Стефан Цвейг. Мария Антуанетта
страница №3
... встречаясь с фавориткой на балах, на празднествах, за карточными даже за обеденным столом короля, она наблюдает, как та ждет, смотрит
искоса и дрожит от возбуждения, когда дофина проходит вблизи нее. "Жди,
голубушка, жди хоть до второго пришествия". И каждый раз дофина презрительно
поджимает губы, едва только ее взгляд случайно падает на эту особу, с
ледяным безразличием проходит она мимо. Слово, так страстно ожидаемое
Дюбарри, королем, Кауницем, Мерси и даже втайне Марией Терезией, остается
несказанным.
Итак, война объявлена открыто. Словно перед петушиным боем, придворные
толпятся вокруг обеих женщин, полных решимости молчать, одна - со слезами
бессильной ярости, другая - с презрительной усмешкой превосходства. Кто
настоит на своем: законная властительница Франции или незаконная? Каждый
хочет видеть исход боя, каждый готов держать пари с другими. Годы и годы
Версаль не был свидетелем такого занимательного спектакля.
Но теперь уже рассержен король. Привыкший к тому, что стоит лишь
моргнуть глазом, как в этом дворце все раболепно ему повинуются, что каждый
лакейски спешит исполнить его приказание прежде, чем он отчетливо произнесет
таковое, он, христианнейший владыка Франции, впервые чувствует
сопротивление. Девочка-подросток осмеливается открыто ослушаться его
приказа. Проще всего было бы, конечно, призвать к себе эту дерзкую упрямицу
и дать ей нагоняй. Но в душе этого безнравственного и крайне циничного
человека еще шевелится какая-то робость: королю все же неприятно приказать
взрослой жене своего внука, чтобы она общалась с его, короля, метрессой. И в
этом затруднительном положении Людовик XV поступает точно так же, как
поступила Мария Терезия в аналогичной ситуации: частное, семейное дело он
превращает в государственный акт. К своему удивлению, австрийский посланник
Мерси получает от французского министерства иностранных дел приглашение для
переговоров не в аудиенц-зале, а в покоях графини Дюбарри. Строя
всевозможные предположения относительно странного выбора места аудиенции,
Мерси начинает догадываться, чем этот выбор продиктован, и оказывается прав:
едва он обменивается с министром несколькими словами, как в комнату входит
графиня Дюбарри и, сердечно приветствуя его, начинает подробно рассказывать,
как несправедливо поступают, приписывая ей недоброжелательные мысли в
отношении дофины; она, графиня, оклеветана, подло оклеветана.
Доброжелательному Мерси крайне неловко так неожиданно превратиться из
представителя императрицы в доверенное лицо Дюбарри, он пытается
дипломатично уклониться от прямого ответа. Но тут бесшумно открывается
потайная дверь, и вошедший король вмешивается в деликатный разговор. "До сих
пор, - говорит он Мерси, - вы были посланником императрицы, прошу вас
некоторое время быть моим посланником". Затем он очень откровенно
высказывает свое мнение о Марии Антуанетте. Он находит ее очаровательной;
но, молодая и очень живая, к тому же замужем за человеком, который не знает,
как ее сдерживать, она подпадает под влияние некоторых особ (имеются в виду
тетушки, его собственные дочери), дающих подчас плохие советы. Поэтому он
просит Мерси использовать все свое влияние, с тем чтобы дофина изменила свое
поведение. Мерси сразу понимает - инцидент становится политикой, ему дано
прямое и ясное поручение, которое должно быть выполнено: король требует
полной капитуляции. Само собой разумеется, Мерси срочно сообщает о положении
дел в Вену, и для того чтобы несколько сгладить неловкость своей миссии,
накладывает немного косметики на портрет Дюбарри. Она, дескать, не так уж и
плоха, да и все ее желание сводится к самой малости, чтобы дофина публично
лишь однажды обратилась к ней. Одновременно он посещает Маию Антуанетту,
настаивает, не скупится на кайние средства. Он запугивает ее, шепчет ей о
яде, с помощью которого при французском дворе не раз устраняли
высокопоставленных лиц, и особо красноречиво живописует все следствия ссоры,
которая может возникнуть между Габсбургами и Бурбонами. Это - его козыри; он
возлагает на Марию Антуанетту всю вину в случае, если из-за ее поведения
развалится альянс, дело всей жизни ее матери.
И действительно, обстрел из тяжелых орудий оказывается эффективным:
Мария Ануанетта дает себя запугать. Со слезами гнева на глазах она обещает
посланнику в определенный день во время партии в карты обратиться к Дюбарри
со словом приветствия. Мерси вздыхает с облегчением. Слава Богу! Альянс
спасен.
В интимном кругу двора ожидают необычного гала-представления. Секретно,
из уст в уста передается оповещение о спектакле: наконец-то нынче вечером
дофина впервые обратится к Дюбарри. Добросовестно устанавливаются декоации,
заанее уславливаются о необходимых репликах. Вечером, во время приема, так
договорились посланник и Мария Антуанетта, к концу партии в карты, Мерси
должен подойти к графине Дюбарри и заговорить с нею. Затем, как бы случайно,
проходящая мимо дофина приблизится к посланнику, раскланяется с ним и при
этом скажет несколько слов фаворитке. Все отлично спланировано. Но к
сожалению, вечернее представление срывается, тетушки не могут примириться с
публичной победой ненавидимой ими соепрницы: они сговариваются, чтобы
прервать представление прежде, чем настанет черед сцене примирения. Мария
Антуанетта является с благими намерениями, спектакль должен состояться.
Мерси в соответствии с разработанным сценарием как бы случайно приближается
к мадам Дюбарри и завязывает с ней разговор. И Мария Антуанетта начинает
предусмотренный планом постановки обход присутствующих. Она беседует с одной
дамой, с другой, затем со следующей, несколько затягивает этот разговор,
может быть из трусости, досады или из-за некоторого возбуждения. Теперь
между нею и Дюбарри только одна дама, последняя - еще пара минут, и она
подойдет к Мерси и фаворитке. В этот решающий момент Мадам Аделаида,
основная подстрекательница среди тетушек, совершает смелый поступок. Она
быстро подходит к Марии Антуанетте и говорит повелительно: "Уже пора,
пойдем! Мы должны ждать короля у Мадам Виктории". Застигнутая врасплох,
Мария Антуанетта пугается, лишаясь мужества; растерявшись, она не решается
отказать тетушке, и в то же время ей не хватает находчивости быстро сказать
несколько ничего не значащих слов ожидающей Дюбарри. Она краснеет и в
замешательстве уходит, скорее даже бежит, а слово, страстно ожидаемое,
обещанное, завоеванное дипломатическими ухищрениями, согласованное четырьмя
действующими лицами, слово это остается непроизнесенным. Окружающие
ошеломлены. Пьеса сорвана; не примирение принесла она, а новое оскорбление.
