Стефан Цвейг. Мария Антуанетта
страница №11
...тво Полиньяк, никогда непоявляется в интимном кружке Трианона, никогда не принимает участия в
катании на санках, в балах, в карточной игре: там и впредь должны как можно
заметнее щеголять и красоваться мнимые фавориты королевы, ибо как раз своим
флиртом, не подозревая этого, они помогают утаить от двора истину, сохранить
в тени тайну. Они властвуют при дневном свете, Ферзен - ночью. Они
поклоняются и болтают, Ферзен - любим и молчит. Сен-При, наиболее
осведомленный среди придворных в чужих делах, знавший абсолютно все, за
исключением того, что его жена была безумно влюблена в Ферзена и посылала
ему страстные любовные письма, сообщает с уверенностью, делающей его
утверждения более достоверными, нежели все другие свидетельства
современников: "Ферзен бывал в Трианоне трижды или четырежды в неделю.
Королева также бывала в эти дни в Трианоне без сопровождающих лиц, и эти
свидания вызывали открытые толки, несмотря на скромность и сдержанность
фаворита, никогда внешне не подчеркивавшего своего положения и являвшегося
самым тактичным и скрытным из всех друзей королевы".
В самом деле, за пять лет у них всего считанные короткие часы
совместного пребывания, часы, когда влюбленным молодым людям удается побыть
друг с другом наедине, ибо, несмотря на мужество и верность своих
камеристок, Мария Антуанетта может решиться не на многое; лишь в 1790 году,
незадолго до расставания, счастливый влюбленный сообщает, что он наконец-то
получил возможность провести целый день "с ней" ("avec elle"). Лишь в
ранние, предрассветные часы в тени парка, может быть, в одном из маленьких
крестьянских домиков деревушки Трианона, не просматриваемом со стороны
дворца, может королева ждать своего Керубино; в боскетах Версаля, на
извилистых дорожках парка Трианона завершается сцена в саду из "Фигаро" с ее
романтической музыкой. Но уже величественно звучит прелюдия из "Дон-Жуана",
слышатся у дверей тяжелые, сокрушительные шаги командора; в конце третьего
акта тональность рококо переходит в тональность великой революционной
трагедии. И музыкальная тема последнего акта, взметнувшись от ужасов
пролитой крови и насилия, приведет к крещендо, к отчаянию расствания, к
экстазу и гибели.
Лишь теперь, в условиях чрезвычайной опасности, когда все отсальные
бежали, выступает тот, который в счастливые времена оставался незаметным, -
истинный, единственный друг, готовый умереть с нею и ради нее; великолепно
вырисовывается теперь на фоне блеклого грозового неба революции до сих пор
затененный мужэественный образ Ферзена. Чем большая опасность грозит его
возлюбленной, тем сильнее его решимость. Беспечно безразличны влюбленные к
общепринятым границам, до сих пор существовавшим между габсбургской
принцессой, королевой Франции и иностранцем - шведским аристократом. Каждый
день появляется Ферзен во дворце, все письма проходят через его руки, любое
решение принимается с его участием, сложнейшие задания, опаснейшие тайны
доверяются ему, он единственный знает все планы Марии Антуанетты, все - о ее
заботах и надеждах, он один - свидетель ее слез, ее малодушия, ее
ожесточенной скорби. В момент, когда все покидают королеву, когда она все
теряет, она находит того, кого тщетно искала всю свою жизнь, - честного,
прямого, мужественного и смелого друга.
БЫЛ ЛИ ОН ЕЕ ВОЗЛЮБЛЕННЫМ ИЛИ НЕ БЫЛ?
Теперь известно, и известно очень хорошо, что Ганс Аксель Ферзен был не
второстепенной фигурой, как в свое время полагали, а главным действующим
лицом большого романа Марии Антунаетты; известно, что его отношения с
королевой не исчерпывались галантным ухаживанием, романтическим флиртом,
исполненным благородства рыцарским поведением. Нет, то была любовь,
проверенная двадцатью годами, закаленная в горниле жизни, любовь со всеми
атрибутами своего могущества, в огненном плаще страстей, с державной
верховной властью мужества, с щедрым величием чувств. Одно только еще неясно
- какова была форма этой любви? Была ли то, как принято было литературно
выражаться в прошлом столетии, "чистая" любовь, под которой обычно
подразумевалась такая, когда страстно любящая и страстно любимая женщина
чопорно отказывает любящему и любимому мужчине в последнем залоге
самопожертвования? Или эта любовь была в некотором смысле
"непозволительной", то есть в нашем понимании полной, свободной, щедро и
смело дарящей, беззаветно дарящей? Были ли Ганс Аксель Ферзен всего лишь
cavaliere servente*, романтичным обожателем Марии Антуанетты или же ее
истинным, в полном смысле этого слова возлюбленным? Был он ее возлюбленным
или не был?
"Нет!", "Ни в коем случае!" - с удивительным раздражением и
подозрительной поспешностью восклицают роялистско-реакционные биографы,
любой ценой желающие защитить королеву. "Он страстно любил королеву, - с
завидной уверенностью утверждает Вернер Гейденстам, - но при этом никакие
плотские помыслы не осквернили любви, достойной трубадура или рыцаря
Круглого стола. Мария Антуанетта любила его, ни на мгновение не забывая о
долге супруги, о достоинстве королевы". Для благоговейных фанатиков подобное
представляется немыслимым, они просто не желают, чтобы кто-нибудь подумал
такое - чтобы последняя королева Франции могла изменить depot d'honneur*,
завещанному ей всеми или почти всеми матерями наших королей. Поэтому, Бога
ради, никаких розысков, вообще никаких обсуждений этой "affreuse calomnie"*
(Гонкур), "acharnement sournois ou cynique"* для выяснения истинных
обстоятельств дела! Стоит лишь приблизиться к этому вопросу, как
бескомпромиссные защитники "чистоты" Марии Антуанетты тотчас же начинают
бить боевую тревогу.
Следует ли действительно подчиниться этому приказу и, сомкнув уста,
пройти мимо вопроса о том, видел ли Ферзен всю свою жизнь Марию Антуанетту
"с нимбом вокруг чела" или смотрел на нее как мужчина, как живой человек?
