Стефан Цвейг. Мария Антуанетта
страница №7
...дочки с рождением внучки, по-видимому, и улучшается, новсе же этого недостаточно. Как императрица, как политик на события,
определяющие личное, семейное счастье, она смотрит прежде всего с учетом
династических интересов, ее волнует вопрос сохранения династии: "Нам
непременно нужен дофин, престолонаследник". Словно литанию, непрерывно
повторяет она одно и то же, умоляя дочь не быть легкомысленной, избегать lit
a part. И когда снова проходит месяц за месяцем, а беременность не
наступает, она просто-напросто сердится на Марию Антуанетту за то, что та
так скверно использует свои супружеские ночи. "Король рано ложится спать и
рано встает, королева же, наоборот, ложится поздно, как тут ждать хорошего?
Если так будет продолжаться и далее, на успех надеяться нечего". Все более
настойчивыми становятся ее письма: "До сих пор я сдерживалась, теперь же
буду навязчивой; в твоем положении было бы преступлением не иметь много
детей". Только это ей хотелось бы увидеть, только до этого дожить: "Я
нетерпелива - в моем возрасте некогда долго ждать".
Но она не увидит будущего короля Франции, в жилах которого текла бы ее,
габсбургская, кровь. Этой последней радости ей не суждено дождаться.
Следующая беременность Марии Антуанетты прерывается. Неосторожное,
порывистое движение, которое она сделала, закрывая окошко кареты, приводит к
выкидышу. Мария Терезия не дождется столь страстно ожидаемого ею внука, не
дождется даже следующей, третьей беременности своей дочери. 29 ноября 1780
года она умирает от воспаления легких. Давно разочарованная в жизни женщина
имела лишь два желания. Она хотела увидеть внука, рожденного ее дочерью для
фарнцузского престола, - в этом судьба ей отказала. Она не хотела дожить до
тех дней, когда ее собственный самый любимый ребенок из-за сумасбродства и
безрассудства окажется ввергнутым в пучину бедствий, - эту мольбу набожной
женщины Бог услышал.
Только год спустя после кончины Марии Терезии Мария Антуанетта рожает
столь давно ожидаемого сына. Из-за тревожного происшествия во время первых
родов большое представление в комнате роженицы отменяется; к постели
допускаются лишь самые близкие члены семьи. На этот раз роды проходят легко,
новорожденного выносят в соседние покои, но у королевы недостает сил
спросить, кого она родила - мальчика или опять девочку? Но тут король
подходит к ее постели, слезы текут по лицу этого в общем-то не очень
впечатлительного человека, и своим звучным голосом он объявляет: "Наследный
принц желает представиться вам!" Начинается всеобщее ликование, обе створки
двери торжественно распахиваются, и под восторженные крики собравшихся
придворных обмытый и спеленутый ребенок - герцог Нормандский - возвращается
к счастливой матери. Наконец-то можно осуществить большой церемониал,
посвященный рождению наследного принца. Обряд крещения свершает
предопределенный роком противник Марии Антуанетты, кардинал Роган, тот
самый, путь которого в решающие часы ее жизни обязательно пересекается с ее
путем; раздобывается пышногрудая кормилица, которую шутя назовут мадам
Poitrine*; оглушительно грохочут пушки - весь Париж узнает о событии.
И вот начинается хоровод празднеств, на этот раз более грандиозный, чем
при рождении принцессы. Все цехи посылают в Версаль депутации в
сопровождении музыкантов, девять дней длятся великолепные красочные
выступления гильдий, каждое сословие, каждый цех желает на свой особый лад
приветствовать новорожденного, будущего короля. Трубочисты торжественно
тащат огромную трубу, на верхушке которой сидят маленькие трубочисты и
распевают веселые куплеты; мясники гонят перед собой тучного быка,
носильщики несут золоченый паланкин, в котором сидят куклы - кормилица и
дофин, портные - маленький мундир его будущего полка, сапожники - десткие
ботиночки, кузнецы - наковальню, выбивая на ней музыкальную дробь. Слесари
же, зная, что король благоволит к их ремеслу и любит сам на досуге
слесарить, постарались особо: снабжают шкатулку секретным замком, а когда
Людовик XVI, как понимающий толк в таких вещах, с интересом занимается ею и
открывает, из шкатулки выскакивает фигурка дофина, с поразительным
искусством сделанная из стали. Рыночные торговки, те самые, которые
несколько лет спустя будут оскорблять королеву всякими непристойностями,
надевают строгие черные шелковые платья и приветствуют ее словами,
написанными Лагарпом. В церквах свершаются богослужения, в ратуше Парижа
купцы дают большой банкет; война с Англией, нужда, все неприятное забыто. На
короткое время прекращаются ссоры и раздоры, нет в стране недовольных, даже
будущие революционеры и республиканцы подпадают под гипнотическое действие
трескучего ультрамонархизма. Будущий президент Клуба якобинцев Колло
д'Эрбуа, тогда еще скромный актер в Лионе, сочиняет пьеску "в честь великой
монархини, добродетели которой завоевали все сердца". Он, позже немало
сделавший, чтобы был вынесен смертный приговор Луи Капету, благоговейно
молит небеса:
Прекрасное солнце сияет над Францией,
Летите, тревоги и горесть, прочь!
Наш славный король, наш Людовик Шестнадцатый
Взял в жены Марии Терезии дочь.
Их брак благодатью Господь осенил
И сына-наследника им подарил.
Дитя и его августейшую мать
Ърани, о Пречистая Дева!
Мы жизнь, не колеблясь, готовы отдать
За счастье своей королевы!
Народ пока еще предан своему государю, младенец этот рожден еще для
всей страны, его появление на свет - всеобщий праздник. На уличных
перекрестках пиликают на скрипках, бьют в барабаны, повсюду, во всех городах
и деревнях, дудят в волынки, поют, танцуют. Все любят, все славят короля и
королеву, наконец-то доблестно выполнивших свой долг.