Злопыхатели потирают руки, всюду, от парадных покоев до лакейских, говорят,
посмеиваясь, о том, что Дюбарри тщетно ждала милости дофины. Но Дюбарри
кипит от гнева, и, что еще опаснее, Людовик XV приходит в ярость. "Я вижу,
господин Мерси, - говорит он, разозленный, посланнику, - к вашим советам, к
сожалению, не прислушиваются. Придется вмешаться мне самому".
Король Франции гневается и угрожает, мадам Дюбарри неистовствует в
своих покоях, австро-французский альянс может развалиться, мир в Европе -
под ударом. Немедленно посланник сообщает в Вену о неприятном обороте дел.
Требуется участие императрицы, требуется ее выдающийся ум. Должна вмешаться
сама Мария Терезия, лишь она, единственная во всем свете, может справиться с
этим упрямым, неразумным ребенком. Марию Терезию очень пугают эти события.
Отпуская свою дочь во Францию, она действительно предполагала, что ее
девочку удастся уберечь от неблаговидного занятия - политики, и еще тогда
писала своему посланнику: "Я открыто признаюсь, что не хочу, чтобы моя дочь
оказывала какое бы то ни было решающее влияние на государственные дела. Я на
себе испытала всю тяжесть этого бремени - управления большой империей, а
кроме того, я знаю молодость и легкомыслие моей дочери, а также то, что у
нее нет никаких наклонностей к любым серьезным занятиям (к тому же никакими
основательными знаниями она не обладает); ничего хорошего ожидать от такой
приходящей в упадок монархии, как французская, не приходится. Моей дочери не
улучшить положения в стране, скорее всего оно будет непрерывно ухудшаться; я
предпочитаю, чтобы в этом повинен был какой-нибудь министр, а не мой
ребенок. Поэтому я не хочу говорить с нею о политике и государственных
делах".
Однако на этот раз - таков рок! - старая женщина с трагической судьбой
должна изменить сама себе; с некоторых пор у Марии Терезии появились
серьезные политические заботы. Сомнительное, не очень-то чистое дельце
обделывают в Вене. Вот уж несколько месяцев, как от ненавидимого ею Фридриха
Великого, которого она считает посланцем Люцифера на земле, и от Екатерины
Российской, которой она тоже нисколько не доверяет, исходит весьма
рискованное предложение о разделе Польши, и восторженный прием, который
нашла эта идея у Кауница и ее соправителя Иосифа II, смущает ее совесть.
"Любые разделы по своей сущности несправедливы и вредны для нас. Я не могу
не сожалеть об этом предложении и должна признать, что стыжусь его". Она
тотчас же поняла всю неприглядность этой политической идеи, поняла, что это
нравственное преступление, разбойничий набег на беззащитную и безвинную
страну. "Какое право имеем мы грабить невинных, если всегда считали себя их
защитниками?" С искренним негодованием отклоняет она предложение,
равнодушная к тому, что ее нравственные соображения могут быть объяснены
слабостью. "Я предпочитаю, чтобы нас считали слабыми, нежели бесчестными", -
мудро и благородно заявляет она. Но Мария Терезия давно уже не самодержавный
властелин. Иосиф II, ее сын и соправитель, грезит о войне, о расширении
государства, о реформах, тогда как она, прекрасно понимая искусственность и
неустойчивость Австрийской империи, думает лишь о том, чтобы сберечь,
сохранить ее в существующих границах. Чтобы противодействовать влиянию
матери-императрицы, он робко пытается следовать во всем ее злейшему врагу,
солдату до мозга костей, Фридриху Великому, и, к своему глубочайшему
огорчению, стареющая женщина видит, что преданнейший ее слуга, человек, так
высоко вознесенный ею, Кауниц склоняется перед восходящей звездой ее сына.
Измученная, усталая, разочарованная в своих надеждах мать и императрица
охотно сложила бы с себя государственную власть. Но чувство ответственности
удерживает ее от этого шага. С пророческим прозрением предугадывает она -
удивительным образом эта ситуация напоминает ту, в которой оказался
Франц-Иосиф, старый, усталый человек, до конца дней также не выпустивший
власть из своих рук, - что нервозная, беспокойная сущность этих поспешно
задуманных сыном реформ может повести к распространению волнений в
государстве, сохранить порядок в котором становится все труднее и труднее.
Так и борется до последнего часа эта набожная и глубоко порядочная женщина
за то, что она ценит превыше всего, - за честь. "Когда все мои земли были
определены, я уповала на свои права и на Божью помощь. Однако же в настоящем
случае, когда не право на моей стороне, а обязательства, право и
справедливость обернулись против меня, я теряю покой, более того, меня
гложет беспокойство, мучают укоры сердца, потому что я никогда не обманывала
так кого бы то ни было или себя самое, не привыкла выдавать лицемерие за
искренность. Честь и вера навсегда утрачены, потеряно именно то, что
составляет величайшую ценность и истинную силу настоящей монархии".
Но Фридриха Великого совестливым не назовешь, и он только насмехается у
себя в Берлине: "Императрица Екатерина и я, мы два старых разбойника, а вот
как будет эта старая ханжа отчитываться перед своим духовником?" Он торопит,
Иосиф II запугивает, предсказывая неминуемую войну, если Австрия не
присоединится к Пруссии и России. Наконец, вся в слезах, с разбитым сердцем
и раненой совестью, императрица Мария Терезия сдается: "Я недостаточно
сильна, чтобы самой вести affaires*, и поэтому, не без великой скорби, даю
им идти своей дорогой" и подписывает соглашение с замечанием, играющим роль
тылового прикрытия: "Поскольку советуют мудрые и опытные люди". Но в глубине
души она чувствует себя соучастницей преступления и дрожит в ожидании того
дня, когда секретный трактат и его следствия станут известны миру. Что
скажет Франция? Равнодушно ли стерпит это разбойничье нападение на Польшу,
принимая во внимание альянс, или предъявит притязания на свою долю, хотя
сама императрица и не считает раздел Польши законным (ведь вычеркивает же
Мария Терезия собственноручно из оккупационного декрета слово "законно").
