Тибор Фишер. Коллекционная вещь
страница №3
... поскорей обслужить клиента и забыть о его существовании; сдругой - сожаление, что человечество еще не выродилось настолько, чтобы
сыграть головой Бороды в футбол. Хозяин только что получил открытку от
брата, недавно открывшего в Шропшире кафе; брат пишет, как хорошо идут у
него дела.
Борода расплачивается, и хозяин замечает, что тот недодал ему двадцать
пенсов. «Двадцать пенсов! Двадцать пенсов! Подумаешь, сумма!» Не
успевает Борода прокричать эту ламентацию дважды, как хозяин выбрасывает
белый флаг.
Громкое чавканье - этим искусством Борода владеет поистине виртуозно.
Нет, такой, как он, наверняка состоит на зарплате у самого дьявола. В
газете, которую он украл, его интересуют одни некрологи. Он зачитывает их
вслух с не меньшим наслаждением, чем поглощает пищу:
- Тэк-с, кто там у нас окочурился? «Эрик Эллаби, пятидесяти шести
лет, специалист по квантовой физике... оставил двух сыновей». Кто еще?
«Ариол Травис... читал лекции по истории Ближнего Востока... скорбящие
жена и дочь». А это кто? «Капитан ВВС... в возрасте восьмидесяти
одного года...» - Радости его нет предела.
В это самое время в кафе неторопливо входит Никки. Смотрит на доску, на
которой мелом написано сегодняшнее меню. С того места, где я нахожусь, мне
виден автофургон, остановившийся ярдах в ста от кафе за рулем - седая
коротко стриженная женщина. Ники обдумывает, что бы заказать, ее взгляд
падает на прицеп, где нахожусь я и видавший виды кассетник, ее верный раб.
Принимает какое-то решение и исчезает.
Входит пара. Она - в бесформенной, под стать телу одежде. Он - лет
сорока, шевелюра напоминает разворошенный стог сена - если только бывает
стог, состоящий всего из двадцати травинок. Они заказывают чай и, когда
официантка его приносит, Стог открывает огонь на поражение:
- Что это?
- Ваш чай.
Стог оглядывается по сторонам, словно приглашая сидящих в кафе
возмутиться вместе с ним.
- Это - не чай. Немедленно его унесите. Официантка, натурально, - сама
вежливость. Приехала из бедной страны и готова много работать и мало
получать. Интересуется, чем чай не устраивает клиента.
- Настоящий чай следует подавать в чайнике. - В кружке с кипятком
полощется пакетик с заваркой.
- Простите, - говорит официантка, - но у нас принято подавать чай так.
- Меня мало интересует, что у вас принято, - фыркает Стог.
Официантка извиняется, не понимая еще, что дело вовсе не в чае, а в
Стоге. Предлагает унести кружку с пакетиком и поискать заварочный чайник.
- Нет. Нет. Нет. Принесите мне кофе. Вы, вероятно понятия не имеете,
что такое чашка чая. Это ведь Англия, милочка. Чай в Англии - это все.
Кричит он почти так же громко, как Борода. Официантка убегает и
возвращается с кофе.
- Нет. Нет. Нет. Вы оскорбили меня вторично, - провозглашает Стог. -
Это - не кофе. Я буду вынужден поставить в известность руководство вашего
заведения.
Посетители начинают на него оглядываться - что за псих такой? В самом
деле, измывательство над официантками считается одним из самых гнусных
правонарушений. Обычно официанток принято поносить в более дорогих
заведениях, здесь же Стог устроил скандал из-за какого-то одного фунта. По
всей видимости, в жизни ему сопутствует не такой успех, на какой он вправе
рассчитывать, - вот он в этой забегаловке и самоутверждается; здесь,
полагает Стог, к его словам прислушаются, и он сможет призвать к ответу
безответное существо. Судя по тому, как он одет, «третий мир» не
дает ему покоя ни днем ни ночью, он стремится покончить с ним раз и
навсегда; нет «третьего мира» - нет проблем. Он - из тех, кто
пишет длинные письма о том, как несправедливо устроен мир, и эти письма
печатают лишь газеты, которые не могут похвастаться большими тиражами. Даже
хозяева жизни лучше, чем этот мелкий шакал, ведь хозяин жизни топчет всех и
каждого, а не только слабых и обездоленных. Его спутница все это время ведет
себя совершенно пассивно.
