой.
- А может, мне вас обоих застрелить? - осклабился он. - Я уже кольт
припас, сорок пятый, и дюжину патронов впридачу. Когда нам с Ренни в первый
раз пришла в голову такая мысль - это когда я три дня отлынивал от школы, я
раскопал в подвале старенький свой кольт, зарядил его и положил на полочку в
чулане, ну, знаешь, в гостиной, на случай если кому-нибудь из нас захочется
пострелять - в себя или в кого другого.
Я вдруг страшно встревожился. Н-да, а не в Джо ли Моргана я в конце
концов влюбился? Он встал и дружески хлопнул меня по плечу. - Ответа нету,
а? Я опять же покачал головой.
- Будь я проклят, Джо, если я знаю, что сказать.
- Ну, короче говоря, - сказал он, потягиваясь и направляясь к двери, -
он все еще там, в чулане. А вдруг пригодится.
Кольт сорок пятого калибра, принятый на вооружение в армии Соединенных
Штатов в качестве личного стрелкового оружия, - пистолет большой, тяжелый и
вида весьма устрашающего. Его отдача отбрасывает руку вверх, а толстая
свинцовая блямба, которой он стреляет, лупит с такой силой, что сшибает
человека с ног. Образ жуткого этого монстра полностью овладел моим
воображением дня на три - на четыре, едва только Джо о нем упомянул: я думал
о нем, должно быть, параллельно Джо и Ренни, которые тоже думали, как он
лежит, как глыбится на чуланной полке, день и ночь, пока они анализируют и
разбирают по кусочкам каждую мельчайшую деталь адюльтера, - и ждут
кого-нибудь, кто примет, наконец, решение. Немудрено, что Ренни по ночам не
спится! Вот и меня одолела бессонница, как только сей механизм эдак походя
был вброшен в наш сюжет. Даже в моей собственной комнате он возвещал о себе
сгустившимся, едва ли не зримым воплощением Выбора: сам факт его
существования, по сути дела, изменил условия игры и придал моим размышлениям
на заданную тему тот привкус сиюминутной значимости, который, я в этом
уверен, Морганы почувствовали сразу, я же, в силу изолированности - если и
не иных каких причин, - был от него до времени свободен.
Этот пистолет снился мне по ночам, и днем он мне грезился тоже.
Воображение рисовало его крупным планом, с фотографической точностью, он был
тяжелый и плоский и лежал в темноте на полочке в чулане, а сквозь дверцу
доносились голоса Джо и Ренни, которые все говорили без остановки, день и
ночь. И говорили, говорили, говорили. Я слышал только интонации: Ренни -
сдержанность, отчаяние, истерика, поочередно; Джо рассудителен и спокоен,
без вариантов, час за часом, пока сама эта спокойная его рассудительность не
становилась безумием, ночным кошмаром. Я клянусь: ничто и никогда не
заполняло мою голову настолько плотно, как образ этого кольта. Он являлся
мне в разнообразии смыслов никак не меньшем, чем Лаокоонова улыбка, но
только если каждый помножить на окончательность и неотвратимость. Именно
эти, последние, ингредиенты и сообщали кольту жуткую жизнеспособность. Он
был со мной всегда и везде.
И когда, немного времени спустя, я столкнулся с этим пистолетом нос к
носу, в собственной комнате, в которой он и так уже не первый день обитал на
манер проклятого духа, это было похоже на кошмар, ставший явью; по сей
причине я и побледнел, и почувствовал слабость в коленях, потому что в
принципе я пистолетов не боюсь. Ренни пришла в восемь, а перед тем, примерно
за час, позвонила и сказала, что ей необходимо со мной встретиться, и, к
немалому моему удивлению, с ней вместе прибыл Джо, а вместе-с Джо прибыл
кольт, в бумажном пакете. Ренни, должно быть, недавно плакала - щеки бледные
и глаза припухли, - но у Джо вид был вполне жизнерадостный. Первое, что он
сделал, едва заметив, что я с ним поздоровался, - вынул пистолет из пакета и
осторожно положил его на маленький стоячок под пепельницу, каковой, в свою
очередь, водрузил в самой середине комнаты.
- А вот, Джейкоб, и наш маленький друг, собственной персоной, -
засмеялся он. - Все, что есть в нашем доме - твое.