Итак, окончательно разрушены роковые чары. Еще дважды Мария Антуанетта
станет матерью; в 1785 году она родит второго сына, будущего Людовика XVII,
крепкого, здорового мальчика, "настоящего крестьянского парня", а в 1786
году - четвертого, последнего своего ребенка, Софи-Беатрис, которая проживет
лишь одиннадцать месяцев. С материнством в Марии Антуанетте начинаются
первые перемены, еще не решающие, но провозвестники решающих. Каждая
беременность всегда ведет к многомесячному воздержанию от безрассудных
развлечений; умиротворенность незатейливых игр с детьми скоро станет милее
легкомыслия зеленого стола, таящаяся в ней страстная потребность в нежности,
растрачиваемая до сих пор по мелочам на ничтожное кокетничанье, найдет
наконец свой естественный выход. Путь к самосознанию - теперь он открыт
перед нею. Еще несколько спокойных, несколько счастливых лет, и она сама
успокоилась бы, эта красивая женщина с ласковыми глазами. Вырвавшись из
суеты по пустякам, она радостно смотрела бы на своих детей, следила бы за их
постепенным вхождением в жизнь. Но судьба не даст этих лет. Как раз, когда
смятение покинет Марию Антуанетту, оно охватит весь мир.
КОРОЛЕВА ТЕРЯЕТ ПОПУЛЯРНОСТЬ
Час рождения дофина - апогей власти Марии Антуанетты. Подарив
королевству престолонаследника, она как бы вторично становится королевой.
Шумное ликование толпы еще раз показывает ей, как любит французский народ
свой королевский дом, как доверяет ему несмотря на все разочарования, какими
малыми усилиями властелин мог бы привязать к себе нацию. Один только
решающий шаг следовало бы сделать королеве - вернуться из Трианона в
Версаль, в Париж, из мира рококо - в действительный мир, от своего
ветреного, легкомысленного общества - к аристократии, к народу, и все было
бы выиграно. Однако и на этот раз, после вторых родов, она беззаботно
возвращается к веселью, к удовольствиям. Вновь после празднеств, устроенных
для народа, начинаются дорогостоящие роковые празднества в Трианоне. Но
великому терпению приходит конец, безоблачное счастье достигло своей
вершины. Отныне воды потекут под уклон, к пропасти.
Сначала ничего явного, ничего бросающегося в глаза. Но все тише и тише
становится в Версале, все меньше господ и дам появляется на больших приемах,
и в поклонах этих немногих чувствуется некоторая холодность. Они еще
соблюдают форму, но лишь ради нее самой, а не ради королевы. Они еще
преклоняют колена, еще целуют учтиво руку королеве, но уже не добиваются
милости говорить с нею, их взгляды остаются сумрачными и отчужденными. При
появлении Марии Антуанетты в театре публика уже не вскакивает, как прежде, в
едином стремительном порыве, на улицах не слышно более знакомого с давних
пор возгласа "Vive la Reine!"*. Правда, нет еще открытой враждебности, но
нет уже и той теплоты, которая до сих пор согревала благоговение из чувства
долга. Еще послушны государыне, но уже не поклоняются женщине. Еще
почтительно служат супруге короля, но уже не добиваются ее расположения. Не
возражают открыто, не противоречат ее желаниям, но молчат: суровое,
сдержанное, недоброе молчание заговора.
Штаб этого тайного заговора размещается в четырех или пяти дворцах
королевской семьи: в замке Люксембург, в Пале-Рояле, в замке Бельвю и в
самом Версале; все они объединились против Трианона, резиденции королевы.
Хор враждебных сил ведут три старые тетушки. Им никак не забыть, что
девушка ускользнула из-под их влияния, из пансиона интриг и, став королевой,
вышла из их повиновения; раздосадованные тем, что теперь они не играют при
дворе никакой роли, удаляются эти три старухи в замок Бельвю. Там в первые
триумфальные годы Марии Антуанетты силят они, скучая, в своих комнатах,
одинокие, всеми покинутые; никто о них не заботится, ведь все бросились
угождать молодой обворожительной королеве, в нежных белых ручках которой
сосредоточена теперь власть. Но по мере того как Мария Антуанетта теряет
популярность, все чаще и чаще распахиваются для посетителей двери замка
Бельвю. Все те дамы, которых не пригласили в Трианон, отстраненная мадам
Этикет, ушедшие в отставку министры, уродливые и поэтому сохранившие
устаревшие представления о морали женщины, обойденные кавалеры, оказавшиеся
на мели охотники за синекурой, все те, кто ненавидит "новый курс" и
меланхолически оплакивает старофранцузские традиции, благочестие, набожность
и "добрые" нравы, - все они регулярно встречаются в этом салоне обиженных и
обойденных. Салон тетушек в Бельвю становится тайной аптекой отравителей, в
которой капля за каплей перегоняются и разливаются по бутылочкам все злобные
сплетни, все слухи о самоновейших сумасбродствах "австриячки", все ondits* о
ее амурных приключениях; здесь основывается главный арсенал клеветы,
пресловутая atelier des calomnies*; здесь сочиняются маленькие язвительные
куплеты, здесь они декламируются ми затем разносятся по городу, проникают в
Версаль. Здесь собираются, преисполненные коварства и вероломства, все, кто
хотел бы повернуть вспять колесо времени, все живые трупы разочарованных,
низвергнутых, погибающих, призраки, мумии минувшего мира, все старое,
конченое поколение, чтобы отомстить за то, что оно старое и конченое. Но яд
этой накопленной ненависти предназначен не для "бедного доброго короля",
которого они лицемерно жалеют, а только лишь для одной Марии Антуанетты,
молодой, сияющей, счастливой королевы.
Опаснее этого поколения беззубых вчерашних и позавчерашних, уже не
кусающихся, а лишь брызжущих слюной, является новое поколение, которое
никогда еще не было у власти и не желает более оставаться в тени. Версаль в
своем стремлении обособиться, в своем небрежении к окружающей его стране,
совершенно не подозревая этого, так изолировал себя от истинной Франции, что
просто не заметил новых течений, волнующих ее. Проснулось образованное
третье сословие, оно изучило свои права по произведениям Жан Жака Руссо, оно
видит демократическую форму правления в соседней Англии. Вернувшиеся на
родину участники войны за независимость Америки привезли вести из чужой
страны, в которой идея равенства и свободы упразднила различие между кастами
и сословиями. Во Франции же повсеместно наблюдаются косность и упадок,
вызванные полной недееспособностью двора. Народ верил, что после смерти
Людовика XV будет покончено с позором хозяйничанья метресс, с бесчинством
нечистоплотного протекционизма. Власть же опять оказалась в руках женщин, в
руках королевы и стоящей за ее спиной Полиньяк. Со всевозрастающей горечью
просвещенное третье сословие видит, как снижается политическая мощь Франции,
как растут государственные долги, как разваливаются армия и флот, как
колонии приходят в запустение. И это тогда, когда другие государства
энергично развиваются. В широких кругах растет желание покончить с этой
преступной бесхозяйственностью.
