Лион Фейхтвангер. Симона
страница №7
...упно следил за нею, а был он сводным братом герцога де лаТремуй, злейшего врага Жанны.
У Жанны было много врагов. Жадно читала Симона обо всем, что относилось
к Изабо, матери короля, его и Жанниной жесточайшей противнице. Вот
изображение королевы на памятнике, установленном на ее гробнице в соборе
Сен-Дени. Такой, значит, она была, Изабо, принцесса Баварская, королева
Франции, эта на редкость живая, способная и опасная женщина, мать многих
детей, возлюбленная многих мужчин, всю свою жизнь отдавшая ненасытной
погоне за властью, за наслаждениями, за богатством. Крупное лицо, гладкий
лоб, широко расставленные глаза, длинный рот, мясистый прямой нос, сильный
подбородок. Симона читала, как эта женщина любила своего мужа и родила ему
много детей и как она, когда он помешался, терпела и сносила его безумства
и делала все, чтобы его излечить. И как она загорелась страстью к его
брату, любимцу женщин. И как она не могла жить без величайшей роскоши и
всех богатств мира. И что из жадности к деньгам она перешла на сторону
врагов своего мужа и своего любовника. И как она потребовала, чтобы ей
возвратили сына, которого взяла под свою опеку ее противница, королева
Иоланта Анжуйская, на что королева ответила ей: "Не для того мы любя
воспитали вашего сына, чтобы вы умертвили его, как умертвили его братьев,
или свели с ума, как свели с ума его отца, или, в лучшем случае, сделали
его англичанином, чтобы он уподобился вам. Я оставлю его у себя. Женщина,
у которой есть любовник, не нуждается в сыне. Придите и заберите его, если
у вас хватит мужества".
И как позднее королева Изабо с великолепным бесстыдством объявила
особым указом, что ее сын, называемый дофином, рожден ею вне брака; всю
свою жизнь она, словно фурия, боролась против сына. Симона читала, что с
годами росла ее жадность и ее ненависть к сыну. И что она, некогда
ослепительной красоты женщина, расплылась и превратилась в бесформенную
тушу. И Симона невольно представляла себе мадам, как она восседает в
кресле с высокой спинкой и без конца пережевывает жизнь своего мужа и
пасынка, страдая от их своенравия, которое она не сумела укротить.
Но не столько сила и злоба открытых врагов послужили причиной гибели
Жанны, сколько тайные козни людей из ее собственного лагеря и равнодушие
или нерешительность ее друзей. Симона вся потемнела, представив себе
душевную леность этих друзей; ибо, раньше чем они решались на самое
пустячное действие, их приходилось без конца подталкивать и расталкивать,
так что они рады были избавиться от докучливой девушки, которая их
постоянно тормошила.
Вот, например, архиепископ Реймсский. Король поручил ему опекать и
охранять Жанну, а он за спиной Жанны интриговал против нее. Был среди этих
друзей и назначенный королем комендант Суассона, который не разрешил Жанне
въезд в этот город; он тайно продал город герцогу Бургундскому и уже
получил от него в счет задатка четыре тысячи золотых.
К числу таких друзей прежде всего относился комендант города Компьена.
О нем Симона читала в своей книжке преданий и легенд. Она читала, как
Жанна, узнав, что герцог Бургундский ведет осаду города, отправилась с
отрядом всадников на выручку Компьена. Под носом у осаждающих она, к
великой радости компьенцев, проникла в город, и горожане в знак
благодарности поднесли ей дар - четыре бочонка вина.
Королевским комендантом Компьена был сир Глиом де Флави. Это был
храбрый воин, но более сурового и жестокого человека не существовало и в
те поистине жестокие времена. Без пощады убивал он людей изо дня в день.
И вот однажды Дева слушала мессу в церкви святого Иакова, и ею овладела
великая скорбь, и вокруг нее были горожане города Компьена и множество
детей, и, прислонившись к одной из колонн, она заговорила.
- Дорогие друзья, дорогие дети, - сказала она, - говорю вам, что меня
продали и предали. Недалек тот час, когда они погубят меня. Молитесь за
меня богу, прошу вас. Ибо я не смогу больше служить всемилостивейшему
королю Карлу и прекрасной Франции.
И Симона читала, как действительно в тот же день Жанна была взята в
плен. Это случилось даже не в крупном сражении, а в мелкой, пустячной
стычке; из множества подобных стычек Жанна неизменно выходила
победительницей.
Симона внимательно прочла подробное описание этого эпизода. Было 23
марта 1430 года, пять часов пополудни. В расшитой золотом красной мантии
Жанна с небольшим отрядом всадников выступила с намерением атаковать отряд
бургундцев, о котором получила донесение; она скакала на своем сером в
яблоках коне. Бургундцы были застигнуты врасплох, и казалось, атака
удастся. Но они получили сильное подкрепление, и Жанна со своим отрядом
оказалась в невыгодном положении. Солдаты Жанны отступили, но Жанна не
желала сдаваться. "Вперед!" - крикнула она. "Спасайся, кто может", -
кричали солдаты, бросаясь врассыпную. Но город Компьен отделяла от места
стычки река, река Уаза, а через реку и город вел мост. Большая часть
солдат добежала до моста, часть же бросилась в полном вооружении в реку,
огромному большинству удалось добраться до городских стен и спастись за
ними. Когда солдаты вошли в город, комендант Типом де Флави велел развести
подъемный мост и запереть ворота. Жанна же еще не достигла городских стен.
Она осталась, можно сказать, одна. Они была отрезана от своих.
Симона думала над прочитанным. "Вперед", - взывала Жанна. "Спасайся,
кто может", - взывали остальные. Симона поежилась, как от озноба. Что
пользы, если человек знает, в чем правда, и по правде поступает, что
пользы, если он кричит "вперед", если сам он бросается вперед, но никто за
ним не следует. "Спасайся, кто может", - взывали они, и они подняли мост и
заперли ворота и бросили Жанну одну на произвол судьбы.
Каждая из трех книг, которые читала Симона, по-своему толковала те
мотивы, какими, вероятно, руководствовался комендант де Флави, когда он
отдал приказ запереть ворота и поднять мост. Вполне возможно, говорилось в
одной из книг, он сделал это по деловым, тактическим соображениям, видя,
что противник преследует его солдат по пятам и может ворваться в город. По
версии, которой придерживалась вторая книга, комендант отдал свой приказ
именно с целью погубить Деву, - по всей вероятности, он исполнял
полученное указание: избавиться от Девы при первом удобном случае. В
старинной зачитанной блекло-золотой книжке преданий и легенд говорилось
просто: "Дева благодаря своей храбрости достигла моста. Но жестокий Гийом
де Флави, завидовавший ее славе, приказал поднять мост".