Все зависит лишь от настроения Людовика XV.
Разве мало этих беспокойств, волнений, жгучего конфликта с совестью,
так нет, как снег на голову сваливается еще и тревожное письмо Мерси: король
рассержен на Марию Антуанетту, он ясно высказал посланнику свое
недовольство, и происходит это именно тогда, когда в Вене так искусно водят
за нос глуповатого посланника Версаля принца Рогана. За непрерывной чередой
празднеств, увеселительных поездок, охот он не замечает возни вокруг Польши.
Теперь же из-за того, что Мария Антуанетта не желает говорить с Дюбарри,
раздел Польши может повести к серьезным последствиям, возможно даже к войне.
Мария Терезия ужасается. Нет, если уж она, пятидесятишестилетняя женщина,
должна была принести государственным интересам столь болезненную жертву -
совесть, то ее собственному ребенку, шестнадцатилетней девочке, не следует
быть большим католиком, чем сам папа, быть более нравственной, нежели ее
мать. Итак, пишется письмо более энергичное, чем прежние, чтобы раз и
навсегда сломить упрямство девочки. Конечно, ни слова о Польше, ничего о
государственных интересах, все дело (это, должно быть, недешево далось
старой императрице) умышленно умаляется: "Боже мой, чего робеть, чего
бояться, отчего бы не обратиться к королю, к человеку, который заменяет тебе
отца! Или к тем его близким, с которыми тебе советуют обменяться парой слов!
Что тут страшного - поздороваться с кем-то! Стоит ли так гримасничать из-за
одного слова о нарядах, о каком-нибудь пустяке? Ты дала себя закабалить
настолько, что, по-видимому, ни разум, ни чувство долга даже не в состоянии
тебя переубедить. Я не могу более молчать. После беседы с Мерси и его
сообщения о том, чего требует твой долг и чего желает король, ты осмелилась
ослушаться! Какие разумные мотивы ты можешь назвать мне? Никаких. Ты не
должна относиться к Дюбарри иначе, чем к другим женщинам, принимаемым при
дворе. Как первый подданный короля, ты обязана показать всему двору, что
желание твоего повелителя неукоснительно выполняется тобой. Естественно,
если бы от тебя потребовали какую-нибудь низость или домогались интимностей,
то ни я и никто другой не посоветовал бы тебе быть послушной, но ведь сейчас
разговор идет о каком-то ничего не значащем слове, о слове, которое следует
произнести не ради дамы, а ради дела, ради твоего повелителя и благодетеля!"
Эта канонада (не совсем честных аргументов) преодолевает
противодействие Марии Антуанетты; необузданная, своевольная, упрямая, она
никогда не решилась бы сопротивляться авторитету матери. Габсбургская
дисциплинированность, безоговорочное подчинение главе семьи
восторжествовали, как всегда, и на этот раз. Еще немножко, формы ради Мария
Антуанетта топорщится, упрямится: "Я не говорю нет и не говорю, что вообще
никогда с ней не заговорю. Но не могу же я себя заставить заговорить с ней в
определенный час определенного дня, с тем чтобы она о нем заранее всех
оповестила и могла торжествовать победу". Но в действительности
сопротивление дофины уже сломлено, и эти слова всего лишь последний
арьергардный бой. Капитуляция предрешена.
В новогодний день 1772 года кончается наконец эта героико-комическая
дамская война, этот день приносит триумф мадам Дюбарри и поражение Марии
Антуанетте. Вновь сцена подготавливается к спектаклю, вновь весь двор
приглашается свидетелем и зрителем. Начинается большой новогодний прием.
Одна за другой, в строгой последовательности, определяемой званием и
положением, шествуют мимо дофины придворные дамы, и среди них герцогиня
Эгильон, супруга министра, с мадам Дюбарри. Дофина обращается с несколькими
словами к герцогине Эгильон, затем поворачивает голову приблизительно в
сторону мадам Дюбарри и говорит не прямо ей, но так, что при известном
желании можно предположить, что именно ей - все присутствующие затаили
дыхание, боясь пропустить хотя бы единый слог, - говорит так страстно
ожидаемые, с такими ожесточенными боями добытые, поразительные, фатальные
слова. "Сегодня в Версале на приеме много людей", - произносит она. Семь
слов, семь точно отсчитанных слов заставила себя сказать Мария Антуанетта,
но какое чрезвычайное событие, более важное, нежели завоевание провинции,
более волнующее, нежели столь необходимые реформы, - наконец-то, наконец-то
дофина заговорила с фавориткой. Мария Антуанетта капитулировала, мадам
Дюбарри победила. В Версале опять все прекрасно. Версаль на верху
блаженства. Король принимает дофину с распростертыми объятиями, нежно
обнимает ее, словно вновь обретенного ребенка. Глубоко тронутый Мерси
благодарит ее; распираемая от счастья, по залам дворца шествует Дюбарри;
разозленные тетушки неистовствуют. Весь двор, сверху донизу, от парадных
покоев до подвальных служб, возбужден, жужжит, обменивается новостью,
обсуждает ее со всех сторон - Мария Антуанетта сказала графине Дюбарри:
"Сегоня в Версале на приеме много людей".
Однако эти семь банальных слов таят в себе глубокий смысл. Этими
словами узаконивается большое политическое преступление, этими словами
куплено молчаливое согласие Франции на раздел Польши. Не только Дюбарри, но
и Фридрих Великий и Екатерина этими словами настояли на своем. Унижена не
только Мария Антуанетта, но и целая страна.