И недовольство французов, искренность патриотических, национальных
чувств которых не вызывает сомнений, обращается - и не без основания -
прежде всего против Марии Антуанетты. Вся страна знает, что не способный
принимать ответственные решения, да и не желающий делать это король как
государственный деятель ничего собой не представляет, влияние на него
королевы безгранично. У Марии Антуанетты две возможности: либо серьезно,
действенно, энергично, подобно своей матери, принять на себя государственные
дела, либо полностью от них устраниться. Австрийская группа при дворе
непрерывно пытается побудить королеву заняться политикой, но безуспешно.
Чтобы быть правителем или соправителем, необходимо регулярно несколько часов
в день работать с документами, королева же не желает заниматься этим. Нужно
выслушивать доклады министров, обдумывать их, но Мария Антуанетта не любит
думать. Даже необходимость слушать кого-либо требует огромного напряжения ее
ветреного ума. "Она едва слушает, когда с ней говорят, - жалуется в своем
письме императрице посланник Мерси. - Очень трудно обсудить с нею что-либо
важное, сконцентрировать ее внимание на какой-нибудь значительной теме.
Страсть к развлечениям имеет над нею таинственную власть". В лучшем случае,
когда он, Мерси, особенно настойчиво обращается к королеве по поручению ее
матери или брата, она отвечает ему: "Скажите, что я должна сделать, и я
сделаю". И действительно, если при этом ей следует обратиться к королю, она
идет к нему. Но на следующий день непостоянная королева все забывает, ее
вмешательство ограничивается "какими-то импульсами нетерпения". Наконец
Кауниц, признав свое бессилие, примиряется: "Никогда и ни в чем нам не
следует рассчитывать на нее. Будем довольствоваться малым, возьмем от нее,
как от несостоятельного должника, то, что она пожелает дать". Ведь и при
других дворах, пишет он посланнику Мерси, женщины не вмешиваются в политику.
Но если бы она действительно отказалась влиять на политику! Тогда на
ней по крайней мере не было бы вины и ответственности! Но, понуждаемая
кликой Полиньяк, она беспрерывно вмешивается, как только дело идет о том,
чтобы посадить кого-либо в министерское кресло, дать кому-то доходную
должность; она делает самое опасное из того, что можно делать в политике, -
она обсуждает темы, о сути которых не имеет ни малейшего представления,
важнейшие вопросы решает как дилетант, выносит заключения, высасывая их из
пальца; свою безмерную власть над королем она использует исключительно лишь
в интересах своих любимчиков. "Когда дело касается серьезных вещей, -
жалуется Мерси, - она проявляет робость и нерешительность; если же ее
понуждает к чему-либо окружение коварных интриганов, она делает все ради
того, чтобы выполнить их желания". "Ничто не возбудило такой ненависти к
королеве, - отмечает государственный министр Сен-При, - как эти внезапные
вмешательства, как эти несправедливые протекционистские назначения".
Третье сословие считает, что государством управляет королева. И если
все назначаемые ею министры, генералы, посланники оказываются
несостоятельными, если эта система автократии терпит полное крушение и
Франция со всевозрастающей скоростью несется в пучину хозяйственного
банкротства, то, следовательно, и вся вина падает на королеву, не понимающую
даже меры ответственности (ах, она ведь всего лишь посодействовала
нескольким обворожительным кавалерам в получении хороших постов!).
Все желающие прогресса, нового порядка, справедливости, творческих
деяний для Франции говорят, ропщут, угрожают - виновата расточительная,
беззаботная, веселая хозяйка Трианона, безрассудно, необдуманно
пожертвовавшая для надменной клики, для каких-нибудь двадцати
безответственных людей, любовью и благосостоянием двадцати миллионов
французов.
Этому великому недовольству тех, кто требует новой системы, лучшего
порядка, разумного распределения ответственности, недостает штаба, вождя.
Наконец находится такой дом, находится такой человек. В жилах этого
ожесточенного противника течет королевская кровь. Силы реакции скапливаются
у теток короля в замке Бельвю, силы революции - во дворце герцога
Орлеанского, в Пале-Рояле. Против Марии Антуанетты открываются военные
действия одновременно с двух антагонистических друг другу фронтов. По
природе своей склонный скорее к наслаждениям, чем к честолюбивым помыслам,
ловелас, игрок, кутила, щеголь, совсем не умный и, собственно, не злой,
герцог Орлеанский, этот в общем-то заурядный аристократ, имеет слабость,
характерную для нетворческих натур, - тщеславие, направленное лишь на
внешнюю эффектность. И этому тщеславию Мария Антуанетта нанесла удар: она
легкомысленно, шутя - "frozzelnd"*, как говорят и думают в Австрии, -
высказалась о военных способностях своего дядюшки и воспрепятствовала
назначению его на пост командующего морским флотом. Тяжело оскорбленный,
герцог Орлеанский поднимает перчатку; представитель младшей ветви
французской королевской династии, очень богатый и совершенно независимый
человек, он не боится оказать упорное сопротивление королю в парламенте и
открыто показывает, что королева ему враг. Недовольные обретают в нем
наконец себе вождя. Всякий, кто находится в оппозиции к "австриячке" и
королю, что неограниченную королевскую автократию считает устаревшей и
обременительной для народа, кто требует нового, разумного, демократического
правления во Франции, идет отныне под защиту герцога Орлеанского. В
Пале-Рояле, по существу первом, еще находящемся под покровительством принца
крови клубе Революции, собираются все реформаторы, либералы, приверженцы
конституционной власти, вольтерьянцы, филантрописты, масоны. К ним
присоединяются и другие недовольные: провинившиеся в чем-то перед
существующей властью, чувствующие себя обойденными аристократы, образованные
представители третьего сословия, не получившие должностей, которых
домогались, ничем не занятые адвокаты, демагоги, журналисты, все те силы,
находящиеся в состоянии брожения, которые позже, объединившись, образуют
штурмовой отряд Революции. За слабым, тщеславным вождем стоит могучая,
сплоченная, воодушевленная армия, с которой Франция завоюет себе свободу.