Спросите меня, и я вам отвечу: она - рыба, причем рыба мороженая; такие
не способны возбудить мужчину, даже если тот просидел шесть лет в одиночной
камере. Стог, надо полагать, не пригоден ни к чему: толк от него лишь в том,
что, во-первых, он существует, во-вторых, греет постель. Да и скандал в
дешевой забегаловке все же лучше, чем одиночество.
Странно, что официантка вообще здесь работает, ведь толстобрюхие нищие,
простояв в подземке два часа, зарабатывают столько же, сколько она за
неделю. А тут еще клиенты оскорбить норовят... Вот и хозяин кафе мечтает
уехать к брату в Шропшир, девушка с журналом «Сцена» - попасть в
Королевский балет, механик с засаленной самокруткой в углу рта - натянуть
коротконогую повариху, но та разочаровалась в любви.
Спустя пять минут появляется Никки. Незаметно для Бороды подбрасывает
ему в прицеп еще один предмет - пару серег. Уходит. Из автофургона
по-прежнему ведется наблюдение.
Чтение некрологов продолжается еще девять минут пятьдесят три секунды,
после чего мы выкатываемся на улицу. В двухстах пятидесяти трех футах от
кафе нас догоняет полицейская машина. Еще до того, как становится совершенно
очевидным, что предмет их интереса - мы, и только мы, Борода нажимает на
газ, и, опустоши он прицеп, ему наверняка удалось бы, при его-то силе и
сноровке, от них оторваться - однако его опередили.
При задержании полисмену приходится непросто, Борода не тратит времени
на то, чтобы узнать, в чем его обвиняют. Вместо этого он истошно кричит:
«Бейте меня! Давай бей! Я калека! Я безработный! Я заслужил! Он меня
ненавидит! Смотрите все! Все смотрите!» Кажется, он вот-вот выпрыгнет
из своего инвалидного кресла: всем телом подался вперед, руки, как прыгун с
вышки, согнул в локтях, еще мгновение - и он пробьет головой мостовую.
Однако полисмен упасть ему не дает. Выставляет вперед в качестве препятствия
правый сапог и вместе со вторым полисменом выволакивает Бороду из
инвалидного кресла, точно гигантского лосося из моря, и заталкивает его на
заднее сиденье машины. Полицейский участок. Пролежав всю дорогу с
покорностью мешка картошки, Борода усыпляет бдительность стражей порядка и,
войдя в участок, от души ударяется головой об угол стола дежурного сержанта.
Голова раскрывается, как цветок, орошая грязный пол полицейского участка
алой, цвета закатного солнца, кровью. «Вы у меня ответите!» -
кудахчет потерпевший. Приезжает его адвокат - от предстоящего процесса он,
судя по всему, ничего хорошего не ждет.
Меня демонстрируют Никки, которая напускает на себя такой вид, будто в
полиции она впервые в жизни. Никки подтверждает, что я являюсь
собственностью Розы, что кассетник принадлежит ей, Никки, равно как и серьги
(они почему-то ассоциируются с протяжным звуком, издаваемым гитарой, когда
ее крадут), которые, по ее словам, были похищены еще во время первого
ограбления и на которых с внутренней стороны выгравировано ее имя. В
результате Бороду без дальнейшего разбирательства сажают в камеру
предварительного заключения по обвинению в грабеже.
Когда живешь в этой части Лондона, за развлечения платить не
приходится.
Чаепитие. Шестнадцатое
Роза не скрывает своей радости - преступник обезврежен.