Более того, тот, кто целомудренно уклоняется от ответа на этот вопрос, не
проходит ли он мимо проблемы певростепенной важности? Ибо до тех пор, пока
не знаешь самой последней тайны человека, о нем ничего сказать нельзя, и
меньше всего о характере женщины, если не поймешь сущность ее любви. В
отношениях, имеющих такое всемирно-историческое значение, как эти, когда
сдерживаемая долгие годы страсть не просто случайно едва касается жизни, а
роковым образом заполняет и переполняет душу, вопрос о внешних проявлениях
этой любви не праздный и не циничный, он оказывается решающим для
воссоздания духовного облика женщины. Чтобы правильно воспроизвести натуру,
художник должен видеть ее не в ложном освещении. Итак, подойдем поближе,
рассмотрим ситуацию как можно тщательнее, изучим документы. Исследуем
задачу, возможно, мы и получим ответ.
Вопрос первый. Предположим, что Мария Антуанетта беззаветно отдалась
Ферзену. С точки зрения буржуазной морали это вина. Кто ставит ей в вину эту
самозабвенную жертву? Из современников - лишь трое, правда, три человека,
чрезвычайно значительных, не из тех, кто подсматривает в замочную скважину,
а люди, посвященные в суть дела. Им до мельчайших подробностей должна быть
известна истинная ситуация: Наполеон, Талейран и министр Людовика XVI
Сен-При, этот бесстрастный очевидец всех дворцовых происшествий. Все трое
утверждают без обиняков: Мария Антуанетта была возлюбленной Ферзена, они
абсолютно убеждены в этом. Сен-При, как наиболее полно представляющий себе
ситуацию, более точен и в подробностях. Не питая какой-либо враждебности к
королеве, совершенно объективный, он рассказывает о тайных ночных посещениях
Ферзеном Трианона, Сен-Клу и Тюильри, куда Лафайет разрешил графу, едва ли
не единственному, свободный доступ. Сен-При рассказывает об осведомленности
Полиньяк, которая была, казалось, очень довольна тем, что благосклонность
королевы пала на иностранца, ведь он не пожелает извлекать никаких выгод из
своего положения фаворита. Для того чтобы исключить из рассмотрения три
таких важных показания, как это делают яростные защитники добродетели, для
того, чтобы Наполеона и Талейрана назвать клеветниками, для всего этого не
надо проводить непредвзятых исследований, достаточно обладать одной лишь
решительностью. Но кто из современников, кто из приближенных королевы - и в
этом второй вопрос - опроверг заявление, что Ферзен был возлюбленным Марии
Антуанетты, кто назвал такое заявление клеветой? Никто. И поражает то, что,
желая с удивительным единодушием замолчать эту близость, все они вообще
избегают произносить имя Ферзена: Мерси, который трижды обсуждает любую
шпильку, используемую королевой в ее туалете, в своих официальных депешах ни
разу не упоминает его имени; доверенные лица при дворе все время пишут лишь
о "некоей известной особе", которой надлежит передать письма. Но ни один не
произносит его имени; на протяжении столетия господствует подозрительный
заговор молчания, и первые официальные биографы вообще умышленно не
упоминают Ферзена. Нельзя, следовательно, отделаться от впечатления, что
задним числом кем-то был выдан mot d'ordre* по возможности основательно
забыть того, кто не вписывается в романтическую легенду о добродетели
королевы.
Итак, историки-исследователи длительное время стояли перед сложным
вопросом. Всюду встречали они факты, являющиеся серьезным основанием для
подозрений, и всюду чья-то старательная рука странным образом уничтожала
решающие документальные доказательства. По имеющемуся материалу, не
содержащему прямых улик, исследователи не в состоянии были установить истину
in flagranti*.
"Force che si, forse che no"*, - отвечала историческая наука до тех
пор, пока не располагала последними убедительными, неопровержимыми
доказательствами, и со вздохом захлопывала папку: нет ни рукописных, ни
печатных документов, ни одного свидетельства, имеющего для нас силу
бесспорного доказательства.
Но там, где, казалось бы, кончается строгое научное исследование,
начинается свободное и одухотворенное искусство духовного видения; там, где
отказывает палеография, должна стать пригодной психология, логически
обоснованные вероятности которой часто стоят больше, чем голая истина актов
и фактов. Не располагай мы ничем более, как одними документами истории,
какой нищей, скудной и неполной была бы она! Однозначное, очевидное - это
область науки, многозначное, обязательно подлежащее толкованию, объяснению -
сфера, присущая духовному видению. Там, где для документальных доказательств
недостаточно материала, остаются беспредельные возможности для психологов.
Чувство всегда скажет о человеке больше, чем все вместе взятые документы о
нем.
Но проверим все-таки еще раз документы. Хотя Ганс Аксель Ферзен и
обладал романтическим сердцем, он был вместе с тем человеком порядка. С
педантичной добросовестностью ведет он дневник, каждое утро с завидным
постоянством делает подробные записи о погоде, регистрирует атмосферное
давление и наряду с этим политические события, а также происшествия личного,
интимного плана. Далее, он ведет (в высшей степени аккуратный человек)
реестр почтовых поступлений и отправлений, делая, кроме того, пометки к
своим записям, методически собирая и храня свою корреспонденцию, - идеальный
человек для историка-исследователя. После своей смерти в 1810 году он
оставляет безупречно упорядоченный архив, опись всей своей жизни, бесценную
сокровищницу документов.
Что же происходит с этими сокровищами? Ничего. Уже одно это
представляется очень странным. Их существование тщательнейшим образом или,
скажем точнее, боязливо замалчивается наследниками, никто не получает
доступа к архивам, никто не знает об их существовании. Наконец через
пятьдесят лет после кончины Ферзена один из его потомков, барон
Клинковстрем, печатает переписку и издает часть дневников. Но удивительно
дело - издается не вся переписка. Исчезает часть писем Марии Антуанетты -
те, которые в реестре именуются письмами Жозефины. Нет также дневников
Ферзена за решающие годы, и - что особенно странно - в письмах целые строчки
заменены точками. Чья-то рука безжалостно похозяйничала в архиве. И каждый
раз, как только письмо уничтожается или искажается потомками, невозможно
отделаться от подозрения, что факты затушевываются, вуалируются ради
бесцветной идеализации. Но остережемся от предвзятых суждений. Останемся
хладнокровными и справедливыми.