Мария Антуанетта побеждена, она знает это, ее юная, еще детская
необузданная гордость получила жестокий удар. Вепрвые она склонила голову,
вторично она не склонит ее до гильотины. Инцидент неожиданно показал, что
это мягкосердечное и легкомысленное создание, эта "bonne et tendre
Antoinette"*, как только дело идет о ее чести, обладает духом гордым и
непоколебимым. С ожесточением говорит она Мерси: "Один аз я обратилась к
ней, но решила этим и ограничиться. Эта женщина меня больше не услышит". И
своей матери она дает ясно понять, что после удинственной уступки дальнейших
жертв не будет: "Вы должны верить мне, я всегда буду отказываться от своих
предубеждений, но лишь до тех пор, пока от меня не потребуют чего-либо
оскорбительного для меня или затрагивающего мою честь". Не имеет значения,
что мать, возмущенная этим первым самостоятельным порывом своей малышки,
энергически отчитывает ее: "Ты смешишь меня, думая, что я или мой посланник
можем когда-либо дать тебе совет, который вел бы к оскорблению твоей чести
или какому бы то ни было покушению на твою добропорядочность. Мне становится
страшно за тебя, когда я вижу такое волнение из-за нескольких слов. И когда
ты говоришь, что больше не хочешь делать подобное, я дрожу за тебя". Не
имеет значения, что Мария Терезия вновь и вновь пишет ей: "Ты обязана
обращаться с нею как с любой другой придворной дамой. Ты обязана вести себя
так ради меня и короля". Напрасно Мерси и другие беспрестанно настойчиво
уговаривают ее, что к Дюбарри следует относиться дружески и тем самым
снискать благосклонность короля, все разбивается о пробудившееся чувство
собственного достоинства. Губы Марии Антуанетты после того единственного
случая, когда она с отвращением произнесла против своей воли ожидаемые
слова, теперь упорно сжаты, никакие угрозы, никакие соблазны не заставят их
вновь сказать что-либо этой особе. Семь слов сказала она Дюбарри, и никогда
ненавистная женщина не услышит от нее восьмого.
Лишь однажды, первого января 1772 года, мадам Дюбарри одержала победу
над австрийской эрцгерцогиней, над дофиной Франции, и, по всей вероятности,
имея таких могущественных союзников, как король Людовик XV и императрица
Мария Терезия, придворная кокотка могла бы и далее вести войну против
будущей королевы. Однако бывают битвы, после которых победитель,
почувствовав силу своего противника, ужасается победе над ним и приходит к
мысли: а не лучше ли, не умнее ли убраться с поля боя и заключить мир?
Триумф мадам Дюбарри не доставил ей большой радости. Внутренне она, это
добродушное, незначительное существо, и с самого начала не испытывала
абсолютно никаких враждебных чувств к Марии Антуанетте. Опасно уязвленная в
своей гордости, она ничего иного и не желала, как этого маленького
удовлетворения. И вот, она удовлетворена, более того, сконфужена своей
публичной победой, испугана ею. Ибо она достаточно умна, чтобы понимать, что
вся ее власть, все могущество держится на нетвердых опорах - на
подагрических ногах быстро дряхлеющего человека. Случись апоплексия
шестидесятидвухлетнего старика, и уже завтра эта "petite rousse" может стать
королевой Франции. "Летр де каше" - роковое сопроводительное письмо в
Бастилию - подписывается очень быстро. Поэтому, едва победив Марию
Антуанетту, мадам Дюбарри тотчас же предпринимает добросовестные и
откровенные попытки примириться с нею. Она смягчает свое ожесточение, она
смиряет свою гордость; она появляется на всех вечерах дофины и, хотя не
удостаивается более ни одним словом, не показывает ни в коей мере своей
досады, а, наоборот, непрерывно дает понять дофине через посредство своих
доброжелателей и случайных вестников, насколько сердечно она к ней
расположена. Сотней способов стремится она оказывать своей единственной
противнице непрошеную протекцию у венценосного любовника; наконец, прибегает
даже к дерзкому средству: так как Марию Антуанетту не привлечь любезностями,
она пытается купить ее благосклонность. При дворе знают - и знают, к
сожалению, хорошо, как это покажет пресловутая афера с колье, - что Мария
Антуанетта безумно любит драгоценности. И Дюбарри решает - замечательно, что
десять лет спустя кардинал Роган последует точно такому же ходу мыслей, -
попробовать приручить дофину подарками. Известный ювелир, тот самый Бомер,
замешанный впоследствии в афере с колье, обладает бриллиантовыми подвесками,
которые оценены в 700 тысяч ливров. Возможно, Мария Антуанетта тайно или
открыто уже восхищалась этими украшениями, может быть, даже высказала
желание иметь их, и Дюбарри об этом узнала. И вот однажды по ее поручению
одна из придворных дам шепчет дофине, что если та действительно хочет иметь
бриллиантовые подвески, то мадам Дюбарри будет счастлива оказать ей услугу,
уговорить короля подарить их ей. Но Мария Антуанетта ни единым словом не
отвечает на такое наглое предложение, презрительно отворачивается и холодно
смотрит мимо своей противницы; нет, даже за все драгоценности мира эта мадам
Дюбарри, однажды унизившая ее, не услышит из ее уст восьмого слова. Новая
гордость, новая уверенность в себе появилась у этой семнадцатилетней
женщины: ей не нужны более драгоценности чьей-то милостью, ибо на своей
голове она уже чувствует корону.
ЗАВОЕВАНИЕ ПАРИЖА
Темными вечерами с холмов, окружающих Версаль, хорошо видно сияние,
излучаемое Парижем, - так близко лежит город от дворца. Кабриолет на
пружинных рессорах покрывает это расстояние за два часа, пешеход - менее чем
за шесть часов. Казалось бы естественным, что новая престолонаследница на
второй, на третий или четвертый день после бракосочетания посетит столицу
своего будущего королевства. Однако подлинный смысл или, вернее, бессмыслица
церемониала как раз в том и заключается, чтобы подавлять или искажать
естественное во всех его проявлениях. Между Версалем и Парижем для Марии
Антуанетты воздвигнута невидимая преграда - этикет. Впервые посетить столицу
наследник престола со своей супругой может лишь особенно торжественно, по
специальному извещению, заранее испросив разрешение короля. Но как раз этот
торжественный въезд - joyeuse entree* - Марии Антуанетты милые родственники
и пытаются как можно дольше оттянуть. И хотя все они смертельно ненавидят
друг друга: старые тетки-ханжи, Дюбарри и пара честолюбивых братцев, граф
Прованский и граф д'Артуа, в этом они едины. Все они сообща ревностно
пытаются закрыть дорогу Марии Антуанетте в Париж; они завидуют тому триумфу,
который, очевидно, ожидает ее там как будущую королеву Франции. Каждую
неделю, каждый месяц камарилья выискивает и находит новую помеху, новый
предлог, проходит шесть, двенадцать, двадцать четыре, тридцать шесть
месяцев, год, два, три, а Мария Антуанетта все еще остается за золотой
решеткой Версаля. Наконец в мае 1773 года Мария Антуанетта теряет терпение и
переходит в открытое наступление. Поскольку церемониймейстеры, выслушав ее
желание, по-прежнему озабоченно покачивают пудреными париками, она
обращается прямо к королю. Он не находит в ее просьбе ничего странного и,
питая слабость ко всем красивым женщинам, тотчас же, к досаде придворной
клики, дает свое полное согласие прелестной супруге внука. Более того, он
предоставляет ей самой определить дату своего торжественного въезда в Париж.