Я - издалека - оценил пистолет, хихикнул в ответ на плоскую
полушутку-полужест и, как уже сказал чуть выше, побледнел. Машинка была что
надо, точь-в-точь по мерке моих ночных кошмаров, и вид у нее был - мрачная
решимость. Джо следил за моим лицом.
- Как насчет пива? - спросил я. Чем старательнее я пытался скрыть
тревогу
- меньше всего на свете мне сейчас хотелось чувствовать именно тревогу,
- тем явственней различал ее в собственной манере и в голосе.
- Дело хорошее. Ренни? Ты будешь?
- Нет, спасибо, - откликнулась Ренни, и голос у нее был прямо как у
меня.
Она присела на заваленный всяким хламом стул у окна, а Джо - на краешек
моей чудовищной кровати, так что, когда я открыл бутылки и занял
единственное оставшееся пригодное для сидения место, кресло-качалку, мы
самым идиотским образом образовали правильный равносторонний треугольник, с
пистолетом в центре. Джо заметил это в ту же секунду, что и я: за его
усмешку ручаться не стану, но моя-то вышла кривой и безрадостной.
- Итак, что стряслось? - спросил я его.
Джо толкнул очки по переносице и закинул ногу за ногу.
- Ренни беременна, - ровным голосом сказал он.
Если ты спал с женщиной - неважно при каких обстоятельствах, - в
подобных новостях всегда есть что-то от удара лошадиного копыта. Пистолет
еще подрос в размерах, и мне потребовалось несколько секунд, чтобы собраться
и сообразить: мне-то беспокоиться как бы и не о чем.
- Поздравляю!
У Джо на лице висела все та же, отнюдь не ласковая, улыбка, Ренни
разглядывала коврик на полу. Минута молчания.
- А в чем, собственно, дело? Что не так? - спросил я, пытаясь выяснить,
чего мне бояться.
- Ну, скорее всего, в том, что мы не уверены, кого, собственно, имеет
смысл с этим поздравить, - сказал наконец Джо.
- Почему? - я зарделся. - Вы что же, боитесь, что отцом могу оказаться
я?
- Я, по большому счету, ничего не боюсь, - сказал Джо. - Но отцом
можешь оказаться и ты.
- Фу ты, Джо, поверь мне, тебе тут совершенно не о чем беспокоиться, -
и я не без удивления посмотрел на Ренни, которой, на мой взгляд, не стоило
бы выдумывать лишние сложности.
- Ты хочешь сказать, что всякий раз предохранялся. Я это знаю. Я знаю
даже, сколько раз тебе приходилось это делать и какие именно контрацептивы
ты предпочитаешь, Джейкоб.
- Так в чем же дело-то, черт побери?
- Дело в том, что и я тоже всякий раз использовал контрацептивы - и,
если уж на то пошло, те же самые.
Я сомлел. Пистолет.
- Следовательно, - продолжил Джо, - ежели, как меня уверяет мой нежный
друг Ренни, наш треугольник никогда не был прямоугольником и если не врет ее
акушер, когда говорит, что презервативы дают гарантию примерно на
восемьдесят процентов, поздравления можно считать взаимными. Фактически, при
прочих равных, у нас один шанс из четырех, что отец именно ты.
Ни голос Джо, ни светлое его чело не выдавали, в каком таком свете он
эту вероятность рассматривал.
- А ты уверена, что и в самом деле беременна? - спросил я у Ренни. И, к
вящей моей печали, голос мой на этой фразе дрогнул.
- У меня... у меня большая задержка, - сказала Ренни, два или три раза
прочистив горло. - И последние два дня меня постоянно тошнит.
- Ну, знаешь, тебе не так давно уже казалось, что ты залетела. Она
покачала головой.
- Там я сама себя накрутила. - Ей пришлось подождать секунду, прежде
чем она смогла сказать что-то еще. - В тот раз я хотела забеременеть.
- Сомневаться особо не стоит, - сказал Джо. - И строить на сомнениях
надежды. Если срок в пределах месяца, акушер, конечно, не станет давать
гарантий, но Ренни свои симптомы знает.
Я вздохнул неопределенно, ведь Джо еще даже и намеком не дал понять,
что он чувствует.
- Н-да, это несколько усложняет дело...
- Ты так считаешь? И какие ты здесь видишь новые сложности?
- Мне кажется, все от вас зависит, от того, как вы сами на это
смотрите.
- Да брось ты. Послушай, Хорнер, тебе придется наконец определиться.
Ренни от меня на том же расстоянии, что и от тебя.