Итак, отдельные фразы писем заменены многоточием. Почему? Клинковстрем
утверждает, что кто-то в оригинале сделал их неразборчивыми, нечитаемыми.
Кто же? Вероятно, сам Ферзен. "Вероятно"! Но ради чего? На это Клинковстрем
с некоторым смущением высказывает предположение, что, вероятно, эти строки
содержали политическую тайну или неприязненные высказывания Марии Антуанетты
о шведском короле Густаве. И поскольку Ферзен все эти письма (все ли?)
показывал королю, вероятно, адресат - опять "вероятно"! - эти строчки и
зачеркнул. Поразительно! Письма в подавляющем своем большинстве были
зашифрованы, следовательно, Ферзен мог показывать королю лишь копии. Зачем
же уродовать оригиналы, делать их неразборчивыми? Согласитесь, такое
объяснение весьма сомнительно. Но мы условились - никакой пристрастности.
Продолжим исследование! Рассмотрим внимательно места, ставшие
неразборчивыми, строки, замененные точками. Что изъято? Прежде всего обратим
внимание на следующее: подозрительные точки появляются едва ли не всегда в
начале или в конце письма, при обращении или после слов "Adieu", "Je vais
finir"*. Например, так: "С деловой и политической частью я покончила,
теперь..." В изуродованном издании после "теперь" ничего, кроме точек,
точек, точек. Если же встречаются пропуски в середине письма, то
удивительным образом они оказываются в таких местах, которые абсолютно
никакого отношения к политике не имеют. Снова пример: "Comment va votre
sante? Je parie que vous soignez pas et vous avec tort... pour moi je me
soutines mieux que je ne devrais"*. Может ли человек, находящийся в здравом
уме, примыслить что-нибудь политическое вместо изъятого куска фразы? Или
когда королева пишет о своих детях: "Cette occupation fait mon seul
bonheur... et quand je suis bien triste, je prens mon petit garcon"*,
наверняка 999 человек из тысячи в пропущенное место ввели бы "с тех пор, как
ты отсюда уехал", а не какое-либо ироническое замечание в адрес короля
Швеции. Маловразумительные утверждения Клинковстрема нельзя, следовательно,
принимать всерьез; здесь таится нечто иное - не политическая тайна, а тайна
человеческая. Но ведь есть же, к счастью, средство, которое может помочь
разгадать эту тайну: микрофотография позволяет с легкостью вновь прочесть
вымаранные строчки. Итак, займемся оригиналами!
Но вот неожиданность! Оригиналов нет: примерно до 1900 года, то есть
более столетия, каталогизированные письма в хорошем состоянии лежали в
наследном замке Ферзена. Внезапно они исчезают - их уничтожают, ибо
возможность использования новых технических средств для восстановления
текстов, изуродованных целомудренным бароном Клинковстремом, приводит его в
состояние панического страха; недолго думая, он незадолго до своей смерти
сжигает письма Марии Антуанетты к Ферзену - поступок Герострата,
беспримерный в наши времена, нелепый и, как будет показано, помимо всего
бессмысленный. Но Клинковстрем не желает проливать свет на дело Ферзена, он
предпочитает любой ценой сохранить вокруг него полутьму, он хочет, чтобы
легенда восторжествовала над ясной и неоспоримой истиной. И решает, что,
уничтожив письма-улики и спасая этим честь королевы, "честь" Ферзена, он
может спокойно умереть.
Однако это аутодафе, как говорили в старину, было больше чем
преступлением - оно было глупостью. Прежде всего, уничтожение доказательств
само по себе является уже доказательством чувства вины, и, кроме того,
согласно зловещему закону криминологии, при каждом поспешном уничтожении
улик какие-то из них всегда остаются. И вот Альма Сьедергельм, превосходная
исследовательница, при просмотре оставшихся бумаг обнаруживает исполненную
самим Ферзеном копию одного из писем Марии Антунаетты, которую издатель в
свое время не заметил, поскольку она лежала среди других копий, выполненных
Ферзеном (а "неизвестная" рука, вероятно, сожгла оригинал). Благодаря этой
находке мы впервые получаем в руки интимное письмо королевы in extenso* и
тем самым ключ или даже скорее камертон чувств для всех остальных писем.
Теперь мы можем догадаться о том, что изъял, что заменил многоточиями в
других письмах чопорный издатель. И в конце этого письма есть "Adieu", есть
слова прощания; но за этими словами следуют не подчистки, не многоточия, а
например: "Cdieu, le plus aimant et le plus aime des hommes", то есть
"Прощай, самый любящий и самый любимый".
Какая эмоциональная сила заключена в этих словах! Начинаешь понимать,
почему Клинковстремы, Гейденстамы и прочие "апостолы чистоты",
располагавшие, вероятно, большим количеством документов подобного рода, чем
об этом станет когда-либо известно, оказываются столь нервозными, стоит лишь
кому-то сделать попытку исследовать дело Ферзена без предубеждений. Ибо для
того, кто чувствует движение человеческой души, нет никакого сомнения в том,
что если королева так смело и вопреки всем условностям, с таким чувством
обращается к мужчине, то, следовательно, она давно уже дала ему последнее
подтверждение, последнее доказательство своей беззаветной любви. Эта
спасенная строка восстанавливает все уничтоженные. Не будь уничтожение само
по себе уже доказательством интимных отношений королевы и Ферзена, спасенная
фраза утверждает это совершенно бесспорно.
Но дальше, дальше! Кроме этого спасенного письма необходимо иметь в
виду также следующий факт из жизни Ферзена, имеющий, если учесть характер
этого человека, решающее значение. Через шесть лет после смерти королевы
Ферзен должен представлять шведское правительство на конгрессе в Раштатте. И
тут Бонапарт резко заявляет барону Эдельсгейму, что не собирается вести
переговоры с Ферзеном, роялистские убеждения которого ему известны и который
притом спал с королевой. Он не говорит: был с ней в связи. Нет, он
выражается вызывающе, почти нецензурно: "спал с королевой". Барону
Эдельсгейму и в голову не приходит защищать Ферзена; и ему этот факт
представляется совершенно бесспорным. Поэтому он отвечает, посмеиваясь, что
полагал, будто с этими историями времен ancien regime* давно уже покончено и
к политике они никакого отношения не имеют. Затем он отправляется к Ферзену
и передает ему весь разговор. А Ферзен, как поступает он? Или, точнее, как
следовало бы ему поступить, окажись слова Бонапарта ложью? Не должен ли был
он тотчас же защитить покойную королеву от обвинения (будь оно ложным)?