Никки сидит на полу в позе лотоса; ей легко оттого, что она завоевала
себе место под солнцем; ей тяжело, ибо она перенапрягла мышцы.
- Тренируетесь? - спрашивает Роза.
- Я сегодня кувыркалась в воздухе, - говорит Никки.
- Ого, - говорит Роза, а затем, спохватившись, переспрашивает: -
Кувыркалась в воздухе?!
- Ну да, я же гимнастка.
- Вы работаете в цирке?
- И в цирке тоже. Но не на трапеции. До этого еще не доросла.
Так вот почему она все время потная.
- А я слышала, если хочешь стать циркачкой, начинать надо чуть ли не с
трехлетнего возраста.
- Ничего подобного. Цирком я увлеклась, когда встретила на тренировке
одного типа... ему уже тогда было сильно за сорок. Я наблюдала, как он
работает, - высший класс! Мы разговорились, и выяснилось, что на арене он
всего три года. До этого он был дантистом, а потом, в один прекрасный день,
решил, что ему хочется, чтобы люди его любили, чтобы улыбались при его
появлении.
Еще бы ей не нравился цирк! Полет к звездам. Ей ведь практически
незнаком страх; когда же она с ним знакомится, то незамедлительно
затаскивает его к себе в постель. И поворачивается к смерти задом. Как
исполняющие танец быка танцовщицы на Крите, как любой циркач. У нее есть
все: сила, скорость, чувственность; не хватает одного - терпения. Она
совершенно не в состоянии подолгу сидеть на одном месте, делать одно дело.
Договорились, что Никки, пока она готовит свой цирковой номер, может
пожить у Розы.
Длинный звонок.
Роза нажимает на кнопку домофона.
- Роза? Это Мариус.
- Мариус? Какими судьбами? Заходи.
- С удовольствием, но дело в том, что я себя неважно чувствую, поэтому
скажи, у тебя нет гриппа или насморка? Ты сегодня утром не чихала? В моем
состоянии подхватить инфекцию вторично было бы губительно.
- Не беспокойся, я совершенно здорова.
Входит коллекционер. Он в перчатках, на лице маска. По-прежнему
размахивает огнетушителем. Никки чувствует, что пахнуло деньгами и властью,
и сразу же к нему подъезжает. На полном ходу. Что привело сюда Мариуса?
Азарт коллекционера, вот что.
- Я слышал, твою квартиру грабили, и не один раз, и пришел выяснить,
все ли в порядке.
Меня предъявляют.
- Я ее сейчас заберу, - сообщает Мариус. Это Роза уже проходила. Она
закрывает дверь, облокачивается на нее и только тогда говорит:
- Нет, Мариус, я ее тебе отдать не могу. Ее дала мне Элен, а не ты.
- Ты что, мне не доверяешь?
- Не в том дело. Работаю ведь я на Элен.
- О чем это вы? - интересуется Никки. Сегодня утром она оделась как
нельзя более удачно: кроме прозрачной длинной белой майки, на ней нет
ничего.
Мариус вкратце описывает ей мою родословную. Постепенно дыхание у него
учащается, и наконец похоть властно наступает на горло накопительству. Ему,
старому греховоднику, с каждым разом сдерживаться все труднее. Другой бы о
душе подумал, а этот под своей гриппозной маской слюни пускает. Лучше б член
подвязал - на всякий случай.
- Выходит, она много денег стоит? - допытывается Никки.
Прогноз: мы с Никки наверняка в самом скором времени совершим еще одно
путешествие.
- Многие собиратели не пожалели бы за нее несколько тысяч. Для меня же
она просто бесценна.
Меня в его коллекции и в самом деле не хватает - досадный пробел.