Мария Антуанетта выбирает 8 июня. Но поскольку король дал ей
безусловное разрешение, ветренице доставляет удовольствие подшутить над
дворцовым регламентом за то, что три года ее не пускали в Париж. И, пободно
иным обрученным, которые втайне от своих родных до благословения перед
алтарем спешат насладиться прельстительным запретным плодом, Мария
Антуанетта уговаривает супруга с деверем перед торжественным въездом в Париж
тайно посетить его. За несколько дней до joyeuse entree они приказывают
заложить кареты и в масках, переодевшись, едут на бал в Оперу, в
Париж-Мекку, в город, находящийся под запретом. Но так как на следующий день
утром все они появляются в Версале к ранней мессе, никто об этом
недозволенном приключении не узнает. Обходится без неприятностей, и дофина
счастлива. Наконец-то она впервые отомстила ненавистному этикету.
И после того как запретный плод, Париж, отведан тайком, официальный
торжественный въезд оказывается особенно эффективным.
Вслед за королем Франции и Царь Небесный дает на него свое
торжественное согласие: 8 июня - безоблачный, сияющий день, зрелище
привлекает необозримые толпы зевак. Вся дорога от Версаля до Парижа
превращается в единый поток людей, волнующийся, разукрашенный флажками,
знаменами, цветами. У городских ворот процессию ожидает маршал Бриссак,
губернатор города, в парадной карете, чтобы торжественно вручить мирным
завоевателям гордские ключи на серебряном подносе. Затем появляются
празднично разодетые рыночные торговки и, сдабривая свои поздравления
сочными прибаутками, преподносят высоким гостям первые плоды урожая, цветы,
фрукты (через полтора десятка лет совсем, совсем по-другому будут они
приветствовать Марию Антуанетту!). Гремят пушки Дома Инвалидов, ратуши и
Бастилии. Медленно катит королевская карета вдоль дороги, по набережной
Тюильри к собору Парижской Богоматери; всюду - в кафедральном соборе, в
монастырях, в университете - встречают гостей речами, они проезжают под
специально возведенными триумфальными арками, мимо леса флагов и флажков.
Однако самым впечатляющим является выражение чувств народа к дофину и его
супруге. Со всех улиц гигантского города люди стекаются десятками, сотнями
тысяч, чтобы полюбоваться юной парой, и вид этой неожиданно столь
восхитительной и восхищенной молодой женщины возбуждает в толпе сильное
воодушевление. Люди, ликуя, аплодируют, размахивают шляпами, платками; дети,
женщины протискиваются вперед, и, когда Мария Антуанетта с балкона Тюильри
видит вокруг себя необозримую толпу воодушевленных людей, она почти
пугается: "Мой Бог, как много народа!" Но маршал Бриссак склоняет перед ней
голову и с истинной французской галантностью отвечает: "Мадам, возможно, Его
высочеству дофину это не понравится, но вы видите перед собой двести тысяч
влюбленных в вас".
Эта первая встреча с народом производит на Марию Антуанетту
неизгладимое впечатление. Не склонная по своей природе к глубоким
обобщениям, однако одаренная способностью быстро схватывать, она всегда все
события вокруг себя воспринимает лишь на основе непосредственных личных
впечатлений, на основе чувств и образных представлений. И вот сейчас, когда
ее окружает огромная толпа, когда вокруг нее вздымается необозримый лес
флагов, воздух сотрясается от многоголосого крика приветствий, безымянная
живая масса теплой волной пенится у ее ног, лишь сейчас впервые начинает она
догадываться о блеске и величии положения, уготованного ей судьбой. До сих
пор в Версале ее именовали Madame la Dauphine*, но это был всего лишь титул
среди тысяч других титулов и званий, некая высокая ступень бесконечной
иерархической лестницы дворянских рангов, пустое слово, холодное понятие. И
только теперь впервые Мария Антуанетта чувствами постигает пламенный смысл и
гордые обязательства, заключенные в словах "престолонаследница Франции".
Потрясенная, пишет она своей матери: "Последний вторник был для меня
праздником, который я никогда не забуду: наш въезд в Париж. Нам оказали
самые высокие почести, но не это тронуло меня глубже всего, а нежность и
волнение бедного люда, который, несмотря на то что он обременен налогами,
был счастлив видеть нас. В саду Тюильри собралась такая густая толпа, что
три четверти часа мы не могли двинуться ни вперед, ни назад, и нам пришлось
потом еще целых полчаса задержаться на открытой террасе. Я не в состоянии
описать Вам, дорогая мама, те знаки любви и радости, которые нам при этом
высказывались. И прежде чем отправиться в обратный путь, мы приветствовали
народ, помахав ему на прощание рукой, что доставило ему большую радость. Как
счастливо сложилось, что в нашем положении так легко завоевать дружбу! И все
же нет ничего дороже ее, я очень хорошо почувствовала это и никогда не
забуду".
Это едва ли не самые первые глубоко личные слова, которые мы читаем в
письмах Марии Антуанетты к своей матери. Сильные впечатления оставляют в ее
восприимчивой душе заметный след и радостное нравственное потрясение,
вызванное ничем не заслуженной и столь бурно выраженной любовью народа,
возбуждают в ней чувство благодарности, чувство великодушия. Но, быстро
загорающаяся, Мария Антуанетта столь же забывчива. После нескольких подобных
встреч она уже принимает ликование как должное, почести, оказываемые ей, -
как безусловно полагающиеся. Радуясь им, как ребенок, она принимает их не
задумываясь, как и остальные дары жизни. Ей доставляет огромное удовольствие
восторженный прием этой толпы, ей очень приятно позволить этому незнакомому,
чужому народу любить ее; отныне она наслаждается этой любовью двадцати
миллионов как своим законным правом, не подозревая, что право обязывает и
что даже самая чистая любовь в конце концов устает, если не чувствует себя
вознагражденной.