Крикнуть: "Клевета!" - и вызвать к барьеру этого маленького новоиспеченного
корсиканского генерала, который для своих обвинений выбирает к тому же такие
грязные слова? Может ли человек с благородным, прямым характером оставить
безнаказанным ложное обвинение женщины в том, что она была его любовницей?
Едва ли когда-нибудь еще представится Ферзену повод, более того,
единственная возможность выполнить свой долг - обнаженным клинком
опровергнуть давно уже тайными путями распространяющееся утверждение, раз и
навсегда покончить со слухами.
Но что же делает Ферзен? Увы, молчит. Берется за перо и подробнейшим
образом записывает в дневник все содержание разговора Эдельсгейма с
Бонапартом, включая и обвинение в том, что он, Ферзен, "спал с королевой".
Ни одним словом даже наедине с самим собой не опровергает он утверждения,
являющееся, по мнению его биографов, "позорным и циничным" обвинением. Он
склоняет голову и тем самым говорит: "Да". Когда несколькими днями позже
английские газеты сообщают об этом инциденте, "говоря при этом о нем и
несчастной королеве", он добавит к записи: "ce qui me choque" (что было мне
крайне неприятно). И в этом - все возражение Ферзена, точнее, отсутствие
возражений. И на этот раз молчание красноречивее, чем какие бы то ни было
слова.
Мы видим, следовательно, что чопорные потомки настойчиво, упорно
пытались скрыть то, что Ферзен был возлюбленным Марии Антуанетты, сам же он
никогда этого не отрицал. Внимательное рассмотрение фактов и документов
показывает, что десятки подробностей, деталей подтверждают это: в связи с
тем, что в Брюсселе Ферзен открыто бывает в свете с другой своей
возлюбленной, сестра умоляет его быть осторожнее, чтобы об этом не узнала
королева ("elle"), ибо такое известие очень заденет ее. На каком основании,
смеем спросить, не будь королева его возлюбленной? В дневнике подчищены
строки, описывающие ночное пребывание Ферзена в покоях королевы в Тюильри.
Горничная показывает перед Революционным трибуналом, что кто-то не раз
покидал тайно по ночам комнату королевы. Все эти подробности, впрочем,
весьма вески лишь потому, что они так тревожно согласны в утверждении, но,
не будь доказательство из столь различных составных частей убедительным, для
его усиления потребовалось бы еще одно - решающая связь с характером
человека. Лишь совокупность особенностей индивидуальности может объяснить ее
поступки, ибо каждое отдельное изъявление воли человека предопределяется
причинностью его природы. Поэтому ответ на вопрос, какие отношения были
между Ферзеном и Марией Антуанеттой - интимные или просто почтительные, в
конечном счете зависит от психологического облика женщины. И, учитывая всю
совокупность улик, прежде всего следует спросить: какое поведение -
свободное, жертвенное или робкое, нерешительное - логически и психологически
более соответствует характеру королевы? Кто смотрит с этой точки зрения,
более не колеблется. Ибо всем слабостям Марии Антунаетты противопоставляется
одно - ее безудержное, не вызывающее никаких сомнений, истинное бесстрашие.
Искренняя до глубины души, не способная к какому бы то ни было
притворству, эта женщина сотни раз, при куда менее существенных поводах, не
обращала никакого внимания на всяческие ограничения условностей, была
совершенно безразлична к пересудам за спиной. Хотя настоящего величия Мария
Антуанетта достигла лишь в решающие моменты своей судьбы, она никогда не
разменивается на мелочи, никогда не проявляет неуверенности или робости,
никогда не подчиняет свою волю каким-либо чуждым ее индивидуальности
понятиям чести, нравственности, светской или придворной морали.
Неужели перед этим человеком, единственным, которого она по-настоящему
любит, смелой женщине следует внезапно разыгрывать жеманницу, боязливую,
добродетельную супругу своего Людовика, ведь она связана с королем лишь
интересами государства, но отнюдь не узами любви. Должна ли она свою страсть
принести в жертву предубеждениям, предрассудкам общества в то
апокалиптическое время, когда вся клика придворных в буйном опьянении
экстазом близкой смерти, в средоточии всех ужасов гибели освободилась от пут
дисциплины и порядка? Следует ли ей, той, которую никто не в состоянии
сдержать и обуздать, самое себя принудить к отказу от самой естественной,
самой женской формы чувств и ради чего? Ради нереального, ради супружества,
которое всегда было карикатурой на супружество, ради мужа, который и
мужем-то ей не был, ради обычаев, которые она всегда ненавидела инстинктом
свободолюбия своей необузданной природы? Кто хочет верить, что Мария
Антуанетта способна на этот отказ, пусть верит. Но ее портрет искажают не
те, кто убежденно полагает, что она проявила смелость и верность своему
характеру в этой единственной ее страстной любви, а те, кто пытается эту
бесстрашную женщину представить слабой, трусливой, с душой, находящейся в
плену осмотрительности и осторожности, человеком, не решившимся на
крайность, подавлявшим в себе естественное. Каждому, кто может понять и
принять характер как нечто цельное, совершенно очевидно, что Мария
Антуанетта как своей разочарованной душой, так и своим давно уже запроданным
династическим интересам и неудовлетворенным телом была возлюбленной Ганса
Акселя Ферзена.
А что король? При любом нарушении супружеской верности обманутый третий
представляет собой жалкую, несчастную, смешную фигуру, и в интересах
Людовика XVI юыло бы разумным по возможности замолчать ситуацию этого
"треугольника". В действительности же король совсем не был смешным
рогоносцем, он, бесспорно, знал об интимных отношениях своей жены с
Ферзеном. Сен-При по этому поводу высказывается категорически: "Она нашла
пути и средства довести до сведения короля о своих отношениях с графом
Ферзеном".