Коллекции часто оказываются гробницами правил. Из-за того, что все мы -
картины, из-за того, что все мы - вазы, мы - одно целое. Маленькое
расчищенное пространство в клоаке существования, узкая тропинка в чаще
мироздания. Коллекционировать можно без конца. А если все, что хотелось
собрать, собрано? Горе коллекционеру, у которого законченная коллекция. Но
не будем об этом.
- Жаль, что у меня такой нет. С удовольствием бы продала. А у вас
акцент. Откуда вы родом? - Никки хихикает, давая понять, что и сама стоит
денег. И тоже немалых. Не задумываясь, пускает в дело грудь.
- Родился в Эстонии.
Никки проводит пальчиком по моему горлышку - уважительно.
- А не скажешь, что дорогая.
- А какая, по-вашему, дорогая? Со знаками доллара на боках? Эта ваза
славилась своей красотой во времена, когда Европа была еще лесом, когда
Древний Египет походил на райские кущи, когда на месте Трои стояла пара
рыбачьих лачуг, а на месте Афин росло несколько масличных деревьев на
пригорке; когда фараоны еще чесали в затылке - что бы такое построить, когда
о всемирном потопе еще и не помышляли. Ее создали в незапамятные времена,
которые не имеют с нашим временем ничего общего... а впрочем, ведь и тогда у
людей желания были те же самые. Человеческие желания не меняются, они всегда
одинаковы. Человек всегда хотел создавать красоту... и заниматься любовью.
Осекся. Никки счастлива, что на ней прозрачная одежда: Мариус то и дело
поглядывает на просвечивающий сквозь белую майку заветный черный мысок. При
этом исправно делает вид, что ничего не видит.
- Какие вы обе красивые, - скулит он.
Роза по наивности думает, что это комплимент, похвала «доброго
дедушки», на самом же деле это любовная песнь самца перед спариванием.
Хорошие манеры, если только они не извращение, имеют обыкновение при наличии
денег улетучиваться, поэтому очень важно сознавать, что в любую минуту ты
можешь превратиться в развалину (или в труп) и тебе уже не придется больше
пренебрегать условностями.
- Роза, если ты и твоя подруга нуждаетесь в заработке, я был бы рад
заняться с вами любовью. - Мариус тает. Он совершенно не надеется, что ему
скажут «да»; больше того: чем он в этот момент отвратительнее,
тем ему приятнее. - По очереди либо сразу с обеими, - урчит он. При его-то
деньгах он может пригласить в ресторан целый полк шлюх. В Швейцарии ему
принадлежат три горы.
Роза смотрит на него с невыразимым отвращением - такое бывает не чаще
одного-двух раз в жизни. Ее презрительный взгляд пригвождает Мариуса к
стене.
- Почему бы и нет? Пять сотен нас устроят, - подает голос Никки.
Мариуса эта сумма несколько настораживает, но он уже начал обильно
потеть. Ловит на себе полный ненависти взгляд Розы.
Мариус и Никки отбывают. К своему утреннему наряду Никки присовокупляет
юбку и пару самшитовых серег: потерпевшие кораблекрушение моряки бросают
жребий, кого съесть, и жертвой, натурально, оказывается юнга. Интересно,
понимает ли Никки столь сложную символику собственных серег? Мариус напрочь
забыл о цели своего визита.
Поездка за город
Утро следующего дня. Никки отсутствует...
Прогноз: она вырывает золотые пломбы из зубов Мариуса и опустошает одну
сахарницу за другой. Крадет все, что можно унести.
Роза кладет меня к себе в машину. «Я что-то не то делаю. Это
какая-то ошибка. Я добьюсь своего. Обязательно добьюсь». Занимается
самовнушением. Сегодняшнее состояние Розы близко к отчаянию и никак не
соответствует ее серьгам, от которых веет миром - миром и согласием. В
коробке из-под чая, где она хранит драгоценности, есть и другие серьги. К
примеру, сегодня были бы, возможно, более уместны мрачноватые фаянсовые:
одиноко стоящий на задней улице книжный магазин, в который никто не идет (а
те немногие, кто все же туда заглядывает, настолько равнодушны к книгам, что
во всяком посетителе хозяину видится вор) и который наверняка закроется в
самом скором времени. Но отчаяние не способствует здравомыслию, и, быть
может, Роза права, что не желает изливать душу всем и каждому.