Уже первым своим посещением Парижа Мария Антуанетта завоевывает его. Но
и Париж тоже сразу же завоевывает Марию Антуанетту. С этого дня она
принадлежит Парижу. Часто, а вскоре и слишком часто, начинает она наезжать в
этот город соблазнов, город неисчерпаемых удовольствий. Иной раз днем - с
соблюдением правил этикета, в сопровождении всех своих придворных дам, порою
ночью - с небольшой свитой особо приближенных лиц, чтобы посетить театр, бал
и приватно развлечься - невинно, а то и несколько рискованно. Лишь теперь,
освободившись от однообразного распорядка придворного календаря, этот
полуребенок, эта девочка-дикарка обнаруживает, как скучен, как нестерпимо
скучен этот стооконный мраморный ящик Версаля со своими придворными
реверансами и интригами, со своими чопорными празднествами, как надуты эти
язвительные и брюзгливые тетушки, с которыми она по утрам должна слушать
мессу, а по вечерам томиться за вязанием чулок. Призрачной, мумиеподобной,
надуманной, искусственной по сравнению с непринужденной, волнующей
жизнерадостностью Парижа представляется ей вся куртуазность, без внутреннего
удовлетворения, без свободы, с напыщенными манерами держать себя, этот
вечный менуэт с вечно повторяющимися фигурами, с одними и теми же раз и
навсегда установленными движениями и всегда с одним и тем же страхом
допустить малейшую оплошность, ничтожнейшую ошибку. Поездка в Париж для
Марии Антуанетты - бегство из теплицы, из оранжереи на вольный воздух.
Здесь, в сумятице гигантского города, можно исчезнуть, скрыться, ускользнуть
от жесткого распорядка дня, определяемого неумолимой стрелкой часов,
отдаться игре случая. Здесь можно наслаждаться жизнью, жить только для себя,
тогда как там, в Версале, живут лишь для зеркал. И карета с нарядными дамами
регулярно - дважды, а то и трижды в неделю - катит в Париж, чтобы вернуться
только с рассветом.
Что же видит Мария Антуанетта в Париже? В первые дни из любопытства она
осматривает всевозможные достопримечательности, музеи, большие магазины,
посещает народные гуляния, а однажды даже выставку картин. Но этим на
последующие двадцать лет ее потребность в образовании в пределах Парижа
полностью исчерпана. Теперь она отдается исключительно посещению
увеселительных заведений, регулярно бывает в Опере, смотрит спектакли в
Комеди Франсез, в театре Итальянской комедии, посещает балы, маскарады,
игорные дома, Paris at night, Paris - city of pleasure* нынешних богатых
американцев. Более всего привлекают ее костюмированные вечера. Свобода
маскарада - единственная из свобод, разрешенная ей, пленнице своего
положения. Женщина в полумаске может позволить себе шутку, совершенно
недопустимую для Madame la Dauphine. Можно с незнакомым кавалером - скучный,
неспособный супруг спит дома - провести несколько минут в живой,
непринужденной, несколько рискованной беседе, можно свободно говорить с
восхитительным молодым шведским графом Акселем Ферзеном, можно, укрывшись
под маской, болтать с ним о всякой всячине до тех пор, пока придворные дамы
не уведут тебя обратно в ложу, можно танцевать до полного расслабления от
усталости горячего гибкого тела. Здесь она имеет право беззаботно смеяться,
ах, как великолепно можно провести время в Париже! Но ни разу за все эти
годы не переступает она порога дома парижского горожанина, ни разу не
присутствует на заседании парламента или Академии, не посещает госпиталь или
рынок, ни разу не пытается узнать что-либо о повседневной жизни своего
народа. В этих увеселительных парижских поездках Мария Антуанетта все время
остается в узком кругу светских удовольствий, думая, что уже достаточно
сделала для bon peuple - для своего славного, доброго народа, если усталой
улыбкой ответила на его восторженные приветствия: ведь восхищенная толпа
стоит шпалерами и, ликуя, приветствуют ее аристократы и богатые горожане,
когда она вечером появляется в театре. Всегда и всюду молодая женщина
чувствует одобрение своей праздности, своим шумным развлечениям - вечером,
когда она едет в город, а усталый люд возвращается с работы домой, и ранним
утром, в шесть часов, когда "народ" идет на работу. Что дурного в этих
шалостях, в этой легкомысленной жизни только для себя? В своей порывистой,
безрассудной юности Мария Антуанетта считает весь мир счастливым и
беззаботным, так как сама она счастлива и беззаботна. И, в душевной простоте
полагая, что, отказываясь от удовольствий двора ради театров, балов,
маскарадов Парижа, она приближается к народу, на самом-то деле она двадцать
лет в своей дребезжащей стеклами роскошной карете на пружинных рессорах
проезжает мимо настоящего народа, мимо настоящего Парижа.
Глубокие впечатления от торжественной встречи, устроенной ей Парижем,
как-то меняют Марию Антуанетту. Восхищение посторонних всегда усиливает
чувство собственного достоинства: молодая женщина, которую тысячи людей
признают красавицей, благодаря этому признанию ее красоты становится еще
красивее; нечто подобное происходит и с этой оробевшей девочкой, до сих пор
чувствовавшей себя в Версале чужой и ненужной. Новое, молодое чувство -
неожиданная для нее самой гордость возникает в ней и полностью уничтожает
неуверенность и робость. Исчезает пятнадцатилетняя девочка, опекаемая
посланником и духовником, тетушками и другими родственниками, боязливо
крадущаяся по комнатам дворца, приседающая в реверансе перед каждой
придворной дамой. Внезапно Мария Антуанетта приобретает величественную
осанку, которую от нее так долго и безуспешно требовали. Подтянутая,
стройная, она, как бы паря, грациозно шествует мимо придворных дам - своих
подданных. Все изменяется в ней. Разом проявляется женщина,
индивидуальность, даже почерк становится другим: до сих пор неуклюжий, с
огромными детскими буквами, он уплотняется в изящных записочках, становится
женственно нервным. Правда, нетерпение, беспокойство, отсутствие строгой
логической последовательности, опрометчивость - все эти черты ее характера
всегда будут обнаруживаться в ее почерке, однако сейчас в нем уже появляется
известная независимость. Теперь этой пылкой, созревшей девушке, упоенной
полнокровным чувством юности, жить бы личной жизнью, любить бы кого-нибудь.