Такое положение дел прекрасно вписывается в картину взаимоотношений
этих трех людей. Ничто не было так чуждо Марии Антуанетте, как лицемерие и
притворство. Она не может низко обманывать супруга, это противоречит ее
духовному строю; столь часто встречающееся нечистоплотное поведение -
одновременная связь с супругом и любовником - также не соответствует ее
характеру. Без сомнения, сразу же, как только у нее устанавливаются интимные
отношения с Ферзеном - сравнительно поздно, вероятно между пятнадцатым и
двадцатым годами ее супружеской жизни, Мария Антуанетта фактически перестает
быть женой Людовика. Эти в общем-то чисто характерологические догадки
неожиданно получают подтверждение в письме брата королевы, императора
Иосифа, который каким-то образом прослышал в Вене, что его сестра после
рождения четвертого ребенка решила разойтись с Людовиком XVI; по времени это
соответствует началу ее интимных отношений с Ферзеном.
Кто желает иметь ясность в этом вопросе, может ее получить. Выданная
замуж из государственных интересов за нелюбимого и отнюдь не
привлекательного человека, Мария Антуанетта долгие годы подавляет свою
духовную потребность в любви ради своего вынужденного брака. Но, родив двух
сыновей, дав династии престолонаследников, бесспорно детей Бурбона, она
считает выполненным свой моральный долг перед государством, перед законом,
перед своей семьей и чувствует себя наконец свободной. После двадцати
пожертвованных политике лет много испытавшая женщина в последние и
трагически потрясающие часы своей жизни возвращает себе чистое, естественное
право не отказывать более ни в чем давно любимому человеку, который для нее
и друг, и возлюбленный, и доверенное лицо, и соратник, мужествен, как она,
готов пожертвовать своей жизнью ради нее. Как нищи, как убоги все те
искусственные гипотезы о слащаво добродетельной королеве по сравнению с
прозрачной психологической правдивостью ее поведения и как сильно принижают
эту женщину, ее человеческое мужество, ее духовное достоинство те, кто
пытается ее защитить! Что может быть честнее и благороднее для женщины, чем
беззаветно и свободно следовать своим безошибочным, годами испытанным
чувствам. И истинно королевским поведением будет такое, при котором она,
королева, останется по-настоящему человечной.
ПОСЛЕДНЯЯ НОЧЬ В ВЕРСАЛЕ
Никогда за тысячелетнюю историю Франции не созревали здесь так рано
посевы, как в то лето, лето 1789 года. Высоко поднимаются посевы на полях,
но еще быстрее растет нетерпеливый посев революции, вспоенный кровью.
Упущения десятилетий, несправедливость, чинимая столетиями, - все это
подчеркивается единым росчерком пера: штурмом берется вторая, незримая
Бастилия, в которой томились заточенные права французского народа. 4 августа
при нескончаемом ликовании рушится древний оплот феодализма: аристократия
отказывается от барщины и десятины, князья церкви - от податей и соляного
налога, свободными становятся крестьяне, свободными - горожане, пресса
свободно объявляет о провозглашении прав человека. В то лето все мечты
Жан-Жака Руссо стали явью. В зале "Menus plaisirs"* (который королями был
предназначен для развлечений, народом же теперь определен для работы над
созданием законов) окна дребезжат либо от радостных возгласов, либо от
криков спорящих; уже за сотню шагов от зала слышно неумолкающее гудение
скопища людей, гудение гигантского улья. Но в тысяче шагов отсюда, в большом
дворце Версаля, угнетающая тишина. Из окон испуганно смотрит двор на шумного
гостя, который, хотя и затребован сюда, приглашен для совещаний, собирается
же разыгрывать из себя властелина над властелином. Как загнать джинна
обратно в бутылку? Растерянно совещается Людовик со своими советниками,
дающими самые противоречивые рекомендации; не лучше ли выждать, пока эта
буря сама не отбушует, - так думают король и королева. Вести себя спокойно:
держаться в тени. Выиграешь время - выиграешь всю игру.
Но революция стремится вперед, она должна стремиться вперед, если не
хочет пойти на убыль, ибо революция - это бурное движение вперед. Остановка
губительна для нее, движение вспять - смертельно. Она должна требовать, все
больше и больше требовать для того, чтобы утвердить себя, должна побеждать,
чтобы не оказаться побежденной. Тон для этого неудержимого наступления
задают газеты; эти дети, эти уличные мальчишки революции, шумные и
безудержные, они бегут впереди своей армии. Росчерком пера дана свобода
слова, свобода печати и высказываниям, свобода же, если она в избытке,
становится опасной. Одна за другой возникают газеты: десять, двадцать,
тридцать, пятьдесят. Мирабо основывает одну, Демулен, Бриссо, Лустало, Марат
- другие, и поскольку каждый из них зазывает читателей к себе и желает
превзойти остальных газетчиков в патриотизме, то и пишут газеты Бог весть
что, трещат без оглядки, не считаясь ни с чем. А вся страна прислушивается к
ним. Как можно громче, как можно неистовее, и чем громче, тем лучше, и всю
ненависть направлять на королевский двор! Король задумал измену,
правительство препятствует подвозу зерна, сопредельные державы стягивают
войска к границе, собрания в опасности, нависает угроза новой
варфоломеевской ночи. Пробудитесь, граждане! Пробудитесь, патриоты!
Трам-тарарам-там, трам-тарарам-там! День и ночь барабанят газеты, вдалбливая
в миллионы сердец страх, недоверие, озлобленность, гнев. А за барабанщиками,
вооруженная пиками, саблями и прежде всего безграничной яростью, стоит пока
еще невидимая армия - французский народ.
Революции темп событий кажется слишком медленным, королю - слишком
быстрым. Тучный, осторожный человек, он не может идти в ногу со
стремительным наступлением юной идеи. Версаль медлит, затягивает решение;
так вперед же, Париж! Пора кончать с этими наводящими скуку переговорами, с
этой непереносимой попыткой короля совершить закулисную сделку с народом,
барабанят газеты. У тебя сто, двести тысяч кулаков, в арсеналах лежат ружья,
ждут пушки; захвати их, вытащи короля и королеву из Версаля, возьми их и тем
самым свою судьбу в свои руки! В штабе революции, во дворце герцога
Орлеанского, в Пале-Рояле, назначен пароль; все подготовлено. И один из
перебежчиков двора, маркиз де Юрюж, уже тайно разрабатывает план операции.
Но между замком и городом существуют какие-то тайны, темные связи.