Как бы там ни было, Жанна осталась вне городских стен, и с ней было не
больше десятка ее солдат, англичане же и бургундцы наседали со всех
сторон, пока наконец не окружили ее. Один схватил ее за мантию, другой
стащил с лошади. Хотя надежды не было никакой, она, стоя на земле,
продолжала сражаться, пока не была обезоружена и взята в плен.
3. ЗОВ СВОБОДЫ
Симона, в своем заношенном комбинезоне, в широкополой соломенной шляпе,
вся перепачканная от работы в саду, стояла на камне у стены и все глядела
и глядела на дорогу. В последние дни она делала это больше для успокоения
совести, на всякий случай - она почти потеряла надежду, что кто-либо из ее
друзей навестит ее.
Со стороны города, вдали, показалась движущаяся точка - кто-то
приближался, по-видимому велосипедист. Едва теплившаяся надежда Симоны
вспыхнула ярким светом. Горячо желала она, чтобы это был наконец-то
кто-либо из дорогих ей людей. Велосипедист приближался. Симона еще ничего
не могла различить, но ока уже твердо знала, что это друг, - ей так этого
хотелось, что иначе и быть не могло.
Велосипедист быстро приближается, дорога и время расступаются перед его
стремительным движением, на нем кожаная куртка; неподалеку от стены он
соскакивает с велосипеда, пересекает наискосок дорогу, он улыбается во
весь рот, одной рукой придерживает велосипед, другой подбоченивается. Он
говорит:
- Ну, вот и я.
Симона, едва не теряя сознания от радости и волнения, хочет ответить,
но из горла вырывается только что-то хриплое, нечленораздельное. Она стоит
на своем камне, высоко подняв руки, цепляясь за край каменной ограды.
Ограда высокая, только лицо Симоны выглядывает из-за нее. Это очень
выразительное лицо, по нему видно, как Симона взволнована.
Он смотрит на Симону, задрав голову вверх. Потом говорит:
- Пожалуй, так неуютно, а? Не взобраться ли мне к тебе? А может, ты
спустишься сюда? Очень страшно, если нас здесь застукают?
Она медлит с ответом. Конечно, страшно, но ей необходимо поговорить с
ним, и времени у нее в обрез; их действительно могут застать здесь, а ей
нужно о стольком расспросить его, даже не знаешь, с чего начать. И еще она
непременно должна сказать, как она ему бесконечно благодарна и как рада,
что он пришел, а отсюда, сверху, когда только голова ее едва-едва
высовывается над оградой, действительно не поговоришь, да и долго так не
простоишь, у нее уже и сейчас онемели руки.
Но раньше чем она успевает взвесить все, он уже наверху. И вот он сидит
на ограде, ноги его по ту сторону, так что в любую минуту он может
соскочить и улепетнуть, и теперь его смеющееся лицо над ее лицом, и так
уже можно разговаривать.
Она помнит, что широкий мешковатый комбинезон и эта огромная шляпа не
идут к ней, что вся она выпачканная, потная и некрасивая. В тот последний
раз, когда она с ним виделась в Сен-Мартене часа за два до своего деяния и
непосредственно после него, она была лучше, живее, и потом на ней были ее
темно-зеленые брюки. Взгляни она в эту минуту на себя в зеркало, она
испугалась бы - таким угрюмым и измученным стало ее лицо, повзрослевшее,
но и сильно подурневшее.
Он улыбается. Он сидит на ограде и, улыбаясь, смотрит на нее сверху
вниз, а она, стоя в неудобной позе на своем камне, смотрит на него, подняв
голову, и все это так необыкновенно.
- Ну, голова садовая, - начинает он, по обращение это звучит ласково, -
не говорил я тебе, что ты наделаешь себе хлопот? Теперь ты сидишь в луже,
и кому приходится тебя выручать? Все тому же Морису. - И он стал
рассказывать по порядку. В Сен-Мартене для него становится небезопасно.
Боши устраиваются здесь надолго, мир так скоро заключен не будет.
- К сожалению, я опять оказался прав, - сказал он и добродушно
усмехнулся. - Священный союз между немцами и нашими фашистами заключен
всерьез и надолго; волки волков не пожрали, они воют в один голос, и я
готов биться об заклад еще на две бутылки перно, что это подлое перемирие
продлится не один год. Для меня, во всяком случае, вопрос решен, -
подытожил он резким деловым тоном. - Мне здесь делать нечего. Я сматываю
удочки. Отправляюсь в неоккупированную зону, а оттуда в Алжир. Там, думаю,
намечается кое-какая возможность продолжать борьбу.
Она слушала его, и хотя голос у него был некрасивый, звук его радовал
ее сердце. Правда, то, что она услышала, удар для нее. Морис уезжает, он
едет в Алжир, он включается в борьбу, и она остается в полном одиночестве.
Она вдруг почувствовала слабость и, чтобы не упасть, покрепче ухватилась
за ограду.
Морис это заметил. Он весело пошутил:
- Располагайтесь поудобнее, мадемуазель. Что могут они прибавить к
тому, что они уже сделали с вами? - И он жестом указал на дом. Он соскочил
в сад и уселся на пень. - Ну-ка, слезай, садись сюда, - сказал он. - Нам
надо поговорить.
Симона послушно разжала затекшие руки, слезла и присела на камень.
Он снял с нее шляпу, скрывавшую ее широкий, сильный лоб.
- Так, - сказал он, улыбаясь.
- Почему теперь, когда все кончено, вы вдруг вздумали бороться? -
спросила она, и голос ее звучал далеко не так твердо и уверенно, как
обычно. - Сначала вы совсем не желали воевать, а теперь вам вдруг
приспичило?
- Да ведь это ясно и младенцу, - ответил он несколько нетерпеливо. -
Сначала это была не наша война. Мы совершенно точно знали, что наши
фашисты только и ждут случая выдать нас и нашу технику нацистам. Теперь
положение в корне изменилось. Теперь фронты прояснились. Теперь во Франции
и дурак знает, где искать врага. Труд, семья, отечество, нацисты, Петен,
заслуженный верденский пораженец, и все французские фашисты - с одной
стороны, и свобода, равенство, братство и антифашисты всего мира - с
другой.
Она слушала, что он говорил, но воспринимала все только рассудком. Одно
чувствовала она всем существом своим: он уезжает.
- Когда вы едете, Морис? - спросила она. Она говорила очень тихо.
- Завтра, - ответил он, - завтра ночью. Поэтому я и здесь. Прежде чем
отчалить, мне хочется привести в порядок твои дела.