Еще не дан знак к наступлению. Но каждому известно направление удара,
известен пароль: "Против короля!", и прежде всего: "Против королевы!"
Между этими двумя группами противников существующей власти, между
революционерами и реакционерами, стоит один человек, едва ли не самый
опасный, роковой враг королевы, - родной брат ее мужа, Monsieur* Франсуа
Ксавье*, граф Провансский, впоследствии король Людовик XVIII. Человек,
действующий исподтишка, втихомолку, осторожный интриган, он, чтобы не
скомпрометировать себя преждевременно, не присоединяется ни к одной из групп
оппозиции. Он колеблется вправо и влево, выжидает, пока судьба не подскажет
ему правильное решение. Не без удовольствия наблюдает он за растущими
трудностями, но открыто высказываться о них остерегается; черный, безмолвный
крот, роет он свой подкоп и ждет, пока положение брата не окажется
достаточно шатким. Только тогда, когда с Людовиком XVI и Людовиком XVII
будет покончено, граф Франсуа Ксавье Провансский сможет стать наконец
королем, стать Людовиком XVIII. Осуществится тайно вынашиваемая с детских
лет мечта его честолюбия. Уже однажды счастье улыбнулось было ему, появилась
надежда стать заместителем, "регентом" и законным преемником своего брата;
семь трагических лет, в течение которых брак Людовика XVI вследствие
злополучных помех оставался бездетным, были для его нетерпеливого тщеславия
семью библейскими годами изобилия. Но затем следует жестокий удар по его
надеждам наследовать корону; когда Мария Антуанетта разрешается от бремени
дочкой, он в письме шведскому королю с горечью признается: "Не могу таиться,
сложившиеся обстоятельства чрезвычайно волнуют меня... Внешне я очень быстро
взял себя в руки и поведение мое осталось прежним, правда, я не подчеркиваю
свою радость, которую, разумеется, приняли бы как проявление лицемерия, что
в сущности было бы правильным... Внутренне же мне тяжелее сохранить
равновесие. Иногда чувство еще восстает, но я надеюсь держать его в узде,
если и не удается полностью овладеть им".
Рождение дофина ставит крест на его мечтах о престолонаследии. Отныне
прямой путь прегражден, следует идти теми извилистыми лисьими тропами,
которые в конце концов - впрочем, лишь через тридцать лет - приведут его к
страстно желаемой цели. Враждебность графа Провансского не похожа на
пламенную ненависть герцога Орлеанского. Это огонь зависти, скрытый под
золой притворства: пока в руках Марии Антуанетты и Людовика XVI неоспоримая
власть, тайный претендент воздерживается от каких бы то ни было открытых
притязаний, ведет себя сдержанно, ничем не выдавая своих планов. Лишь в годы
революции начинаются его подозрительные переговоры с той и другой
оппозицией, его странные совещания в Люксембургском дворце. Но едва лишь
счастливо перебравшись за границу, он тотчас же с помощью своих вызывающих
прокламаций начинает возню у могил своего брата, своей невестки, своего
племянника в надежде - которая действительно оправдалась - найти там так
страстно желаемую корону.
Не свершил ли граф Провансский большего? Не была ли его роль, как
утверждают многие, мефистофельской? Не повинно ли честолюбие претендента в
том, что он дал указание печатать и распространять грязные брошюры,
позорящие честь невестки? Не замешан ли он действительно в том, что этот
несчастный ребенок, Людовик XVII, тайно спасенный из Тампля, был после кражи
документов вновь схвачен и брошен в темные катакомбы рока, да так, что о
судьбе его и сейчас еще никто ничего достоверно не знает? Многое в поведении
графа крайне подозрительно. Сразу же по восшествии на престол король Людовик
XVIII, не жалея денег, прибегая к угрозам и насилию, принимает самые
решительные меры, чтобы приобрести и затем уничтожить письма, написанные
рукой графа Провансского. Он не осмеливается отдать королевские почести
праху ребенка, некогда скончавшегося в Тампле, не следует ли рассматривать
этот факт, как сомнение Людовика XVIII в кончине Людовика XVII, не позволяет
ли это предполагать, что он знал о подмене ребенка, подмене, очень и очень
возможной в смутное время. Однако этот крот с лисьими повадками, этот
упрямый, настойчивый человек хорошо умеет молчать, умеет держаться в тени;
те подземные ходы и галереи, которыми он пробрался к французскому престолу,
давно осыпались. Бесспорно одно: даже срели самых убежденных противников,
самых злобных врагов Марии Антуанетты у нее не было более опасного врага,
чем этот державшийся всегда на заднем плане, непроницаемый человек.
После десяти лет правления (потерянные, зря растраченные годы) Мария
Антуанетта со всех сторон окружена врагами. В 1785 году ненависть к ней
расцветает пышным цветом. Все группы, враждебные королю, - почти вся
аристократия, половина третьего сословия - уже заняли свои позиции, ждут
только знака для наступления. Но силен еще авторитет наследственной власти,
нет еще разработанного плана действий. Лишь перешептывания, едва слышные
разговоры, гудение и жужжание остро отточенных стрел слышатся в Версале.
Острие каждой стрелы несет каплю яда Аретино*, все стрелы нацелены на
королеву. Маленькие печатные или рукописные листки передаются под столом из
рук в руки, заслышав чужие шаги, их тотчас прячут за корсаж. В книжных
лавках Пале-Рояля книготорговцы приглашают благородных господ, обладателей
бриллиантовых пряжек на туфлях, кавалеров креста Святого Людовика, в заднюю
комнату и, тщательно закрыв дверь, извлекают из какого-либо пыльного угла
спрятанный в макулатуре новый памфлет против королевы, контрабандой
доставленный из Лондона или Амстердама. Но печать удивительно свежая,
пожалуй даже влажная, возможно, памфлет отпечатан в этом же доме, в
Пале-Рояле, принадлежащем герцогу Орлеанскому, или в Люксембургском дворце.
Не колеблясь, знатные покупатели платят за брошюру подчас больше золотых,
чем в ней страниц. Их, этих страниц, десять-двадцать, но какими ехидными,
пикантными остротами они сдобрены, какими скабрезными эстампами украшены.