Через подкупленных слуг патриоты в клубах знают все, что происходит в замке,
а в замке - также через своих агентов - узнают о предполагаемом нападении. В
Версале решают действовать и, поскольку французские солдаты не могут быть
достаточно надежной защитой от своих же сограждан, для охраны дворца
приглашают наемников - фландрский полк. 1 октября войска из казарм выступают
в Версаль, и вот двор готовит им торжественную встречу. В большом оперном
зале дается банкет, и, несмотря на голод, свирепствующий в Париже, здесь не
жалеют ни еды, ни вина; путь к верности, как и к любви, часто лежит через
желудок. Чтобы воодушевить войска, привлечь их на сторону короля, король и
королева с дофином на руках - неслыханная честь - появляются в банкетном
зале.
Мария Антуанетта никогда не владела полезным искусством завоевывать
симпатии и преданность людей интригами, расчетом, лестью. Но ее облику, ее
душе присуще известное величие, которое на каждого впервые увидевшего ее
производит чарующее действие. Ни отдельным людям, ни толпе не удается
сохранить равнодушие: первое впечатление очень глубоко, оно сразу же
располагает к ней (правда, при более близком знакомстве оно тускнеет). И на
сей раз при появлении в зале молодой красивой женщины, величественной и в то
же время обаятельной, офицеры и солдаты вскакивают со своих мест,
восторженно выхватывают шпаги из ножен, шумным "Виват!" встречая повелителя
и повелительницу, забыв, вероятно, при этом все предписания, данные им
нацией. Королева идет по рядам. Она может обворожительно улыбаться,
оставаясь удивительным образом приветливой и ничем себя не связывая, она
может, подобно своей самодержавной матери, подобно своему брату, подобно,
пожалуй, всем Габсбургам (и это искусство передается по наследству
австрийским домом и в последующие десятилетия), сохраняя внутреннее
непоколебимое высокомерие, быть естественнейшим образом вежливой и доступной
с самыми простыми людьми, не впадая при этом в покровительственный,
снисходительный тон. Искренне счастливо улыбаясь (как давно она не слышала
"Vive la Reine!"), обходит она со своими детьми столы, и вид этой
благосклонной, полной очарования, этой действительно царственной женщины,
которая пришла к ним, грубым солдатам, как гость, приводит офицеров и солдат
в состояние верноподданического экстаза: в этот момент каждый из них готов
умереть за Марию Антуанетту. И королева, покидая приветствующий ее зал, тоже
счастлива. Пригубив предложенный ей бокал, она отведала золотистого вина
доверия: трон Франции имеет еще верных, надежных защитников.
Но уже на следующий день раздается барабанная дробь патриотических
газет: трам-тарарам-там, трам-тарарам-там, королева и двор выставили против
народа наемных убийц! Солдат опоили красным вином, чтобы они пролили красную
кровь граждан, раболепствующие офицеры срывали, бросали на пол, топтали
трехцветные кокарды, издевались над ними, пели антипатриотические песни, и
все это при вызывающем смехе королевы. Патриоты, ужели вы еще ничего не
поняли? Париж под угрозой, вражеские полки уже идут к нему. Пора, граждане,
в последний бой, принимайте решение! Собирайтесь, патриоты, -
трам-тарарам-там, трам-тарарам-там...
Двумя днями позже, 5 октября*, в Париже начинаются беспорядки. И то,
как они возникают, относится к одной из многих, до сих пор необъяснимых тайн
французской революции. Ибо эти на первый взгляд стихийные волнения в
действительности удивительно глубоко продуманы и организованы, политически
искусно выполнены. Выстрел точен и целенаправлен: стреляла меткая,
натренированная рука, умный стрелок прекрасно знал, куда и как надо
стрелять. Насильно вывезти короля из Версаля, прибегнув для этого не к
армии, а к толпе женщин, - мысль блестящая, достойная психолога столь же
тонкого, как, например, Шодерло де Лакло, готовящего в Пале-Рояле поход за
короной для герцога Орлеанского. Мужчин можно назвать бунтовщиками и
мятежниками, в мужчин будут стрелять хорошо вымуштрованные солдаты. Женщины
же в народных восстаниях выступают всегда только как отчаявшиеся,
находящиеся в безысходном положении, от их мягкой груди отскочит самый
острый штык, и, кроме того (подстрекатели учитывают и это), король,
боязливый и сентиментальный человек, никогда не даст приказа направить пушки
на женщин. Итак, сначала поднять возбуждение до предела - опять-таки
неизвестно, чьими руками, посредством каких махинаций, - искусственно на два
дня задержать подвоз хлеба в Париж, вызвать перебои со снабжением, усилить
голод, единственную побудительную причину народного гнева, а затем, как
только машина запущена, женщин поскорее вперед, женщин в первые ряды!
Действительно, молодая женщина ворвалась утром 5 октября в казарму и,
как утверждают, рукой, унизанной кольцами, сорвала со стены барабан. Мигом
вокруг нее собирается толпа женщин, громко кричащих о хлебе. Начинаются
волнения, толпа растет, в нее вливаются переодетые мужчины, они-то и дают
бурлящему людскому потоку определенное направление - к ратуше. Полчаса
спустя ее берут приступом, захватывают пистолеты, пики, даже две пушки. И
внезапно - кто его выдвинул, к какой партии, к какой группировке он
принадлежит? - появляется вождь (имя его - Майяр), формирующий эту
беспорядочную, эту беспокойную массу людей в армию, подстрекающий ее к маршу
на Версаль, якобы за хлебом, на самом же деле затем, чтобы доставить короля
в Париж. Слишком поздно, как всегда (такова уж судьба этого благородно
мыслящего, честного неудачника - являться к месту происшествия с
запозданием), прибывает на своей белой лошади Лафайет, главнокомандующий
Национальной гвардией. Его задачей было, и он, естественно, хотел бы
добросовестно ее выполнить, не допустить похода на Версаль, но солдаты не
желают слушать его. Ему остается одно - вместе со своими солдатами
сопровождать женскую армию, чтобы задним числом придать видимость законности
открытому мятежу. Не больно-то почетная задача, он знает это,
мечтатель-свободолюбец, и не рад ей. На своей знаменитой белой лошади едет
за революционной армией женщин мрачный Лафайет, символ сдержанного,
логически расчетливого, бессильного человеческого разума, тщетно пытающегося
следовать за великолепной логичной страстностью стихии.