Завтра. Это ужасно. Она в смятении. Завтра. Она остается одна, совсем,
совсем одна.
- Видели вы еще кого-нибудь? - спрашивает она с усилием.
- Ты имеешь в виду твоего молоденького дружка Этьена? - спрашивает он,
добродушно ухмыляясь. - Он в Шатильоне, его опять отправили туда. Теперь у
нас в стране пошли большие строгости. Господа рабовладельцы снова изо всех
сил щелкают бичом, танки бошей придали им храбрости. Да, вот еще твой
поклонник, переплетчик. Этот старый свихнувшийся петух, конечно, попытался
пробиться к тебе. Явился сюда во всем своем величии, и ведь до чего хитро
все придумал: он будто бы пришел за книгами, которые одолжил тебе, и
поэтому ему необходимо тебя повидать. Но они ответили, что очень сожалеют,
но тебя нет дома и, разумеется, не пустили его к тебе. И у твоего друга из
супрефектуры тоже ничего не вышло. Пришлось взяться за дело мне. Я
рассчитал, что в это время мадемуазель племянница как раз работает в саду
и тут с ней легче всего встретиться, не налетев на пустобреха, который мог
бы потребовать объяснений.
Симона рассмеялась счастливым смехом. Молодец Морис. Настоящий
debrouillard. Всегда найдет выход. Она была глубоко взволнована.
Взволнована тем, что у нее есть друзья, которые ломали себе голову, как ей
помочь, а больше всего тем, что Морис не хотел уехать, не попытавшись
что-нибудь для нее сделать.
Он закурил сигарету.
- Теперь слушай меня, Симона, - начал он. - Я считаю, что и тебе здесь
оставаться небезопасно. Кстати сказать, твой приятель в супрефектуре того
же мнения. - Рассудительно и деловито и, по обыкновению, начиная издалека,
он изложил ей положение вещей в том виде, в каком оно ему представлялось.
Гражданский транспорт в департаменте свелся почти к нулю. Сен-Мартен, весь
целиком, обслуживается всего-навсего двумя автобусами, один из них водит
он, Морис. Супрефектура хлопочет о том, чтобы восстановление местного
транспорта было поручено фирме Планшаров. Боши не сомневаются в деловых
способностях мосье Планшира, но они не доверяют ему и не снимают ареста с
фирмы. Помочь мосье Планшару может только маркиз. Маркиз - единственный,
кто пользуется у бошей влиянием. Все это Морису известно от мосье Ксавье.
Симона внимательно слушала. И вот, продолжал Морис, учитывая все это,
нетрудно себе представить, какую позицию в данной обстановке займет
пустобрех по отношению к ней, Симоне. Ему дело рисуется следующим образом.
Маркиз пока единственный, кто открыто вступил в контакт с бошами, и,
разумеется, такая изоляция очень скоро станет ему неприятна. А так как он
малый хитрый, он постарается заставить и других решительно себя
скомпрометировать. Это значит, что почтенному дядюшке до тех пор не будет
возвращена его фирма, пока он не приведет прямых, недвусмысленных
доказательств своей готовности сотрудничать с бошами.
- Ты понимаешь меня, - прервал себя на полуслове Морис, - или я говорю
слишком мудрено?
Симона кивнула.
- Чем же, - продолжал развивать свою мысль Морис, - пустобрех может
доказать свою готовность? Лучше всего тем, что он открыто отмежуется от
дочери Пьера Планшара - маленькой, глупой поджигательницы, патриотки. Если
он ее обезвредит, если выдаст ее с головой фашистам, он докажет свою
благонадежность истинного коллаборациониста. Следовательно, он выдаст тебя
с головой.
Пока Морис теоретически излагал положение дел с фирмой и маркизом,
Симона спокойно слушала, трезво взвешивая его доводы. Но как только он,
подытожив, высказал такую ужасную мысль, она вспыхнула, логики ее как не
бывало, она забыла, что сама стала сомневаться в дяде Проспере. Дядя
Проспер снова обернулся тем, кем был для нее раньше, - братом Пьера
Планшара, а Морис опять стал Морисом со станции - злюкой, насмешником,
который всегда и во всем видит одно плохое. Все, что он наплел о дяде
Проспере, чтобы на него бог знает что наклепать, - чистейший вздор.
- Дядя Проспер, - возразила она, всячески стараясь сдержаться, - бросил
на себя тень, потому что не сам разрушил станцию. Возможно, у него
действительно не хватило духу. Но этого еще далеко не достаточно, чтобы
заподозрить его в подлости, в самой низкой подлости. - И тут ее прорвало.
- Нет, никогда, - горячилась она, - никогда он не пойдет на то, чтобы
что-либо предпринять против меня. Никогда, - повторила она срывающимся от
волнения красивым грудным голосом.
Морис ничего не ответил, он по-прежнему курил и только покосился на нее
с иронической усмешкой.
- Не смейте так возмутительно улыбаться, - рассердилась она. - Вообще
вы умный человек, Морис, но то, что вы говорите о дяде Проспере, это
попросту идиотство. Вы видели его только на станции. Вы не имеете ни
малейшего представления, какой он на самом деле. За десять лет я узнала
его. Он только и думает о том, чем бы меня порадовать. Из каждой поездки
он мне что-нибудь привозит, не какую-нибудь безделушку, а стоящую вещь,
которую он старательно выбирает. Он взял меня с собой в Париж, хотя для
такого человека, как он, я, несомненно, была обузой. А когда я болела
скарлатиной, он весь извелся от беспокойства, похудел даже. То, что вы
говорите, Морис, сущая нелепость. Он никогда ничего против меня не
предпримет.
- Допускаю, что он к тебе привязан, - отвечал Морис, не вынимая изо рта
сигареты, - но к своей фирме он привязан не меньше. Он держится за нее,
как собака за кость. Он не расстанется с ней. Разве двести семейств не
посылали своих сыновей на фронт и в эту войну и в прошлую? Они жертвовали
своими сыновьями, но не своими су, - сказал Морис зло и просто.
"Он держится за свою фирму, как собака за кость" - крепко запомнилось
Симоне. И в ушах ее прозвучали слова: "Я делец. Так я создан, для этого я
существую. Я не представляю себе жизни без своей фирмы".
Морис между тем продолжал:
- Если он не собирается ничего предпринять, зачем же держать тебя
взаперти? - Морис говорил негромко, но теперь его пронзительный,
насмешливый голос заставил ее поморщиться, как от боли. - Почему они
никого не подпускают к тебе? Ты сама, наверно, чувствуешь - все это плохо
пахнет.
Симона с минуту помолчала.