Такой пасквиль - чудесный подарок возлюбленной-аристократке, одной из тех,
кому Мария Антуанетта отказала в чести быть приглашенной в Трианон; такой
подарок доставит больше удовольствия, чем драгоценное кольцо, чем веер.
Написанные анонимами, тайно отпечатанные, непостижимым образом
распространенные, порхают эти клеветнические сочинения повсюду - и в
Версале, и в парке дворца, и в будуарах парижских дам, и в провинциальных
замках. Гнаться за ними, пресечь их распространение - безнадежная затея:
какие-то невидимые силы препятствуют этому. Листки эти оказываются в самых
неожиданных местах. Кор
олева находит их под салфеткой у столового прибора, король - на своем
письменном столе, среди бумаг; в театральной ложе королевы - пришпиленный
иголкой к бархату барьера, торчит злобный стишок, а ночью, стоит лишь ей
взглянуть из окна комнаты вниз, как она услышит давно уже всеми распеваемую
насмешливую песенку, которая начинается вопросом:
Каждого мысль гложет:
Сможет король? Иль не сможет?
Королева страдает в тоске...
и после перечисления некоторых эротических подробностей кончается
угрозой:
Королева Туанетта,
В вас любви к французам нету,
Убирайтесь-ка обратно в Австрию.
Правда, первые памфлеты и polissonneries* по сравнению с более поздними
выглядят весьма сдержанными и скромными, они скорее иронически ехидыне, чем
злобные. Пока еще острия стрел смочены всего лишь щелочью сарказма, а не
ядом. Они должны раздражать, но не ранить смертельно. Только после того, как
королева забеременеет и это неожиданное событие очень разозлит всех тайных
претендентов на корону, тон памфлетов станет заметно более резким. Именно
сейчас, когда к этому уже нет оснований, короля с умыслом именуют
импотентом, королеву - прелюбодейкой, чтобы заранее (нетрудно догадаться, в
чьих интересах) новорожденного, кто бы он ни был, назвать бастардом. После
рождения дофина, бесспорно законного наследника престола, атака против
королевской четы активизируется, со скрытых, замаскированных позиций Марию
Антуанетту обстреливают памфлетами, оскорбительными виршами. Ее подруг,
Ламбаль и Полиньяк, выставляют к позорному столбу как опытных жриц
лесбийской любви, Марию Антуанетту - как ненасытную и извращенную
эротоманку, короля - как бедного рогоносца, дофина - как бастарда. Куплет,
очень популярный в то время, подтверждает сказанное:
Забавные носятся слухи
Про жизнь королевской семьи:
Бастард, рогоносец и шлюха х
Веселая тройка, Луи!
В 1785 году симфония клеветы гремит уже вовсю, тон задан, либретто
составлено. Чтобы поставить Марию Антуанетту перед трибуналом, Революции
потребуется лишь громко выкрикнуть на улицах придуманное и срифмованное в
салонах. Основные тезисы обвинения подсказаны двором. И топор ненависти,
который поразит королеву, вложат в руки палача унизанные кольцами тонкие и
узкие руки аристократов.
Кто фабрикует эти клеветнические листки? Несущественный вопрос, ведь
стихоплеты, сочиняющие те стишки, занимаются своим делом без злого умысла,
ничего худого не подозревая. Они работают за деньги на чужие цели. Когда во
времена Возрождения знатные господа хотели избавиться от неугодного им лица,
они за кошелек, набитый золотом, подкупали надежный кинжал или раздобывали
флакон яда. Восемнадцатое столетие, став просвещенным, применяет более
изощренные приемы. Теперь против политических противников не используют
наемных убийц. Теперь прибегают к услугам наемных писак, теперь своих
политических врагов не приканчивают физически, их уничтожают морально:
убивают смехом. Как раз в 1780 году за хорошие деньги приобретены
первоклассные перья: господин Бомарше - сочинитель бессмертных комедий,
Бриссо - будущий трибун, Мирабо - гений свободы, Шодерло де Лакло. Всех этих
великих людей, несмотря на их гениальность, можно купить, и купить
относительно дешево, потому что они исключены из круга привилегированных
лиц, отвергнуты им. А за этими гениальными пасквилянтами ждут заказа сотни
других, более грубых и низких, с грязными ногтями, с пустыми желудками, они
готовы в любой момент писать все, что от них потребуют, сиропом или ядом;
поздравление по поводу бракосочетания или оскорбительное письмо, гимн или
памфлет, длинно или коротко, грубо или нежно, политично или неполитично,
именно так, как будет заказано. Если к тому же еще обладать некоторой
дерзостью и ловкостью, то на подобных делишках можно заработать дважды, а то
и трижды. Во-первых, от анонимного заказчика получают куш за представленный
ему пасквиль на Помпадур, Дюбарри или теперь на Марию Антуанетту, затем
тайно сообщают двору, что вот-де такое позорное сочинение лежит,
отпечатанное, в Амстердаме или Лондоне, и получают деньги из придворной
казны или от полиции за помощь в перехвате издания. А трижды зарабатывает
втройне умный - так поступил Бомарше, - когда вопреки клятвенным заверениям
и честному слову, подтверждающим, что все издание полностью уничтожено, он
все же оставляет себе один или два экземпляра пасквиля и грозится вновь
напечатать его без изменений или с изменениями, если ему не будут выплачены
отступные. Эта веселая шутка будет стоить ее гениальному автору двух недель
заключения в венской тюрьме: Мария Терезия не расположена шутить, когда дело
касается чести ее дочери. Правда, трусливый Версаль выплатит пострадавшему
компенсацию в тысячу золотых гульденов, а затем еще 70 тысяч ливров.
Вскоре все пачкуны только и говорят, что памфлеты на Марию Антуанетту в
настоящее время самое выгодное и совсем не опасное дело; так
распространяется роковая мода. Умолчание и сплетня, сделка и низость,
ненависть и корыстолюбие работают рука об руку в сочинении и распространении
этих произведений. И вскоре их объединенным усилиям удается добиться
задуманной цели: вся Франция ненавидит Марию Анутанетту как женщину и как
королеву.