Но Политика приковала ее к этому увальню-супругу, до сих пор еще не ставшему
мужчиной, и, так как Мария Антуанетта пока не разгадала своего сердца, не
знает, кого ей любить, она, восемнадцатилетняя, влюбляется в себя. Сладкий
яд лести будоражит ей кровь. Чем больше ею восторгаются, тем больше ей
хочется этого, и, прежде чем стать повелительницей по закону, она желает как
женщина - своим обаянием, своей привлекательностью - подчинить себе двор,
столицу, государство. Почувствовав силу, она хочет проверить себя.
Для первой пробы сил молодой женщины, для проверки того, может ли она
диктовать свою волю другим, двору, столице, к счастью, неожиданно появляется
отличный повод. Маэстро Глюк закончил свою "Ифигению" и хотел бы, чтобы ее
исполнили в Париже. Для очень музыкального венского двора его успех является
чем-то вроде дела чести, и Мария Терезия, Иосиф II, Кауниц ожидают от
дофины, что она проложит композитору путь к успеху. Выдающимися
способностями в распознавании подлинной ценности произведения искусства,
безразлично, будь то музыка, живопись или литература, Мария Антуанетта не
обладает. У нее есть известный природный вкус, но отнюдь не самостоятельно
оценивающий, а пассивно любопытствующий, следующий моде, принимающий с
быстро остывающим пылом все признаваемое обществом. На более глубокое
понимание у Марии Антуанетты не хватает непременных черт истинно критически
мыслящего характера: серьезности, привычки к постоянному труду,
рассудительности, чувства уважения к людям. Ведь она ни одной книги не
прочла до конца, всегда уклонялась от сколь-нибудь серьезных бесед.
Искусство для нее лишь украшение жизни, забава среди других забав;
эстетическое наслаждение никогда не вызывает в ней сильных движений души,
следовательно, не является подлинным. Музыкой, как, впрочем, и всем другим,
она занималась спустя рукава, уроки игры на фортепиано у маэстро Глюка в
Вене не многому ее научили. На клавесине она ограет по-дилетантски, так же
как выступает на сцене любительского театра, как поет в интимном кругу.
Предугадать, понять новое и грандиозное в "Ифигении" она, даже не заметившая
в Париже своего соотечественника Моцарта, само собой разумеется, не в
состоянии. Но Мария Терезия настойчиво рекомендует ей Глюка, и она
действительно доброжелательно принимает его, испытывает расположение к этому
внешне свирепому, жизнерадостному, веселому человеку. И так как в Париже
французская и итальянская оперы плетут коварные интриги, противясь
распространению музыки "варваров", Мария Антуанетта желает воспользоваться
этим поводом, чтобы показать свою силу. Она настаивает на том, чтобы оперу
Глюка, которую господа придворные музыканты признали "неисполнимой", приняли
к постановке и немедленно приступили к ее репетиции. Впрочем, протежировать
несговорчивому человеку с холерическим темпераментом, одержимому
фанатическим упрямством великого художника, не так-то легко. На репетициях,
разгневанный, он задает такие головомойки избалованным певцам, что те в
слезах бегут жаловаться своим сановным любовникам. Беспощадно терзает он
музыкантов, не привыкших к такой тщательности исполнения, распоряжается в
театре, словно тиран; сквозь закрытые двери слышны могучие раскаты его
голоса, десятки раз грозится он все бросить, вернуться в Вену, и лишь страх
перед дофиной, его высокой покровительницей, предотвращает скандал. Наконец
13 апреля 1774 года назначается премьера, двор уже заказывает билеты,
выездные кареты. Но внезапно заболевает один из певцов. Ему быстро находят
замену. Нет, распоряжается Глюк, премьера будет перенесена. В ужасе
заклинают его отменить свое решение, ведь двор извещен о премьере.
Композитору, к тому же из мещан, да в придачу еще иностранцу, из-за певца,
который исполняет свою партию несколько хуже, чем хотелось бы, не следует
отменять высокое предписание двора, аннулировать указания всепресветлейших
владык. А ему все эти предписания безразличны, кричит твердолобый упрямец,
он скорее бросит всю партитуру в огонь, нежели допустит к представлению
недостаточно подготовленную оперу. Взбешенный, бросается он к своей
покровительнице - Марии Антуанетте. Ее забавляет этот экспансивный человек,
она тотчас же становится на сторону bon Gluck*. К досаде принцев, выезд
отменяется, премьера переносится на 19 апреля. Кроме того, Мария Антуанетта
дает указания принять меры к тому, чтобы высокие господа не выражали свистом
свое недовольство строптивому музыканту: энергичнейшими способами она
открыто подчеркивает, что успех ее земляка - это ее успех.
И действительно, премьера "Ифигении" оказывается триумфом, но скорее
это триумф Марии Антуанетты, нежели Глюка. Газеты и публика настроены
холодно; они находят, что "опера имеет несколько удачных мест наряду с
весьма посредственными", - как всегда, в искусстве грандиозная смелость
редко понимается заурядной аудиторией с первого раза. Но Мария Антуанетта
вытащила на премьеру весь двор; даже ее супруг, который не пожертвовал бы
своей охотой и ради музыки сфер, для которого один убитый олень значит куда
больше, чем все девять муз, вместе взятые, на этот раз должен быть возле
нее. Поскольку нужное настроение устанавливается не сразу, Мария Антуанетта
в своей ложе после каждой арии демонстративно аплодирует; из вежливости
девери, золовки и весь двор вынуждены прилежно вторить ей, и таким образом
вопреки всем интригам этот вечер становится событием в истории музыки. Глюк
завоевал Париж, Мария Антуанетта впервые открыто навязала свою волю столице
и двору. Это первая победа ее индивидуальности, первая демонстрация силы
молодой женщины перед Францией. Еще несколько недель, и титул королевы
упрочит власть, которую она уже захватила.