- Мадам чуть удар не хватил от злости, - призналась она. - Мадам меня
терпеть не может. Но из этого еще не следует, что дядя Проспер задумал
против меня какую-нибудь подлость. Ведь вы сами сказали, - продолжала она
наперекор логике, и в голосе ее прозвучало торжество, - что со стороны
бошей мне ничего не грозит, потому что я это сделала до их прихода.
Сказали вы это или нет?
- Не старайся выглядеть глупее, чем ты есть, - отвечал Морис, с трудом
сохраняя спокойствие, - ты сама прекрасно все знаешь.
- У нас с тобой нет времени препираться, Симона, - пресек он всякие
дальнейшие разговоры. - Как знать, надолго ли еще они намерены оставить
тебя в покое. Возможно, что они уже сегодня примутся за тебя, да и, кроме
того, я к тебе до отъезда больше не попаду. Поверь мне: дело твое дрянь,
против тебя определенно что-то плетется здесь. Нам с тобой надо прийти к
какому-нибудь решению сегодня, сейчас. Я предлагаю тебе: я возьму тебя с
собой в неоккупированную зону. - Он говорил как мог равнодушнее, он не
смотрел на нее.
Симону залила горячая волна счастья и гордости. Не Луизон берет он с
собой, не одну из тех девушек, с которыми он гуляет. Несомненно, с нею у
него будет много лишних хлопот. Но она доказала ему, что стоит рады нее
пойти на риск и трудности.
- Как прекрасно, Морис, что вы хотите это для меня сделать, - говорит
она. Она сидит на своем камне, смотрит прямо перед собой, вокруг губ ее
вьется чуть заметная улыбка. Она представляет себе, как едет ночью с ним
через всю Францию, доверяясь ему во всем. Возможно, чтобы попасть в
неоккупированную зону, им кое-где придется переправляться через Луару. Она
представляет себе: они в лодке, их обстреливают, но она ничуть не боится,
потому что он рядом. А может, им придется переправляться вплавь - хорошо,
что она прекрасно плавает. Ах, как это все чудесно.
Но что же тогда будет здесь, если она уедет? Морис ведь сам сказал,
маркиз и другие фашисты только и ждут случая погубить дядю Проспера. Если
она убежит, они наверняка скажут, что дядя Проспер сам толкнул ее на
поджог, а потом помог бежать. И наверняка они что-нибудь с ним сделают, в
лучшем случае - навсегда разорят его предприятие. Нет, нельзя, чтобы
другие расплачивались за то, что сделала она. Она должна отвечать за себя
сама. Бежать и тем самым навлечь на дядю Проспера подозрение было бы
низкой неблагодарностью. Совершенно явственно услышала она тихий
презрительный голос мадам: "Ну, конечно, она бежала, она дезертировала, я
знала это наперед".
Морис тем временем продолжал говорить. Он заедет за ней завтра на
мотоцикле старика Жанно из супрефектуры. Разрешение для проезда на
мотоцикле уже есть. Пока их хватятся, у них в распоряжении будут добрые
сутки, они легко успеют добраться в безопасное место. По ту сторону Луары
у него надежные друзья, у них он оставит Симону. А сам так или иначе
постарается попасть в Алжир.
Симона слушает его краем уха. Они мчатся на мотоцикле. На Морисе его
кожанка, она крепко ухватилась за его плечи, и так несутся они сквозь
ночь, и она не испытывает ни малейшего страха. О, как это заманчиво. Но
она не может поехать с ним. Не имеет права. Она не вправе считать дядю
Проспера подлецом только потому, что это ее устраивает, только потому, что
было бы так чудесно вырваться с Морисом на волю. Она не вправе заставлять
дядю Проспера расплачиваться за то, что сделала она.
Она должна сказать Морису "нет". Но еще не сейчас. Еще две минуты, еще
минуту она продлит счастье, счастье мечты о том, как она мчится с Морисом
сквозь ночь туда, где ее ждет свобода.
- Почему, в сущности, вы хотите меня спасти, Морис? - спрашивает она.
Она говорит, не глядя на него, совсем тихо, улыбаясь, забывшись в мечтах,
говорит так тихо, что он вынужден переспросить:
- Что? О чем ты?
Она взглянула на него, но переставая улыбаться.
- Почему вы хотите меня спасти? - спросила она громче. - Ведь вы
считаете, что то, что я сделала, это бессмысленный и совершенно
неправильный поступок.
- Конечно, неправильный, - живо ответил он. - Но ты еще поддаешься
воспитанию. Ты теперь могла кое-чему научиться. Из тебя может выйти толк.
- Он встал.
- Итак, я жду тебя завтра ночью, в половине первого, здесь, у стены.
Взять с собой можешь только самое необходимое, в вещевом мешке или в самом
маленьком ручном чемоданчике. Понятно?
Теперь надо ответить, больше оттягивать нельзя.
- Вы же мне объяснили, - сказала она, чтобы еще раз себя проверить; она
продолжала сидеть, хотя он встал, - вы же мне объяснили, что маркиз и
другие фашисты постараются погубить дядю Проспера, если он меня выпустит.
- Этого я, разумеется, не говорил, - ответил Морис с досадой. - Неужели
ты так-таки ничего не поняла? - Его насмешливый вопрос возмутил Симону
именно потому, что ей стоило таких невероятных усилий сказать ему "нет".
- Вы это сказали, - повторила она упрямо, - вы именно так мне
объяснили.
- Да перестань ты без конца пережевывать одну и ту же бессмыслицу, -
нетерпеливо ответил Морис, но сразу же сдержался. - У нас с тобой нет
времени препираться, - повторил он, - и не для того я сюда приехал.
Значит, завтра ночью, здесь, в половине первого, - повторил он почти
просящим тоном.
- Я не имею права заставлять дядю Проспера расплачиваться за то, что
совершила я, - настаивала она и, окончательно решившись, сказала: -
Прекрасно, Морис, что вы явились сюда и предложили мне все это. В жизни
своей никому не была я так благодарна, как благодарна вам. Но я не поеду с
вами. Я не могу. Я не имею права.
Говоря это, она чувствовала - сердце ее готово разорваться от
мучительной мысли, что он уедет один, без нее, но в то же время она была
счастлива: Морис, который всегда был ее врагом, всей душой хотел помочь
ей, она сумела ему доказать, что стоит того.
Морис пожал плечами.
- Ну, что ж, - сказал он. - Если ты решила во что бы то ни стало
погубить себя во имя своей наивной веры в достопочтенного дядюшку, дело
твое. У каждого свой вкус. Тебе, например, нравится пустобрех. В таком
случае, простите, мадемуазель, что я вас потревожил, - сказал он с
уничтожающей вежливостью. Но тотчас же настойчиво прибавил: - В последний
раз спрашиваю: ждать мне тебя здесь завтра ночью, в половине первого? Да
или нет?