Мария Антуанетта очень хорошо чувствует за своей спиной эту
недоброжелательную, враждебную людскую массу. Она знает о пасквилях,
догадывается об их вдохновителях. Но ее desinvoltura*, ее прирожденная и
неисправимая гасбургская гордость толкает на мужественное пренебрежение
опасностью, вместо того чтобы умно и осторожно встретить ее. Презрительно
смахивает она эти капли грязи с платья. "Мы живем в эпоху сатирической
песенки, - пишет она на скорую руку своей матери, - такое сочиняют о всех
особах при дворе, а французское легкомыслие не побоится задеть и короля. Что
касается меня, то и мне тоже не было пощады". Вот и все - весь ее гнев, вся
ее неприязнь. Что ей до того, если на платье сядет пара навозных мух! В
латах королевского достоинства она мнит себя неуязвимой, бумажные стрелы не
могут причинить ей вреда. Но она забывает, что единственная капля такого
сатанинского яда клеветы, попавшая в систему кровообращения общественного
мнения, в состоянии вызвать лихорадку, которую потом не смогут вылечить даже
самые мудрые врачи. Посмеиваясь, спокойно проходит Мария Антуанетта мимо
опасности. Слова для нее всего лишь мякина на ветру. Лишь буря способна
разбудить ее.
УДАР МОЛНИИ В ТЕАТР РОКОКО
Первые недели августа 1785 года королева необычайно занята, но не
потому, что политическая обстановка оказалась к этому времени особенно
сложной или восстание в Нидерландах подвергло франко-австрийский альянс
тяжелым и опасным испытаниям. По-прежнему драма, разыгрываемая на мировых
подмостках, представляется Марии Антуанетте менее значительной, нежели
спектакли ее маленького театра рококо в Трианоне. Готовится премьера - вот
причина лихорадочного возбуждения королевы. Во дворцовом театре с
нетерпением ждут постановки "Севильского цирюльника" - комедии господина
Бомарше. И какой избранный состав исполнителей, как облагородят они роли
простолюдинов! Граф д'Артуа собственной персоной будет играть Фигаро, Водрей
- графа, а королева - веселую девушку Розину.
Господин Бомарше? Не тот ли это хорошо известный полиции господин
Карон, который десять лет назад якобы где-то раскопал, на самом же деле
написал сам и доставил Марии Терезии некий гнусный памфлет "Avis important a
la branche espagnole sur ses droits a la couronne de France"*, в котором по
всему свету раззвонил об импотенции Людовика XVI? Не тот ли это господин
Карон, которого разозленная императрица-мать назвала fripon*, оборванцем, а
Людовик XVI - шутом и mauvais sujet*? По императорскому указу, как наглый
вымогатель, он был взят под стражу и получил хорошую порцию розог в тюрьме
Сен-Лазар. Совершенно верно, тот самый. Когда дело касается развлечений, у
Марии Антуанетты удивительно короткая память, и Кауниц в Вене не
преувеличивает, говоря, что ее сумасбродства только и делают, что "растут и
хорошеют" (croitre et embellir). Ведь дело не только в том, что этот
деятельный, гениальный авантюрист высмеял ее самое и разозлил ее мать, - с
именем автора комедии связано необычайное посрамление королевского
авторитета. История литературы, более того - мировая история свыше ста
пятидесяти лет помнит о жестоком поражении, которое писатель нанес королю, а
вот собственная жена короля уже через четыре года совершенно забыла об этом.
В 1781 году цензура нюхом учуяла, что "Женитьба Фигаро", новая комедия этого
писателя, попахивает порохом и что подстрекательства, рассыпанные по всей
комедии, могут привести к тому, что старый режим взлетит на воздух. Кабинет
министров единогласно запретил постановку комедии. Но Бомарше, всегда
абсолютно спокойный, когда дело касается его славы или даже денег, ищет
сотни путей, чтобы протащить свою пьесу, и наконец добивается того, что для
последнего, окончательного решения судьбы комедии ее читают самому королю. И
хотя этот славный малый - тугодум, он все же тотчас же распознает мятежную
сущность чудесной комедии. "Этот человек смеется надо всем, что следует
почитать в государстве", - раздосадованный, говорит он. "Значит, пьесу
действительно не поставят?" - разочарованно спрашивает королева; интересная
премьера для нее важнее благополучия государства. "Нет, определенно, нет, -
отвечает Людовик XVI, - можете быть в этом уверены".
Этим, казалось бы, пьесе вынесен приговор: христианнейший король,
неограниченный властелин Франции, не желает, чтобы в его театре шла пьеса
"Женитьба Фигаро", ясно и просто, никаких кривотолков. Дело для короля
решенное. Но не для Бомарше. Тот и не думает капитулировать. Ему хорошо
известно, что голова короля, вернее, ее изображение имеет значение лишь на
монетах, на деловых бумагах. В действительности же над властелином властвует
королева, над королевой - Полиньяк. Итак, вперед - к этой высшей инстанции!
Бомарше без устали читает пьесу - после запрета она вошла в моду - во всех
салонах. И под влиянием какого-то таинственного инстинкта самоуничтожения,
присущего вымирающему обществу того времени, аристократия восторженно
покровительствует комедии, во-первых, потому, что она высмеивает эту самую
аристократию, во-вторых, потому, что Людовику XVI комедия не нравится.
Водрей, возлюбленный графини Полиньяк, решается на дерзкий шаг - ставит
запрещенную королем пьесу в своем театре. Но этого мало, король должен быть
публично посрамлен, а Бомарше - публично одержать победу. В собственном доме
короля следует сыграть запрещенную им комедию именно потому, что он ее
запретил. Тайно и, вероятно, с ведома королевы, для которой усмешка ее
Полиньяк важнее, нежели авторитет супруга, актеры получают указание выучить
роли; уже распределены билеты, уже кареты съехались к театру - тут в
последний момент королю все же становится ясно, что его достоинство
оскорблено: ведь он не разрешил пьесу к постановке, дело идет о его
авторитете. За час до начала спектакля король посредством "летр де каше"
запрещает его. Освещение гасят, экипажи разъезжаются.
Вновь, казалось бы, с этим делом покончено. Однако дерзкой клике
королевы доставляет удовольствие именно сейчас убедительно показать, что ее
власть сильнее власти коронованного рохли.
Граф д'Артуа и Мария Антуанетта уговаривают, убеждают короля; как
всегда, безвольный, он сдается, стоит только его жене что-нибудь от него
потребовать. Чтобы как-то замаскировать свое поражение, он просит лишь
несколько изменить особенно вызывающие реплики, именно те, которые каждому
давно известны наизусть. 17 апреля 1784 года во Французском театре состоится
премьера "Женитьбы Фигаро". Бомарше одержит победу над Людовиком XVI.