- Нам, наверное, нужно было подумать о такой возможности, - рискнул я
заметить.
- То есть ты хочешь сказать, что это мне нужно было подумать, прежде
чем посылать Ренни к тебе? Я и рассматривал самые разные варианты. Но это
вовсе не означает, что я должен быть в восторге, если она беременна твоим
ребенком. И мне такая перспектива, да будет тебе известно, ни хрена не
нравится, и ничего подобного я не хотел и не ждал. Но вот о возможности
этого я думаю прямо с той минуты, когда впервые услышал, что ты ее трахнул.
А если вы не думали, то, извините, это ваша собственная дурь.
- Я вообще о таких возможностях стараюсь не думать, - и я улыбнулся
печально. - Если все холостяки только об этом станут думать, ох и одинокая у
них будет жизнь.
- Боже упаси,
Я пожал плечами. Мне было неясно, насколько я вправе испытывать
раздражение: ситуация была уж слишком запутанная. Мы опять помолчали. Джо
неторопливо жевал на большом пальце ноготь, Ренни по-прежнему гляделась в
коврик, а я все пытался изгнать пистолет из поля зрения и вообще из головы.
- Ну, и что ты предлагаешь, а, Джо?
- Ты мне это перестань, - взвился Джо. - Это не только мой ребенок. Что
ты предлагаешь?
- А что я могу предложить, если даже не знаю, собираетесь вы его
оставить у себя, или отдать на усыновление, или еще чего. Ты прекрасно
знаешь, я оплачу акушера, и клинику, и все такое, и дальше буду помогать,
если ты решишь его оставить, а если на усыновление, тоже сделаю все, что в
моих силах. Если б я сам мог его вырастить и воспитать, так бы и сделал.
- Но блевать-то ты за Ренни не сможешь, и схватки родовые тоже ведь
напополам не разделишь.
- Нет, здесь от меня вряд ли будет толк.
- Ты слишком все упрощаешь, даже когда говоришь, если я, мол, приму
решение оставить ребенка. Ты перекладываешь ответственность на одного меня.
Обещаешь взять на себя расходы, но дело-то не в этом, и ты это прекрасно
знаешь. Перевести проблему в план практический, деньги там, туда-сюда, милый
мой, слишком просто. Я был бы тебе весьма признателен, если бы ты просто
взял на себя свою долю ответственности. Только не бей себя пяткой в грудь и
не тяни все это гребаное одеяло на собственную задницу. Тоже слишком просто.
- И как же это сделать - взять на себя свою долю ответственности? -
спросил я. - Объясни, я готов.
- Тогда, бога ради, займи хоть какую-нибудь позицию и держись ее, чтобы
мы знали, с кем имеем дело! И не отбрасывай мячик мне. Как тебе кажется, что
я должен делать? Скажи Ренни, что ты хочешь, чтобы она сделала, и чего ты
хочешь от меня, а потом мы тебе скажем за себя. И вот тогда, с божьей
помощью, можно будет наконец взяться за дело всерьез!
- Джо, у меня четких мнений нет, - твердо сказал я. Беда была, конечно,
в том, что у меня их было слишком много. Я болел за всех за нас разом.
Джо соскочил с кровати, схватил пистолет и направил его мне в лицо.
- А если я тебе скажу, что спущу курок, будут у тебя мнения по этому
поводу? К горлу у меня подкатила тошнота.
- Валяй, жми собачку.
- Зараза; значит, ты вообще никогда и ничего не сможешь решить. - Он
положил пистолет назад на подставку. Ренни наблюдала за этой сценой со
слезами на глазах, но плакала она не по нам.
- А что ты собираешься делать? - спросил ее Джо достаточно резко, и,
когда она покачала в ответ головой, я заметил, что глаза у него тоже
подернулись влагой, хотя выражение лица не изменилось. Нет, не было против
меня альянсов: всякий плакал о своих печалях.
- Мне все равно, - сказала Ренни. - Делайте что хотите.
- Вашу мать! - заорал Джо, и слезы потекли у него по щекам. - Я не
собираюсь думать ни за него, ни за тебя. Думай сама, или я больше знать тебя
не знаю! Я не шучу!
- Я не хочу этого ребенка, - сказала ему Ренни.
- Хочешь отдать на усыновление? Она покачала головой.
- Не выйдет. Если я буду носить его девять месяцев, я все равно его
полюблю, а я не хочу его любить. Я не хочу носить его девять месяцев.