Жестокие сомнения терзали Симону. Она знала, что сейчас, в эту минуту,
решается все ее будущее и что она собирается отказаться от того, что для
нее - великое счастье. Но она считала верхом трусости и предательства в
такой момент проявить недоверие к брату своего отца и поставить его под
удар.
Она поднялась. Высокая, тоненькая, мужественная и решительная, она
стояла перед Морисом в своем заношенном перепачканном комбинезоне.
- Нет, Морис, - сказала она.
Каких невероятных усилий стоило ей это "нет". Каких страшных мук. Оно
жгло и кололо ее, она была разбита.
Надо что-то сказать Морису. Ради нее он готов был пойти на большой
риск. Ему, конечно, все ее соображения кажутся дурацкими, жалкими
вывертами.
- Спасибо, Морис, спасибо, милый Морис, - сказала она тихо, она
сдерживалась, чтобы не зареветь.
Тяжело ступая, Морис сделал несколько шагов к ограде.
- Ну, что ж, - сказал он и пожал плечами. - Нет так нет. - И тут же
вернулся, подошел к ней почти вплотную, обеими руками схватил за плечи. -
Неужели ты в самом деле отказываешься, дуреха ты? - спросил он и тряхнул
ее, он тряхнул довольно сильно, но больно ей не было.
- Это невозможно, Морис, - сказала она, и теперь, о, черт возьми, она
все-таки всхлипнула, и сами собой хлынули слезы. - Всего, всего вам
лучшего, Морис, - сказала она.
Он встал на камень и, подтянувшись на руках, взобрался на ограду. Сел
верхом.
- До свиданья, чудачка ты, - сказал он. - Ничего не поделаешь, -
отчеканил он после очень короткого молчания. Потом повторил, на этот раз с
неожиданной хмурой нежностью: - До свиданья, Симона, - и прыгнул на
дорогу.
Она опять стояла на камне, она не помнила, как она там очутилась. Вот
он сел на велосипед, вот он уезжает. Она смотрела ему вслед, она видела
его широкую спину в кожаной куртке. Разумеется, надо ехать с ним, иного
решения быть не может, он прав, он сто раз прав. Морис, хочется ей
крикнуть, все это глупости, конечно, я еду с вами. Если она сейчас
окликнет его, он еще услышит. И сейчас еще. И сейчас. А сейчас уже,
конечно, нет. Но там, где ему придется сойти с велосипеда и пойти пешком,
он, несомненно, еще раз оглянется, и, если она вскарабкается на ограду и
сделает ему знак, а потом соскочит на дорогу, он безусловно подождет, и
она скажет ему, что едет.
Вот он приблизился к невысокому холму, вот соскакивает с велосипеда,
отсюда он пойдет пешком. Вот он оглянулся. Теперь надо взобраться на
ограду. Перед ней еще есть возможность выбора. Еще вот это мгновение. И
это. Он машет ей, он ждет. Надо догнать его. Но она не взбирается на
ограду, она по-прежнему стоит на камне, крепко ухватившись за ее край
рунами, которых уже не чувствует. Она не в силах шевельнуться.
Он отвернулся. Он уходит, ведя свой велосипед, уходит прочь, и все, что
в ее представлении может дать счастье, уходит с ним. Сейчас он
доберется-до вершины маленького холма, потом спустится по противоположному
склону, и холм разделит их, и она больше не увидит Мориса. Никогда.
Это целая вечность, пока он с велосипедом взбирается наверх, и это -
одно короткое мгновенье. Вот он наверху. И вот его уже не видно, и теперь
все решено, все кончено, и теперь она героиня, и теперь она первейшая в
мире дура.
Она слезает с камня очень медленно. Каменная ограда, каменная стена
навсегда отсекла ее от Мориса и от всего мира. Она могла перелезть через
нее, она могла вырваться на волю, она сказала "нет". Она стоит, опустив
голову, с опустошенным лицом. Так тяжело еще, верно, не было ни одному
человеку в мире. Она поступила глупо, неправильно. Она очень жалкая
героиня.
Она поднимает широкополую соломенную шляпу, которую Морис снял с нее, и
вешает ее на руку. Относит садовые инструменты в маленький сарай,
машинально, аккуратно. Идет в дом, поднимается в свою каморку, умывается,
переодевается, аккуратно, машинально. Идет в кухню, готовит ужин.
Мадам входит в кухню.
- Сегодня ужин только на двоих, - говорит она, как всегда, тихим,
ледяным голосом. - И завтра тоже. Мой сын уехал в Франшевиль. По твоему
делу.
4. ВЕЛИКОЕ ПРЕДАТЕЛЬСТВО
И наступила ночь, и наступил следующий день, и наступила следующая
ночь.
А Симона неотступно думает все об одном и том же, ее одолевают самые
противоречивые мысли. Как понять поездку дяди Проспера в Франшевиль? Ну,
конечно, боши собираются что-то предпринять против нее, и, чтобы
вступиться за нее, дядя Проспер поехал в префектуру и в главную квартиру
бошей. Иначе и быть не может. Всеми силами гнала от себя Симона
подозрение, что могло быть и иначе.
Но сомнение острым осколком застряло в мозгу.
Если она в опасности, чем может ей помочь дядя Проспер? Если он
вступится за нее, он только увеличит опасность и для нее, и для себя
самого. Не лучше ли было послушать Мориса? Но если бы она уехала с
Морисом, она поставила бы дядю Проспера в тяжелое положение.
И наступила вторая ночь. Она лежала на кровати в своей темной каморке,
и мысли ее вертелись все но тому же мучительному кругу, бесконечно
повторяясь.
Она представляла себе, как было бы, если бы она сказала Морису "да".
Сейчас, вероятно, половина двенадцатого. Пора было бы собираться. Она
тихо-тихо встала бы и собрала вещи. Взяла бы рюкзак, которым пользовалась
иногда, делая закупки.
Зачем дядя Проспер поехал в Франшевиль? Может, все-таки она напрасно не
сказала Морису "да"?
Ей кажется, что ночь становится все темнее, все душнее. Нет, это
нестерпимо, и жара нестерпима, и темнота. И сожаление. Все равно, с какой
бы целью дядя Проспер ни поехал, она жалеет, она жестоко сожалеет, что не
согласилась на предложение Мориса.
Уже скоро полночь, верно. Будильник тикает, ей кажется, что часовой
механизм у нее внутри. Огромное, невыносимое волнение охватывает ее. Она
включает свет. Да, двенадцать часов три минуты. Вот как раз теперь. Теперь
Морис уезжает. В неоккупированную зону. И дальше - в Неведомое.