Попытка короля запретить постановку и высказанная им надежда, что пьеса
провалится, способствовали тому, что фрондирующие аристократы превратили
вечер в сенсацию. Наплыв публики оказывается столь большим, что двери театра
выдавливаются, железные запоры срываются; старое общество неистовыми
аплодисментами встречает пьесу, дающую ему моральную пощечину. Эти
аплодисменты - пока еще никто об этом не догадывается - являются
провозвестником восстания, зарницей революции.
При таком положении вещей элементарное чувство приличия, такт, здравый
смысл должны были заставить Марию Антуанетту держаться подальше от комедий
этого господина Бомарше. Господину Бомарше, нагло замаравшему чернилами ее
честь и сделавшему короля посмешищем всего Парижа, не следовало бы давать
повод хвастаться, что дочь Марии Терезии, супруга Людовика XVI - ведь и
императрица и король, оба сажали его как негодяя за решетку, - что королева
Франции будет на сцене исполнять роль в его пьесе. Однако - summa lex*,
высшая инстанция для светской королевы - после победы над королем господин
Бомарше слывет самым модным молодым человеком Парижа, а королева повинуется
моде. Какое значение имеют честь и авторитет, ведь речь-то идет всего лишь о
театральной постановке. И к тому же какая восхитительная роль - роль этой
лукавой девушки! Как там в тексте? "Вообразите себе прехорошенькое существо,
милое, нежное, приветливое, юное, обворожительное: крохотная ножка, тонкий
стройный стан, полные ручки, алый ротик, а уж пальчики! Щечки! Зубки!
Глазки..."*
Кому же - у кого еще такой стройный стан, такие полные ручки - кому же
играть эту обольстительную роль, как не королеве Франции и Наварры? Так что
в сторону все сомнения, все соображения о такте! Надо пригласить
великолепного Дазенкура из Комеди Франсез, чтобы он научил знатных
дилетантов непринужденному поведению на сцене, надо заказать прелестные
костюмы у мадемуазель Бэртэн! Хоть немножко развлечься, не вечно же думать о
враждебности двора, о злобностях милых родственничков, о неприятных
привратностях политики. Дни напролет занята Мария Антуанетта в своем
восхитительном беломраморном с золотом миниатюрном театре, готовится к
постановке этой комедии и не подозревает, что в другом театре уже
поднимается занавес и начинается другая комедия, в которой ей, без ее ведома
и согласия, определена главная роль.
Идут последние репетиции "Севильского цирюльника". Мария Антуанетта
по-прежнему очень занята и сильно нервничает. Хорошо ли выглядит она для
Розины, не бросят ли ей вновь упрек взыскательные, пресыщенные друзья из
партера, что на сцене она недостаточно расторопна и непосредственна, что она
скорее дилетантка, чем артистка? Вот уж поистине сама себе выдумывает заботы
- странные заботы для королевы! И куда подевалась мадам Кампан, с которой ей
нужно повторить роль? Наконец-то, наконец она появляется, однако что это?
Мадам Кампан так возбуждена, что с трудом может связать несколько слов.
Вчера явился к ней растерянный ювелир двора Бомер и умолял о немедленной
аудиенции у королевы. Этот саксонский еврей рассказал совершенно несуразную
и запутанную историю. Несколько месяцев назад королева тайно купила у него
знаменитое бриллиантовое колье, тогда же были оговорены сроки платежей.
Однако срок первого платежа давно истек, к ювелиру же не поступил ни один
дукат. Кредиторы его торопят, ему немедленно нужны деньги.
Как? Что? Какие бриллианты? Какое колье? Какие деньги? Что за сроки?
Сначала королева ничего не понимает. Наконец кое-что проясняется. Конечно,
она знает большое колье, с таким вкусом сделанное двумя ювелирами: Бомером и
Бассанжем. Они его трижды предлагали ей за миллион шестьсот тысяч ливров;
разумеется, очень хотелось бы иметь эту великолепную вещь, но министры не
дают денег, только и говорят о дефиците. Как же могут эти обманщики-ювелиры
утверждать, что она купила колье, да еще в рассрочку и тайно, и что она
должна им деньги? Здесь какое-то чудовищное недоразумение. Впрочем, теперь
она припоминает: примерно неделю назад не от этих ли ювелиров пришло
странное письмо, в котором они ее за что-то благодарили и писали о какой-то
драгоценности. Где письмо? Ах, верно, сожжено. Она никогда не читает писем
внимательно, в тот раз также. Кроме того, она сразу же уничтожила эту
почтительную, невразумительную писанину. Чего, собственно, они хотят от нее?
Королева приказывает своему секретарю немедленно написать Бомеру записку.
Пусть явится, разумеется, не сейчас, не завтра, а 9 августа. Бог мой, дело
этих глупцов не так уд спешно, а у нее много хлопот с репетициями
"Севильского цирюльника".
Ювелир Бомер является 9 августа. Возбужденный, бледный, он рассказывает
нечто невероятное. Сначала королеве даже кажется, что перед нею помешанный.
Графиня Валуа, близкая подруга королевы ("Моя подруга? Я никогда не знала
дамы под таким именем!"), смотрела у него эту драгоценность и заявила, что
королева желает тайно купить ее. А его высокопреосвященство, господин
кардинал Роган ("Как, этот отвратительный субъект, с которым я никогда не
обмолвилась и словом?") по поручению ее величества взял это колье для
передачи ей.
Каким бы диким ни казалось все сказанное, какое-то зерно истины должно
в нем быть, ведь лоб этого несчастного в испарине, руки и ноги дрожат. И
королеву тоже трясет от ярости: как посмели какие-то негодяи так подло
злоупотребить ее именем? Она приказывает ювелиру безотлагательно письменно
изложить происшедшее. 12 августа этот до сих пор хранящийся в архивах
фантастический документ у нее в руках. Изложенное в нем представляется Марии
Антуанетте бредовым сном. Она читает, перечитывает, и ее гнев, ее ярость с
каждой прочитанной строкой растут: обман беспримерен. Виновные должны быть
жестоко наказаны. Пока она не уведомляет об этом министров и не советуется
со своими друзьями, лишь королю 14 августа доверяет она все подробности
аферы и требует от него защитить ее честь.