LE ROI EST MORT, VIVE LE ROI!*
Двадцать седьмого апреля 1774 года на охоте Людовик XV внезапно
почувствовал усталость. С сильной головной болью возвращается он в свой
любимый дворец Трианон. К ночи врачи констатируют лихорадку и вызывают к
больному мадам Дюбарри. На следующее утро они, уже обеспокоенные, дают
распоряжение перевезти его в Версаль. Даже безжалостная смерть должна
подчиниться еще более безжалостным законам этикета: скончаться или хотя бы
сколь-нибудь серьезно болеть французскому монарху дозволено лишь на его
парадном ложе: "C'est a Versailles, Sire, qu'il faut etre malade"*. Там одр
больного тотчас же обступают три аптекаря и одиннадцать врачей, в том числе
пять хирургов, всего четырнадцать персон, каждый из которых шесть раз в час
щупает пульс государя. И тем не менее лишь случай помогает установить
диагноз: когда вечером камердинер высоко поднимает свечу, один из
находящихся возле постели обнаруживает на лице Его величества подозрительные
красные пятна, и мгновенно всему двору, всем во дворце - от подвалов до
чердаков - становится ясно: оспа! Ужас охватывает огромное здание, страх
заразиться - и в самом деле вскоре заболевает несколько человек - и,
вероятно, еще больший страх царедворцев потерять со смертью короля теплое
местечко. Дочери проявляют мужество истинно святых, все дни находятся они
возле короля, по ночам мадам Дюбарри самоотверженно остается у его ложа.
Престолонаследникам же, дофину и дофине, по династическим законам во
избежание возможного заражения запрещено переступать порог королевских
покоев: вот уже три дня, как их жизнь приобрела для государства особую
ценность. Могучим ударом двор расколот надвое: у постели больного короля
дежурят и дрожат люди старого поколения, сила и власть вчерашнего дня,
тетушки и Дюбарри. Они прекрасно понимают, что с последним вздохом этих
горячечных губ кончится все их величие, все их значение. В других покоях
дворца собрались люди нового, грядущего поколения: будущий король Людовик
XVI, будущая королева Мария Антуанетта и граф Провансский, который тоже
чувствует себя претендентом на престол, поскольку его брату Людовику никак
не решиться произвести на свет сына. Между этими двумя группами стоит
судьба. Никто не смеет войти ни в покои больного, ни в покои, где восходит
солнце новой власти. А между этими покоями, в Ой-де-Беф, в большом
вестибюле, ждет трусливая, колеблющаяся масса царедворцев, не знающая, на
какую карту поставить, на кого рассчитывать - на умирающего короля или на
будущего, что предпочесть - заход солнца или его восход.
Между тем недуг неумолимо разрушает обессиленный, истощенный,
изношенный организм короля. Страшно опухшее, покрытое гнойными язвами живое
тело разлагается, а умирающий ни на мгновение не теряет сознания. Дочери и
мадам Дюбарри должны обладать большим мужеством, чтобы выдержать
тошнотворный смрад, заполняющий королевские покои, несмотря на открытые
окна. Вскоре медицина отступает, сражение за тело проиграно, начинается
другая битва - битва за грешную душу. Но - какой ужас! - священники
отказываются подойти к больному, не хотят причастить, исповедать его. Пусть
сначала король, так долго живший в безбожье, только лишь ради своих
страстей, пусть он сначала действием выкажет свое раскаяние. Прежде всего
должен быть устранен камень преткновения, удалена его блудница; в безутешном
отчаянии дежурит она у ложа, которое без благословения святой церкви так
долго делила с умирающим. С тяжелым серлдцем решается король сейчас, в эти
последние, ужасные часы своего одиночества, прогнать от себя единственного
человека, к которому внутренне так привязан. Но все яростнее душит его ужас
перед муками ада. Глухим от сдерживаемых рыданий голосом прощается он с
мадам Дюбарри, и тотчас же ее незаметно переправляют в Рюей, маленький замок
под Версалем; там ей надлежит ждать: если король поправится, она вернется к
нему.
Лишь теперь, после столь очевидного проявления раскаяния, можно
допустить короля к исповеди и покаянию. Лишь теперь переступает порог
королевской спальни духовник Его величества, самый праздный человек в
Версале: за последние тридцать восемь лет он ни разу не исповедал короля. За
священником затворяются двери, и толпящиеся в передней и сгорающие от
любопытства придворные, к великому своему огорчению, лишаются возможности
подслушать (а это было бы так интересно!) перечень грехов короля Оленьего
парка. Однако охотники до скандалезных анекдотов с часами в руках,
добросовестно подсчитывают минуты беседы короля со священником, желая
определить, сколько времени потребуется Людовику XV на то, чтобы раскаяться
в распутстве и прочих грехах. Наконец, точно через 16 минут, вновь
распахиваются двери, духовник выходит из спальни. Но по некоторым признакам
видно, что полного отпущения грехов Людовик XV еще не получил: от монарха,
который на глазах своих детей на протяжении тридцати восьми лет, в стыде и
сраме предаваясь плотскому вожделению, ни разу не облегчал исповедью своего
сердца, от такого грешника церковь потребует знаков более глубокого
смирения, нежели это тайное покаяние. Именно потому, что, находясь на
вершине власти, он мнил себя в греховной беспечности неподсудным законам
церкви, церковь требует от него предельной покорности перед Всевышним.
Публично, перед всеми и для всех грешный король должен выказать раскаяние в
своем недостойном поведении. Лишь тогда ему будет позволено принять
причастие.
Великолепное представление состоится на следующее утро: могущественный
самодержец христианского мира должен принести христианское покаяние перед
толпой своих подданных. Вдоль всей лестницы дворца стоят гвардейцы под
ружьем, швейцарцы образуют шеренги от капеллы до покоев умирающего, барабаны
глухо выбивают дробь все то время, пока высшее духовенство с
дарохранительницей торжественно шествует под балдахином. У каждого - горящая
свеча в руке, за архиепископом и его свитой дофин с обоими братьями, принцы
и принцессы сопровождают святыню до самых дверей опочивальни. У порога они
останавливаются и преклоняют колена. Лишь дочери короля и принцы, не имеющие
права наследования, входят вместе с духовными лицами в покои умирающего.
В глубокой тишине слышно, как кардинал вполголоса обращ...