Может, он не поверил ее отказу? Может, он проедет мимо и остановится у
ограды, захочет удостовериться, не передумала ли она все-таки и не ждет ли
его?
Она бесшумно встает. Одевается, быстро. Темно-зеленые брюки. Блуза.
Лихорадочно собирает немного белья, самое необходимое. Берет спортивные
башмаки на толстой подошве, но не надевает их. Крадучись, босиком
спускается по лестнице; сердце стучит так громко, что она боится, как бы
не услышала мадам. Из чулана возле кухни берет маленький продуктовый
мешок, запихивает в него вещи. Осторожно скользит к двери; надо было
смазать дверь, но этого нельзя сделать без помощи дяди Проспера. Осторожно
нажимает на ручку, отворяет, дверь только чуть слышно скрипнула.
Она в саду. Прохладно и очень темно. Надо пройти через весь сад, чтобы
добраться до ограды. Земля и трава, по которым она ступает, сырые, и ногам
приятно. Быстро, бесшумно ступая холодными босыми ногами, проходит она
через сад. Вот она у ограды.
Она перелезает через ограду, садится на обочине дороги, надевает носки,
спортивные ботинки. Надо быть готовой, когда он подъедет, нельзя терять ни
минуты. Как чудесно это будет, когда она сядет за ним и, крепко
ухватившись руками за его плечи, помчится с ним сквозь темную, прохладную
ночь.
Она сидит, сгорбившись на обочине, положив узелок рядом с собой, и
ждет. Вот сейчас, сию минуту, Морис может подъехать. Он непременно
приедет. Она вслушивается в ночь, ей хочется уловить первое, отдаленное
тарахтение мотоцикла. Она сидит, и слушает, и ждет.
Проходит долгая минута, вторая, третья. Квакают лягушки, стрекочут
сверчки. Ночь очень темна, на небе мерцают звезды, почти не проливая
света, едва-едва виден белый след дороги, однако в воздухе очень тихо, и
Симона задолго до появления Мориса услышит трескотню его мотора, - если
Морис приедет.
Он был бы дураком, если бы приехал. Он так настойчиво предлагал заехать
за ней, и она так решительно отказалась. Она сидит и ждет.
Проходит четверть часа, полчаса, она начинает зябнуть, безмерная тоска
овладевает ею. Она сама виновата, ее глупость и гордость во всем виноваты.
А теперь Морис вырвался на волю, и он хотел взять ее с собой, а дядя
Проспер поехал в Франшевиль, чтобы погубить ее, и она сама себе все это
уготовила, хотя ее и предостерегали, и она могла спастись, но она не
сделала этого из гордости, по глупости.
Неподвижно сидит она, окаменев, не чувствуя времени, окутанная темнотой
прохладной ночи, и высоко над ней еле-еле мерцают далекие тусклые звезды.
Тихо, медленно бредет она обратно в дом, ноги не ощущают росы, руки не
чувствуют кустов и деревьев, мимо которых она пробирается ощупью.
Машинально, осторожно она открывает и закрывает за собой дверь.
Поднимается по чуть слышно поскрипывающей лестнице в свою каморку,
раздевается, ложится в постель.
Итак, все кончено. Итак, ей ничего больше не остается, как ждать, пока
дядя Проспер вернется из своей подозрительной поездки и привезет с собой
решение ее судьбы. Ей ничего больше не остается, как ждать, пока свершится
то, что претив нее готовится.
Она смертельно устала, но болит голова, болят глаза, все тело болит,
она не может уснуть. Она уговаривает себя уснуть, заставляет себя уснуть.
Она ложится на бок, свернувшись калачиком, это иногда помогает, - и
приказывает себе уснуть, и считает до девятисот, а это четверть часа.
Но сна нет как нет, есть только горькие мысли.
Она включает лампу, теперь уже все равно, хотя бы мадам и увидела. Она
берется за свои книги.
В первые минуты читает рассеянно. Но затем книги оказывают ей ту
услугу, которую она от них ждет, книги отвлекают ее. Все больше и больше
углубляется она в рассказы о далеких событиях, жизнь Девы все сильнее и
сильнее захватывает ее.
Она читает о пленении Жанны. Она читает о жестокой торговле между теми,
кто оспаривал свое право на пленницу. А оспаривали пятеро. Солдат, который
взял ее в плен. Его военачальник, капитан Вандом. Сеньор капитана, граф
Иоанн Люксембургский. Английский король, притязавший на всех пленных
французов. И еще епископ Бовэзский; Жанна взята была в плен в его епархии,
и поэтому он от лица церкви заявил о своем праве начать против нее
процесс.
Симона читала, как враги Жанны никак не могли сойтись в цене. Спор шел
о деньгах, спор шел, как казалось Симоне, не о такой уж крупной сумме,
всего о шести тысячах золотых ливров для уплаты графу Люксембургскому и о
трехстах - капитану Вандому. Симона попыталась прикинуть, сколько это
примерно составляет нынешних франков. Она высчитала, что это равно
приблизительно двадцати миллионам франков - сумме, едва ли превышающей
состояние маркиза до Бриссона. Но англичанам казалось, что это много, и
они обложили французские города специальным налогом, предназначенным на
покупку Жанны д'Арк, именуемой Девою.
В старинной блекло-золотой книжечке преданий и легенд Симона читала о
том, как рисовалась народу торговля, происходившая вокруг пленницы.
В замок Боревуар, читала Симона, где Жанна содержалась под надзором
высокородных дам, старой графини Люксембургской и ее дочери, явился
епископ Бовэзский, Пьер Кошон, которому англичане поручили купить для них
Деву. Но старая графиня Люксембургская бросилась к ногам сына и стала
умолять его не продавать Жанну. Однако граф нуждался в деньгах, и епископ
знал, что это так, и все приходил и приходил к нему. И он торговался с ним
и предлагал ему сначала тридцать семь тысяч франков, но Иоанн
Люксембургский сказал:
- Это не цена за такую Деву. - И епископ предложил ему большую сумму,
он предложил ему шестьдесят одну тысячу франков. И Иоанн Люксембургский
сказал:
- По рукам, куманек.
Симону удивляло, почему Жанну пытались выкупить только враги. Она
читала, что, по существовавшему обычаю, пленников выкупали их друзья.
Симона представляла себе, как Жанна сидела в заточении и ждала, что ее
освободят. Где же все ее друзья? Неужели король, которого Жанна венчала на
царство, даже и не пытался вызволить ее? Ведь он мог предложить за нее
деньги, города, английских пленных, - среди его пленников было немало
знатных английских вельмож, генерал Тальбот, например. Быть может,
англичане и не отдали бы Жанны. Но неужели он даже не сделал попытки? Нет,
он не сделал такой попытки. Никто из друзей Жанны не сделал такой попытки.