Позже Мария Антуанетта поймет: ей следовало бы тщательнее обдумать все
весьма подозрительные и столь запутанные обстоятельства этого грязного дела.
Но глубокие размышления, осторожная рассудительность - эти свойства всегда
были чужды властному, нетерпеливому характеру, и меньше всего тогда, когда
главный нерв ее существа возбужден, когда задета ее безмерная гордость.
До предела раздраженная королева читает и видит в этом обвинительном
документе одно только имя - имя кардинала Луи Рогана, имя человека, которого
уже много лет жестоко ненавидит со всей страстностью своего пылкого сердца,
которого считает способным на любой легкомысленный поступок, на любую
низость. Этот священник-дворянин, собственно, никогда ничего плохого ей не
сделал. Более того, у портала Страсбургского кафедрального собора именно он
восторженно приветствовал ее въезд во Францию. Он был восприемником ее
детей, искал любого повода, чтобы с открытым сердцем приблизиться к ней. Их
характеры совсем не антагонистичны. Напротив, по существу этот кардинал
Роган - Мария Антуанетта в мужском обличье, столь же легкомыслен,
поверхностен и расточителен, так же небрежно относится к своему делу
духовного лица, как она - к обязанностям королевы. Светский священник, как
она - светская государыня, епископ рококо, как она - королева рококо. Он
отлично подошел бы Трианону со своими утонченными манерами, широкой натуры,
и, весьма вероятно, они прекрасно поняли бы друг друга - элегантный,
красивый, легкомысленный, умеренно фривольный кардинал и кокетливая,
очаровательная, веселая, жизнерадостная королева. Лишь случай сделал их
противниками. Однако как часто бывает такое - по существу близкие друг другу
люди становятся злейшими врагами!
Мария Терезия первая привила дочери предубеждение к Рогану. Ненависть
королевы унаследована от матери, передана матерью, внушена ею. До того как
стать страсбургским кардиналом, Луи Роган был посланником короля в Вене. Там
он навлек на себя безмерный гнев старой императрицы. Она ожидала увидеть при
своем дворе дипломата, а встретила самонадеянного болтуна. Мария Терезия,
правда, легко примирилась с его недалекостью: глуповатый представитель
иностранной державы был на руку императрице-политику. И пристрастие к
роскоши она ему простила бы, хотя ее и очень раздражало то, что этот суетный
слуга Господа явился в Вену с двумя парадными каретами, каждая из которых
стоила сорок тысяч дукатов, с целой конюшней лошадей, с камер-юнкерами,
камердинерами и гайдуками, с парикмахерами, массажистами и чтецами, с
управляющими и дворецкими, окруженный лакеями в зеленых шелковых ливреях,
обшитых галунами. Роскошь этого священнослужителя нагло затмевала роскошь
императорского двора. Однако в двух областях старая императрица была
бескомпромиссна: в вопросах религии и морали, здесь она шуток не допускала.
Вид слуги Господня, который меняет сутану на коричневый сюртук, чтобы в
обществе очаровательных дам за день охоты настрелять 130 куропаток и
рябчиков, возбуждает в это высоконравственной женщине негодование,
перерастающее в ярость, едва она начинает понимать, что такое беспутное,
легкомысленное, фривольное поведение священнослужителя вместо осуждения
встречает всеобщее одобрение Вены, ее Вены иезуитов и комиссии нравов.
Суровость и бережливость, ставшие характерными для обычаев двора в
Шенбрунне, тесным жабо сжимают горло аристократии. А в обществе этого
щедрого, элегантного ветрогона дышится свободнее. Его необычайно веселые
ужины пользуются особенным успехом у дам, которым до смерти надоела мораль
набожной вдовы. "Наши женщины, - должна признать раздосадованная
императрица, - молоды они или стары, красивы или уродливы, очарованы им. Он
их кумир, они все тут по нему с ума посходили, так что он чувствует себя
здесь отлично и уверяет всех, что даже после смерти своего дядюшки, епископа
Страсбургского, по-видимому, останется в Вене". Особенно обидно императрице
видеть, как преданный ей канцлер Кауниц сближается с Роганом, называет его
"милым другом", а родной сын, Иосиф, которому всегда доставляет удовольствие
говорить "да", когда мать говорит "нет", дружит с церковником-кавалером; она
вынуждена быть свидетелем того, как щеголь склоняет ее семью, весь двор,
весь город к беспутному, фривольному образу жизни. Но Мария Терезия не будет
потворствовать превращению суровой католической Вены в легкомысленный
Версаль, в Трианон, не позволит, чтобы ее аристократия впала в разврат.
Нельзя допустить, чтобы эта зараза укоренилась в Вене, поэтому надо
избавиться от Рогана. Одно за другим к Марии идут письма, она должна
приложить все силы к тому, чтобы отозвать "эту недостойную личность", этого
"vilain eveque"*, эту "неисправимую душу", этот "volume farci de bien de
mauvais propos"*, эту "mauvais sujet"*, этого "vrai panier perce"* - вот к
каким гневным эпитетам прибегает обычно очень осторожная женщина. Она
сетует, она взывает о помощи, полная отчаяния, страстно желая, чтобы ее
"избавили" наконец от этого посланца антихриста. И действительно, как только
Мария Антуанетта становится королевой, она сразу же, послушная матери,
добивается отозвания Луи Рогана из Вены.
Но когда кто-нибудь из Роганов падает, это всегда оборачивается для них
удачей. Утратив пост посланника, Луи Роган становится епископом, а вскоре
затем великим альмосеньором* - высоким духовным сановником при дворе, лицом,
через которое раздаются все благотворительные пожертвования короля. Доходы
его громадны: он епископ Страсбурга и к тому же ландграф Эльзаса, аббат
очень доходного аббатства Сен-Вааст, главноуправляющий королевским
госпиталем, провизор Сорбонны и кроме всего этого - кто знает, за какие
заслуги - член Французской Академии. Однако, как ни велики его доходы,
расходов у Рогана больше, ибо он с легким сердцем, не задумываясь, сорит
деньгами направо и налево. Он строит - а на это уходят миллионы - новый
епископский дворец в Страсбурге, устраивает роскошнейшие праз...