До полудня никто не подозревает о тысячеголовой опасности, движущейся
из Парижа. Как всегда, королю подвели оседланную охотничью лошадь, и он
ускакал в Медонский лес; королева, как обычно, ранним утром отправилась одна
пешком в Трианон. Что ей делать в Версале, в гигантском замке, из которого
давно уже бежал двор и лучшие друзья и возле которого в Национальном
собрании каждый день factieux выносят новые, враждебные ей предложения? Ах,
она устала от этого ожесточения, от этой борьбы в пустоте, устала от людей,
устала от бремени королевской власти. Отдохнуть, посидеть пару часов
спокойно, вдали от людей, в осеннем парке, которому октябрьское солнце
расцветило листья багрянцем, золотом, медью. Собрать последние цветы с
клумб, прежде чем придет зима, страшная зима, может быть, покормить
китайских золотых рыбок в маленьком пруду или породистых кур. А затем
отдохнуть, отдохнуть наконец от всех волнений и растерянности; ничего не
делать, ничего не желать, сидеть со свободно опущенными руками у грота, в
простом утреннем платье, с раскрытой книгой на скамейке, не читая ее, всем
своим существом чувствуя усталость природы и осень в своем сердце.
Сидит королева в гроте на скамье, вырубленной в скале, - давно уже
забыла она, что назывался он когда-то Гротом любви, - и видит на дороге
пажа, идущего к ней с письмом. Она встает, идет навстречу. Письмо от
министра Сен-При, он сообщает, что чернь идет на Версаль и королеве следует
незамедлительно вернуться в замок. Быстро берет она шляпу, накидку и спешит
во дворец своей легкой, стремительной походкой. Возможно, и не оглядывается
она на маленький, любимый ею Трианон, на ландшафты, создание которых
доставляло ей столько радости. Разве предполагает она, что последний раз в
жизни видит эти мягкие луга, этот нежный холм с Храмом любви, осенний пруд,
свою деревушку, свой Трианон, что это - прощание навсегда?
В замке министры, двор - все в беспомощном возбуждении. Неопределенные
слухи о походе на Версаль исходят от слуги, которому удалось пробраться в
замок, других слуг женщины задержали. Но вот к дворцу во весь опор мчится
какой-то всадник, он соскакивает со взмыленной лошади и бежит вверх по
мраморной лестнице; это Ферзен. При первых признаках опасности этот
самоотверженно любящий человек прыгает в седло, скачет карьером, обгоняет
армию женщин, "восемь тысяч Юдифей", как патетически назовет ее Камилл
Демулен, чтобы в момент опасности быть возле королевы. Наконец появляется
король. Его разыскали в лесу возле Порт-де-Шатильон, прервали его любимую
забаву. С досадой опишет он вечером в своем дневнике скудные трофеи охоты с
пометкой: "Прервана из-за событий".
И вот стоит он, озадаченный, с испуганными глазами. Начинается совет -
теперь, когда уже упущено все, поскольку в общем замешательстве забыли
преградить авангарду мятежников путь к мосту у Севра. Еще есть пара часов,
еще достаточно времени, чтобы принять решительные меры. Один министр
считает, что королю следует верхом, во главе драгун и фландрского полка
выступить навстречу толпе: уже одно его появление обратит орду женщин в
бегство. Более осторожные, напротив, полагают, что если король и королева
немедленно покинут замок и направятся в Рамбуйе, то вероломно задуманная
угроза трону будет сорвана. Но Людовик, вечно нерешительный, колеблется, и
сейчас, в который раз, из-за неспособности принять решение дает он событиям
возможность натупать на него, вместо того чтобы бороться с ними. С
закушенной губой стоит королева в окружении этих беспомощных людей, среди
которых нет ни одного настоящего мужчины. Инстинктивно чувствует она, что
любой акт насилия должен помочь, ибо с первой пролитой кровью каждый начнет
страшиться каждого: "Toute cette revolution n'est qu'une suite de la peur"*.
Но может ли она принять ответственность за все и вся? Внизу, во дворе, стоят
кареты, кони запряжены, за час королевская семья с министрами и Национальным
собранием, присягнувшим во всем следовать королю, может добраться до
Рамбуйе. Но король все еще не дает знака к отъезду. С большей и большей
энергией настаивают министры, и в особенности Сен-При: "Если Вас, Ваше
величество, повезут завтра в Париж, корона будет потеряна". Неккера же
больше заботит его популярность, нежели сохранение королевства, он
возражает, и король, как всегда, словно безмолвный маятник, качается между
двумя мнениями. Постепенно вечереет, кони внизу все еще бьют копытами в
разыгравшейся к тому времени непогоде, лакеи ждут у карет, а совещанию все
нет конца.
В окна дворца врывается многоголосый шум парижских улиц. Они уже здесь.
Тысячеглавая толпа в темноте, в ночи подходит к замку. Рыночные амазонки в
юбках, накинутых на головы, чтобы защититься от дождя, льющего как из ведра.
Гвардия Революции стоит перед Версалем. Предпринимать что-либо поздно.
Подходят и подходят женщины, промокшие до костей, голодные и замерзшие,
в ботинках, полных жидкой грязи. Эти шесть часов никак не назовешь часами
увеселительной прогулки, даже если в пути и разгромлено несколько трактиров
и урчащий желудок получил пару капель горячительной влаги. Голоса женщин
хриплы и грубы, а то, что они выкрикивают, не продиктовано дружескими
чувствами к королеве. Первый визит - Национальному собранию. Оно заседает с
самого утра, и для некоторых его депутатов - для тех, кто прокладывает путь
герцогу Орлеанскому, - этот марш амазонок не так уж и неожидан.
Сначала женщины требуют от Национального собрания лишь хлеба (в
соответствии с программой) - о переезде короля в Париж ни слова! Принимается
решение направить в замок делегацию женщин в сопровождении его председателя
де Мунье и нескольких депутатов. Шесть выбранных женщин* отправляются в
замок, лакеи учтиво распахивают двери перед уборщицами, рыбачками, уличными
нимфами. Со всеми почестями ведут необычную делегацию по большой мраморной
лестнице в покои, вступить в которые до сих пор могли лишь люди с голубой
кровью, аристократы с тщательно проверенной родословной. Среди депутатов,
сопровождающих президента Национального собрания, - полный, жизнерадостный,
ничем не примечательный внушительный господин. Но его имя придаст этой
первой встрече с королем символический смысл. Ибо вместе с доктором
Гильотеном, депутатом от Парижа, 5 октября гильотина нанесла первый визит
двору.