Роза садится за руль, и мы отправляемся в путь. Первая мысль: меня
везут к Мариусу. Но нет, мы выезжаем за город. В загородное поместье
Мариуса?
Сворачиваем на автостраду. Машина у Розы еле дышит, и едем мы с
умеренной скоростью. По соседней полосе несется гигантский грузовик:
поравнялся с нами, шофер громко гудит и выставляет в окне одну за другой две
пластиковые таблички; на первой значится: «Привет, красотка», на
второй - «Покажи, не стыдись»; обе таблички подготовлены заранее
и, надо полагать, уже немало поспособствовали тому, чтобы на шоссейных
дорогах ее величества царили дружба и взаимопонимание. Порядковый номер лица
водителя - пятьсот шесть («припюснутая задница»). Сразу
оговорюсь, выражение это я придумала не сама, а позаимствовала в
Могунтиакуме. Как говорится, не в бровь, а в глаз. Существует таинственная
связь между людьми с таким лицом и транспортным средством, которым они
управляют. Роза прибавляет скорость, ее глаза прикованы к несущейся
навстречу дороге, и она не видит третьей таблички: «А мы бы
спелись».
С заднего сиденья мне видна выставленная в ветровом стекле грузовика
фотография супруги Приплюснутого в полный супружеский рост. (Одного не
понимаю: к чему, да еще по собственной инициативе, возить с собой фотографию
коротконогой женщины со свиным рылом и полной неспособностью найти
приличного парикмахера.) Живо представляю себе, как она показывает своему
благоверному увесистый кулак. А что же Роза? Ушла в себя и не замечает ни
моего игривого настроения, ни того, как Приплюснутый съезжает на обочину,
чтобы полюбоваться очередной аварией.
Такие ситуации случаются примерно раз в триста лет. Спустя один час
сорок шесть минут мы останавливаемся возле симпатичного маленького коттеджа
- хозяин жизни в таком ни за что бы не поместился. Коттедж утопает в зелени;
поля и леса вокруг можно было бы назвать «бескрайними
просторами», если бы мы не находились в Южной Англии на сегодняшнем
этапе мировой истории.
Забрав почту из почтового ящика, Роза вносит меня в коттедж. Обращается
со мной как с грудным младенцем: то ли оттого, что боится, как бы меня опять
не украли, то ли потому, что хочет выудить из меня все истории до одной.
Осматривается по сторонам - все ли на месте - и поливает комнатные цветы.
Выкладывает в миску кошачьи консервы. Вероятно, это дом ее друзей, за
которым она в их отсутствие присматривает.
Затем достает из холодильника бананы и яблоки, берет бутылку
минеральной воды, мы выходим через заднюю дверь и направляемся к какому-то
полуразвалившемуся строению, отдаленно напоминающему сарай. Тут меня
внезапно охватывает чудовищный страх; неужели я обречена на жизнь в глуши,
на выращивание тюльпанов, на отсутствие благодарной публики? Когда мы входим
в сарай, я обнаруживаю, что его главная функция - не содержать в целости и
сохранности вилы, тачки и лопаты, а скрыть наличие внутри старого колодца.
- Итак? - раздается со дна колодца чей-то голос. Роза складывает фрукты
и бутылку в ведро и спускает его вниз.
- О Боже. - Голос тот же. Обычно из глубокого, темного, сырого колодца
доносятся совсем другие голоса. Этот же - женский, хорошо поставленный и
весьма мелодичный. Что странно: обычно благополучным, образованным женщинам
на дне колодцев приходится не в пример тяжелее. - С кузнецом ничего не
вышло?
- Нет, не вышло.