- Прекрасно; вот тебе пистолет. Стреляйся. Ренни посмотрела на него,
печально.
- Я так и сделаю, если ты этого хочешь, Джо.
- Какого хрена я хочу!
- Ты считаешь, что нужен аборт, так, Ренни? - спросил я. Ренни кивнула.
- Я хочу избавиться от этого ребенка, я не хочу этого ребенка носить.
- Ну и где, скажите на милость, вы собираетесь в этой чертовой дыре
найти врача, который станет делать аборт? - с омерзением в голосе спросил
Джо. -Это вам не Нью-Йорк.
Я не знаю, - ответила Ренни. - Но я не собираюсь вынашивать этого
ребенка. Я его не хочу.
- Ну что, пойти опять к доктору Уолшу, как в прошлый раз, и пусть он
над тобой поиздевается в свое удовольствие, так что ли? - предложил Джо. -
Да он тебя с лестницы спустит! Я вообще не верю, чтобы во всем этом графстве
был хотя бы один специалист по абортам.
- Я ничего не знаю, - сказала Ренни. - Я знаю только, что либо сделаю
аборт, либо застрелюсь. Джо, я решила.
- Да, звучит, конечно, смело, но, Ренни, если смотреть правде в глаза:
ты кого-нибудь здесь знаешь, кто делает аборты?
-Нет.
- И в Балтиморе никого не знаешь, и в Вашингтоне, и вообще нигде. И
знакомых, которым приходилось через это пройти, их ведь у тебя тоже нет, не
так ли?
-Нет.
- Прекрасно. Значит, ты говоришь, что сделаешь аборт или застрелишься.
Допустим, начать придется с завтрашнего дня: что ты собираешься предпринять,
чтобы найти специалиста?
- Я не знаю! - и Ренни разрыдалась.
- Черт тебя побери совсем, если и нужно было когда-нибудь нам всем
думать ясно, сейчас самое время, но ты думать ясно не желаешь. Ты только
ставишь либо - либо, хотя ни одно из этих "либо" в действительности даже и
невыполнимо.
Ренни тихо вскрикнула и бросилась к стоячку, но, поскольку я не хуже
Джо понимал, к чему идет дело, я успел ее упредить. И нырнул головой вперед
из кресла, пытаясь дотянуться до кольта. Достать я его не достал (физическая
координация движений никогда не была моей сильной стороной), но сумел в
падении уцепиться кончиками пальцев за стоячок и опрокинул его вместе с
пистолетом и со всем на свете на себя. Ренни, по инерции, ударила меня
носком туфли по голове, да так, что потемнело в глазах, и тоже бухнулась на
колени. Она рванулась было за пистолетом, который шлепнулся мне на левое
плечо, а потом сполз куда-то под мышку, но я успел перекатиться на живот,
закрыв пистолет от нее, а потом сам до него дотянулся, а ее блокировал
спиной и локтями, покуда не встал. Отнять у меня пистолет она не стала даже
и пробовать, а просто пошла, села обратно на стул и закрыла лицо руками.
Меня била дрожь, я оставил стоячок лежать где лежал, а пистолет придержал
при себе.
- Вы, ребята, с ума посходили, - сказал я.
Джо так и не двинулся с места, хотя ему это, судя по всему, далось
нелегко.
- Ну-ка, Хорнер, объясни, почему, - он тоже был взвинчен.
- А пошел ты, - сказал я. - Ты что, хочешь, чтобы она себе башку к
чертовой матери снесла?
- Я хочу, чтобы она думала сама за себя, - ответил мне Джо. - А у тебя,
раз уж ты ее остановил, должно быть, появилось некое мнение. Или ты просто
не хотел, чтобы в комнате был бардак? Может быть, ты считаешь, что нам лучше
отправиться к себе домой и уж там стрелять сколько влезет, а?
- Ради всего святого, Джо, ты любишь свою жену или нет?
- Это не аргумент. А ты ее любишь? Ты поэтому ее остановил?
- В данный момент я никого не люблю. Я думаю, что вы оба - психи.
- Перестань говорить вещи, в которых мало чего смыслишь. Ты что, с
большей охотой заставил бы ее родить ребенка, которого она не хочет?
- Срать я хотел на все ваши дела, но пистолет я вам не отдам.
- Ты городишь полную чушь, - со злостью сказал Джо. — Ты отказываешься
думать. Ты продолжаешь говорить про всех нас, хотя прекрасно знаешь, что это
натяжка. Ты говоришь, что тебе нет дела, что и как будет с Ренни, но при
этом отнимаешь у нее возможность выбора. Ты изо всех сил мешаешь внести
ясность.