Добродушный Людовик так дружелюбно принимает дам, что их оратор,
молодая девушка, предлагающая завсегдатаям Пале-Рояля цветы, а, возможно,
также и кое-что другое, потрясенная столь неожиданым приемом, падает в
обморок. Ее приводят в чувство, добрый король-благодетель обнимает
перепуганную девушку, обещает восхищенным женщинам хлеб и все, чего только
они не пожелают, предоставляет им в распоряжение даже свою собственную
карету для возвращения в Париж. Похоже, все кончится наилучшим образом, но
внизу, подстрекаемая тайными агентами, толпа женщин встречает свою делегацию
воплями ярости, обвинениями, что ее подкупили, что она поверила лживым
заверениям. Не для того шесть часов подряд они тащились из Парижа по грязи,
в проливной дождь, чтобы с урчащими от голода желудками и пустыми обещаниями
брести назад. Нет, надо оставаться здесь и не двигаться с места, пока они не
захватят с собой в Париж короля, королеву и всю эту банду их приспешников.
Уж там-то их отучат строить козни и заниматься проволочками. Бесцеремонно
врываются женщины в Национальное собрание, чтобы переночевать там, тогда как
иные из них, в том числе Теруань де Мерикур, находят себе приют у солдат
фландрского полка. Число мятежников растет, так как к Версалю все время
подходят отставшие. Подозрительные тени бродят в скудном свете масляных
светильников у ограды замка.
Наверху, во дворце, двор все еще не пришел ни к какому решению. Может
быть, все же лучше бежать? Но как отважиться на это, удастся ли тяжелым,
неуклюжим каретам пробиться сквозь возбужденную толпу? Нет, слишком поздно.
Наконец в полночь издали слышится барабанная дробь - приближается Лафайет.
Первый визит он наносит Национальному собранию, второй - королю. И хотя он с
подлинной преданностью, с глубоким поклоном говорит: "Сир, я явился и готов
отдать свою жизнь ради спасения Вашего величества", его никто не благодарит,
и Мария Антуанетта также. Король объявляет, что у него нет намерения
куда-либо уезжать или отдаляться от Национального собрания. Похоже, все
приведено в порядок. Король дал обещание, Лафайет и вооруженные силы народа
находятся рядом, чтобы его защитить, депутаты отправляются по домам,
национальные гвардейцы и мятежники ищут убежища от проливного дождя в
казармах, церквах, даже в арках ворот, в нишах стен. Постепенно гаснут
последние светильники, и после проверки всех постов, в четыре утра, Лафайет
лжится спать в Отеле де Ноай, хотя и обещал заботиться о безопасности
короля. И король с королевой возвращаются в свои покои; они не подозревают,
что эта ночь - их последняя ночь в Версале.
ПОХОРОНЫ МОНАРХИИ
Старая королевская рать со своим стражем - аристократией отправилась
отдохнуть. Но Революция юна, у нее горячая, неукротимая кровь, ей не нужен
отдых. Нетерпеливо ждет она прихода дня, возможности действовать. У
разложенных посреди улиц лагерных костров собираются солдаты парижского
восстания, на неашедшие себе иного пристанища; никто не сможет объяснить,
почему они, собственно, находятся еще в Версале, а не дома, в своих
постелях, ведь король послушно со всем согласился и все обещал. Какая-то
тайная воля управляет, командует этой беспокойной толпой. По ту и другую
сторону ворот мелькают тени, какие-то люди дают тайные указания, и в пять
утра еще дворец погружен в темноту и сон, а небольшие группы, ведомые
кем-то, знающим план Версаля, крадутся в обход, через двор капеллы, к
определенным окнам дворца. Чего хотят они? И кто руководит этими
подозрительными людьми, кто толкает их вперед, кто направляет их к пока еще
неясной, но, вероятно, хорошо продуманной цели? Подстрекатели, главари
заговора остаются в тени; герцог Орлеанский и брат короля, граф Прованский,
по всей видимости, знают, почему в эту ночь им не следует быть во дворце,
возле своего законного короля.
И вот внезапно раздается выстрел, один из тех провокационных выстрелов,
которые всегда необходимы, когда нужно развязать столкновение. На выстрел
тотчас же со всех сторон сбегаются мятежники, десятки, сотни, тысячи,
вооруженные пиками, кирками, ружьями, женщины, мужчины, переодетые в женское
платье. Направление удара выбрано точно - покои королевы! Каким же образом
рыбачки, рыночные торговки Парижа, ни разу до сих пор не бывавшие в Версале,
в этом громадном, необъятном дворце с дюжинами лестниц, с сотнями комнат,
так поразительно точно нашли нужный вход? Огромная волна женщин и мужчин в
женском платье мгновенно затопляет лестницу, ведущую к покоям королевы. Трое
лейб-гвардейцев пытаются заградить вход, двоих из них валят с ног, убивают,
выволакивают во двор, какой-то великан-бородач отрубает у трупов головы, и
несколько минут спустя они, окровавленные, уже пляшут на остриях пик.
Но жертвы выполнили свой долг: их душераздирающие предсмертные вопли
разбудили дворец. Третий лейб-гвардеец, вырвавшись из рук убийц, раненый,
стремительно бежит вверх по лестнице, и пронзительный крик его слышен в
каждом уголке пустого мраморного здания: "Спасайте королеву!" Этот крик
действительно спасает ее. Испуганная камеристка вскакивает с постели и
бросается в покои королевы предостеречь ее. Уже трещат под ударами кирок и
топоров двери, запертые лейб-гвардейцами. Уже нет времени, не до чулок и
туфель, лишь юбку надевает Мария Антуанетта и набрасывает шаль на плечи
поверх ночной рубашки. Так, босоногая, с чулками в руке, бежит она с дико
бьющимся сердцем по коридору, который ведет в Ой-де-Беф, и через это
обширное помещение к покоям короля. Но, к ее ужасу, дверь заперта. Королева
и камеристка колотят в нее с отчаянием, колотят не переставая, не неумолимая
...