Так что же это был за человек Карл Седьмой? Симона отказывалась его
понять. Можно ли быть таким подлецом? Как мог он, зная, что Жанна в
темнице, дышать воздухом страны, которую Жанна завоевала для него, и палец
о палец не ударить для спасения Жанны и так низко поступить с ней?
И Симона читала, как Жанну таскали из тюрьмы в тюрьму. С замиранием
сердца читала она, как жизнь Жанны в заточении становилась все горше, все
мучительнее и позорнее. Ей заковали ноги, а ночью, когда она спала, ее
приковывали к кровати. Сторожило ее шестеро английских солдат, невероятно
грубые наемники, всячески потешавшиеся над ней. Они будили ее среди ночи и
говорили: "Вставай, ведьма, собирайся, костер тебя давно дожидается", - и
оглушительно гоготали, если она им верила.
До сих пор Симона мало интересовалась ходом судебного процесса, его
подробностями. Она знала лишь, что Жанну судили и вынесли ей смертный
приговор англичане, исконные враги. Теперь она с ужасом увидела, что это
сделали вовсе не англичане. Церковный суд, перед которым предстала Жанна,
состоял из одних французов. На судейских скамьях сидело шестьдесят два
человека, весьма почтенные мужи, в большинстве случаев ученые с громкими
титулами, в том числе чуть ли не все светила Парижского университета. В
процессе участвовали: кардинал, шесть епископов, тридцать два доктора и
пятнадцать бакалавров богословия, семь докторов медицины и сто три
ассистента. В черной ученой книге были перечислены имена и титулы всех
судей. За исключением шести или семи, имена были сплошь французские.
Инквизиция и университет, церковь и наука, представители бога на земле
и представители государства объединились в измышлении все новых и новых
преступлений, якобы совершенных Жанной. С растущим волнением читала
Симона, какую великолепную, утонченную машину соорудили важные, грозные
судьи для того, чтобы запугать и сбить с толку крестьянскую девушку,
которой шел всего лишь двадцатый год. Гнев закипал в сердце Симоны, когда
она представляла себе, как перед этими хорошо отдохнувшими, сытыми, хорошо
подготовившимися судьями стоит крестьянская девушка Жанна, стоит
одна-одинешенька, не зная, чего от нее хотят, измученная долгим, тяжким
заточением, в жалкой потрепанной мужской одежде, с давно нечесаными,
коротко остриженными волосами, закованная в кандалы.
И негодование душило Симону, когда она читала, к каким только коварным
приемам не прибегал синклит судей, чтобы поставить на колени беззащитную
пленницу. Они недопустимо затягивали допрос, чтобы вконец обессилить
обвиняемую. Они забрасывали ее заведомо непонятными для нее вопросами. Они
поминутно перескакивали с одного на другое, их вопросы скрещивались, судьи
перебивали друг друга. Они говорили так быстро и путано, что Жанна
невольно взмолилась:
- Почтенные господа, говорите лучше по очереди, не все сразу.
Политический смысл суда и его цель трусливо скрывались. Ни слова не
было сказано о войне между Францией и Англией, ни слова о спорной
законности короля Карла. Это был суд внепартийный, духовный суд, речь шла
только о духовных вопросах, о вере и неверии, об отступничестве Жанны.
Судьи поставили себе задачей побудить Жанну рассказать о ее святых;
такие рассказы легко могли дать повод к самым каверзным толкованиям. Но на
вопросы о ее святых Жанна отвечала молчанием. Тогда судьи пустились на
хитрость. В книге преданий и легенд Симона читала: "Некоторые судьи, по
распоряжению епископа Бовэзского, приходили в темницу к Деве, переодетые
мирянами. Они говорили Жанне:
- Мы военнопленные, мы твои сторонники, жители твоего края. - И они
говорили ей еще много подобных вещей и рассказывали будто бы о себе, и,
вкравшись к ней в доверие, просили, чтобы и она рассказала им о себе. И
расспрашивали ее о голосах, которые ей являлись. В стене же было
пробуравлено отверстие, а в соседнем помещении сидели два нотариуса и
слушали. И Дева открыто и честно говорила с этими иудами, а нотариусы все
записывали, и судьи на том пытались поймать ее".
Жанне приходилось иметь дело с опытными юристами, известными
крючкотворами, прошедшими огонь и воду, и юристы эти пускали и ход всю
юридическую и богословскую софистику, какую только знал тогда мир. Не было
никакой надежды, чтобы Жанна вышла победительницей из этой борьбы; но с
радостью и восхищением читала Симона, как смело и умно, с каким разящим
остроумием защищалась Жанна.
Все вопросы отличались коварством и запутанностью, каждый был канканом.
Жанну спрашивали, например, почиет ли на пей божья благодать? Скажи она
"да", это было бы грехом и похвальбой. Скажи "нет", - значит, она
совершала свои деяния не по предначертанию господнему, а по собственной
самонадеянности. Насторожившись, ждали судьи ответа Жанны, насторожилась
вместе с ними и Симона. И довольная, чуть-чуть улыбаясь, читала Симона,
как умно и как простодушно отвечала Жанна, ловко обходя расставленные ей
сети.
- Если не почиет, - сказала она, - то молю господа, да ниспошлет он мне
ее. Если же почиет, то молю господа сохранить мне ее. Не было бы печальнее
меня создания на земле, если бы я узнала, что господь от меня отвернулся.
Или вопросы о видениях Жанны, как будто безобидные, на самом же деле в
высшей степени коварные, и почти на каждый такой вопрос Жанна давала
умные, смелые ответы.
- Был ли святой Михаил наг? - спрашивали судьи.
- Неужели вы думаете, что у господа не во что одеть своих ангелов? -
отвечала она.
- Случалось ли тебе обнимать святую Екатерину и святую Маргариту? -
спрашивали они. И еще: - Как пахли святые? - И еще: - Если твои святые
бесплотны, то как же они могут говорить?
- Это уж дело господа бога, - отвечала Жанна.
- Святая Маргарита говорила с тобой по-английски? - спрашивали судьи.
- Чего ради ей говорить но-английски, ведь она не на стороне англичан,
- отвечала Жанна.
- Англичан господь бог ненавидит? - спрашивали они.
Жанна отвечала:
- Любит он их или ненавидит и какой удел готовит их душам, об этом мне
ничего не известно. Но мне известно, что всем англичанам суждено быть
изгнанными из Франции, за исключением тех, которые найдут здесь свою
смерть.