- Да ты-то, черт тебя подери, чего хочешь? - заорал я.
- Я хочу, чтобы ты четко себе представил, что относится к делу и что к
делу не относится! - яростно отчеканил Джо. - Люди действуют, когда готовы
действовать, независимо от того, насколько ясно они мыслят, и если мне
вздумается пришить тебя, Хорнер, я знаю, за что я тебя пришью: ты настолько
умудряешься все запутать, что нам приходится сначала действовать, а потом
уже рассуждать, - да еще за то, что в такой сложной ситуации исключаешь
свободу выбора.
- А что в таком случае не относится к делу?
- Твое дурацкое стремление все упрощать не относится к делу, это
во-первых; вопросы ко мне как к мужу по поводу моей позиции; обращение к нам
с Ренни как единому целому, будто мы тут заговор против тебя затеяли; то,
что ты мешаешь ей действовать; несешь какую-то чушь об извращенцах и психах.
- Мама родная, Джо, да если бы я не прыгнул, она была бы сейчас
мертвая! Ты этого, что ли, добивался?
- А мы тут, Джейк, не в игрушки играем! Забудь все фильмы, которые ты
видел, и все романы, которые ты читал. Все забудь, кроме этой самой
проблемы. От всего от прочего только муть и ни хрена не видно. И перестань
пялиться на меня, точно я какое-то чудовище! - он окончательно вышел из себя
и кричал уже в голос. - Если есть на свете человек, который просто и ясно
обо всем этом думал, так это я! Могу тебе сообщить, если тебе это интересно,
что, пусти Ренни пулю в лоб, мы с
тоже могли бы сейчас быть мертвы, оба, но я все равно останавливать ее
не
стал и не стану. Ты вообще до сих пор не встречал человека, который
любил, который мог бы любить человеческое существо женского пола, Хорнер:
все, кого ты знал, любят только красивые картинки в собственных дурацких
башках. Если бы я не любил Ренни, думаешь, я сидел бы вот так и глядел, как
она рванула к пистолету? Христа ради, Хорнер, разуй глаза! Один-единственный
раз в жизни разуй ты свои чертовы глаза и постарайся понять другого
человека!
- Ты хочешь, чтобы я положил пистолет обратно?
- Прекрати спрашивать меня, чего я хочу! Я не знал, что и делать.
- На, - сказал я и вручил пистолет Джо. - Если ты такой задвинутый на
своих идеях, давай, клади его на место сам.
Джо взял кольт и недрогнувшей рукой протянул его Ренни.
- Вот, - сказал он мягко, ухватившись за спинку ее стула. - Он тебе
нужен? Ренни покачала головой, даже не посмотрев в его сторону.
- А может, она хочет, чтобы ты ей оказал эту маленькую услугу? -
спросил я, и яду не пожалел, но так при этом разволновался, что даже голова
закружилась.
Джо глянул на меня.
- Ты хочешь, чтобы я тебя застрелил, а, Ренни? - саркастически спросил
он. Она опять покачала головой. Джо поднял с пола стоячок, положил на него
пистолет и вернулся назад, на кровать.
- Итак, Джейк, ты решил, что ребенка мы оставляем. Будут еще какие
мнения? Говорить я не мог. И только покачал, как Ренни, головой. Когда
имеешь дело с
человеком, который безоглядно воспринимает следствия своих идей и готов
идти вдоль намеченных линий до конца, до последних пределов, это
деморализует.
- Судя по всему, мнений больше нет, - презрительно бросил Джо. Он встал
и принялся надевать плащ. - Ты домой поедешь? - обратился он к Ренни.
- Послушай, Джо, - спохватился я, когда они были уже в дверях. - А если
бы у Ренни получилось найти специалиста, что бы ты тогда сказал?
- О чем ты? Какая разница, что бы я там ни сказал?
- Я имею в виду, как бы ты отнесся к мысли о том, что она и вправду
может сделать аборт?
- Мне это не нравится, - Джо был прям как стрела. - Если бы это была
действительно профессиональная операция в хорошей клинике и если бы выполнил
ее квалифицированный специалист, тогда никаких возражений, но так не бывает.
У Ренни прекрасное здоровье, а в этом городе она сможет найти разве что
какого-нибудь полудурка, у которого руки растут...