Они спрашивали:
- Почему во время коронации в Реймсском соборе твоему знамени отдано
было предпочтение перед знаменами других полководцев?
И гордо отвечала Жанна:
- Мое знамя побывало в тяжких испытаниях и потому достойно почестей.
Они спрашивали:
- Какими ведьмовскими и колдовскими чарами ты пользовалась, чтобы
воодушевлять солдат на битву?
Жанна отвечала:
- Я говорила им: "Вперед, бейте англичан", - и первая показывала
пример.
И они спрашивали:
- Почему ты допускала, чтобы бедняки приходили к тебе и воздавали
почести, словно святой?
И она отвечала:
- Бедняки сами несли мне свою любовь, потому что я была добра к ним и
помогала всем, чем могла.
Но что бы она ни отвечала, приговора ничто не могло изменить.
Обвинители ее возгласили: "Повинуясь видениям, являвшимся ей, она
предалась во власть злых и бесовских духов. Нося мужскую одежду, она
нарушила заповеди Евангелия и предписания канонического права. Утверждая,
что святая Екатерина и святая Маргарита говорили по-французски, а не
по-английски, так как были сторонницами Франции, она кощунствовала и
нарушала заповедь любви к ближнему. Грозя англичанам смертью, она
обнаружила свою жестокость и кровожадность. Покинув родителей, чтобы
отправиться к самозваному дофину, она нарушила господню заповедь: чти отца
и мать свою. Считая себя избранницей божьей, она тем самым отрицает
авторитет церкви и изобличает себя как еретичку".
Симона задумалась. Очевидно, Жанна ставила приговор собственного
сердца, приговор являвшихся ей голосов выше, чем приговор церкви, приговор
тех, кто был представителями бога на земле. Очевидно, судьи Жанны обвиняли
ее в самом страшном, в самом бесовском из грехов: в своеволии.
И Симона читала, в какой грандиозный и жалкий спектакль облекли судьи
провозглашение приговора.
На позорной телеге Жанну вывезли на обширное, обнесенное каменной
оградой кладбище Сент-Уанского аббатства. Там было воздвигнуто два
помоста: на одном расположились судьи и высшие сановники, на другом стояла
только Жанна в своей мужской одежде и в кандалах, и проповедник, мэтр
Гийом Эрар. Вокруг обоих помостов было черным-черно от толпившихся людей,
а ограда усеяна тесно сгрудившимися зрителями. И мэтр Гийом Эрар
перечислял еретичке ее грехи и срамил ее. "Однако, - сказано было в
золотой книжке, - Дева, просидевшая столько времени в затхлой темнице,
была словно одурманена свежим воздухом.
Трижды ее подводили также к орудиям пытки и грозили ей ими. И она
стояла терпеливо и молча и, молясь про себя, слушала слова позора,
произносимые проповедником. И он срамил ее и ее короля, короля Карла. И,
указывая на нее пальцем, он возгласил: "Я говорю о тебе, Жанна, я объявляю
тебя еретичкой и утверждаю, что и твой король еретик и отступник". Но тут,
среди враждебной толпы и в присутствии знатных господ и прелатов, Дева
прервала его и громко воскликнула: "Однако довольно. Я говорю вам,
господин, и я клянусь жизнью, что мой король Карл благороднейший из
христиан и что больше всего на свете он чтит веру в церковь. Он отнюдь не
тот, за кого вы его выдаете", - и лишь с трудом удалось привести ее к
молчанию".
Симона опустила книгу. Долгие месяцы Жанну терзали, таскали из одной
тюрьмы в другую, и жестокие судьи травили ее, а король, человек всем ей
обязанный, палец о палец для нее не ударил; он ни разу не подал о себе
вести, он исчез, он и все его приближенные, он попросту покинул ее, бросил
на произвол судьбы. Она же верила в него еще и теперь, в минуту величайшей
муки и опасности, она подняла свой голос в его защиту, когда его срамили,
она защищала его и теперь.
И Симона читала, что произошло затем на обнесенном каменной оградой
кладбище аббатства.
Епископ Бовэзский заготовил две редакции приговора. Одна из них
предназначалась для еретички, упорствующей в своей ереси; в этом случае
она приговаривалась к смерти через сожжение. Вторая редакция
предназначалась для еретички, принесшей покаяние: в этом случае ее должны
были помиловать и подарить ей жизнь.
Трижды, по всей форме, прелаты призывали Деву покаяться и отречься от
ее голосов и от ее короля. Трижды отвечала Дева отказом.
Когда она отказалась в третий раз, епископ стал оглашать приговор,
который изгонял упорствующую еретичку из лона церкви и осуждал ее на
смерть.
Пока епископ читал, на помост к Жанне поднялось много священников, и
все уговаривали ее покаяться. Они читали ей заготовленный текст отречения
и убеждали ее: "Отрекись, подпиши, или ты будешь сожжена", - и они
показали ей на ожидавшего ее палача и на позорную телегу, в которой ее
повезут к костру.
Увидев, что с Жанной ведутся переговоры, толпа внизу заволновалась.
Английские солдаты стали громко роптать, что им обещали показать сожжение
еретички, и они не позволят обмануть себя, да и кое-кто из именитых
англичан на трибуне тоже принялся ворчать, зачем, черт возьми, они
заплатили такую прорву денег, если Деву не казнят. Ропот становился все
громче, он заглушал зычный голос епископа, читавшего смертный приговор.
Симона видела Жанну, стоящую на помосте. Перед ней - телега, а на
другом помосте, напротив, враждебный судья читает ужасный приговор, и
снизу к ней устремлены тысячи разъяренных лиц и орущих ртов людей,
требующих ее смерти, а окружившие ее тесным кольцом несколько человек, как
будто доброжелателей, убеждают ее отречься, и тогда они освободят ее от
английской стражи и возьмут навсегда под милосердное призрение церкви и
переведут в церковную тюрьму.
Симона понимала Жанну, которая не устояла в эту минуту. Епископ,
читавший приговор, дошел как раз до места, гласившего: "На этом основании
мы объявляем тебя еретичкой, изгнанной из лона церкви, и постановляем
передать тебя в руки светского правосудия как отродье сатаны..." Тут Жанна
прервала его и заявила, что готова отречься, что она более не упорствует,
не верит в являвшиеся ей голоса и видения и обещает впредь во всем
повиноваться судьям и церкви. И они дали ей заготовленный текст отреченья,
и она поставила под ним свою подпись в виде большого завитка, но они
сказали, что этого недостаточно, и она поставила вместо подписи крест.
Симона представляла себе, какой стыд, какие сомнения терзали Жанну,
когда она вернулась в камеру. После ...