Помню, как я удивилась, заметив, что Роза извлекает из помойного ведра
письмо, порванное на мелкие кусочки.
- Что ж, от первого свидания многого ожидать не приходится.
- Я и не ожидала.
- Только не подумайте, что я жалуюсь... вы, безусловно, делаете все,
чтобы скрасить мне жизнь... но сидеть здесь... довольно-таки тягостно,
поверьте. От меня вам было бы наверняка больше пользы, если б я вернулась
домой.
- Вы будете сидеть здесь до тех пор, пока ваши советы не принесут мне
пользу.
- Я же не отказываюсь вам помочь, но поймите, я не волшебница,
чудодейственных средств, которые бы возымели мгновенное действие, у меня
нет. И потому совет... как бы это вам объяснить?.. совет есть совет, не
более того. Ничего гарантировать я не могу.
- В вашей рубрике вы писали совсем другое.
- Вы очень решительная и хваткая женщина - иначе бы вы не были сейчас
наверху, а я внизу. Но ведь есть и другие люди, они не обладают вашими
данными, они нуждаются в совете и поддержке в таких вещах, которые для нас с
вами - пара пустяков; есть одинокие люди, которых некому поддержать, эти
люди мне и пишут, эти люди меня и читают. И не забывайте, многие, когда
водят пером по бумаге, испытывают облегчение.
- А я испытываю облегчение, когда разговариваю с вами.
- Я не хочу вас пугать, но в каком-то смысле... Если выяснится, как вы
со мной поступили, у вас могут быть неприятности.
- Во-первых, вы вряд ли выиграете, если станет известно, что в колодец
вас посадили, потому что ваши психологические советы оказались совершенно
непригодными. Ну а во-вторых, не думаю, что в тюрьме мне будет намного хуже,
чем на воле.
- Что ж, в таком случае хочу сразу же предупредить: в женской тюрьме вы
едва ли встретите мужчину своей мечты. Но не будем отвлекаться. Какого
совета вы ждете от меня сегодня?
- Такого же, как вчера.
Забавно наблюдать Розу в роли тюремщицы. Я не сразу обратила на это
внимание, но, разумеется, у нее есть свои идеалы, целое море идеалов, и, как
всякая идеалистка, она - человек крайностей. Она - редчайший типаж, типаж
под номером пять тысяч пять; это значит, что из пяти тысяч пяти человек
такая, как Роза, - только одна. Соответственно у таких, как она, серьезные
проблемы с общением. Об этом, впрочем, я могла бы догадаться по ее серьгам.
Серьгам в виде распластанного в небе буревестника.
- И все-таки меня не покидает ощущение, что вы требуете слишком
многого. Любовь ведь в магазине не купишь. Смотрите в оба и действуйте таким
образом, чтобы обратить на себя внимание. Такая встреча может состояться
через неделю. Или через месяц. Через пол-года. Через год. Я уверена, что
смогу вам помочь, но вы должны набраться терпения. Вся штука в том, чтобы не
отчаиваться, чтобы получать от одиночества удовольствие.
- Я готова получать удовольствие от одиночества в том случае, если и вы
будете получать удовольствие от сидения в колодце, тем более что сидеть вам
придется здесь до тех пор, пока я не найду своего счастья.
- А как же моя семья? Муж и дети будут волноваться.
- Я с ними связалась. Сообщила, что вы в безопасности и... здоровы.
Отошли на время от дел. Что связаться они с вами не могут, но что
беспокоиться нечего. Хотите, чтобы я и вашему шефу позвонила?
- Пока не надо.
- Понимаю. Это была бы не самая лучшая реклама ваших способностей и
навыков.
- Вы думаете, найти человека по вкусу так же просто, как вызвать
слесаря? Насколько я понимаю, вам хочется, чтобы это был привлекательный
мужчина, подтянутый, профессионально состоявшийся, остроумный, чтобы он
любил детей и животных, чтобы поддерживал вас, когда вам грустно, и тем
более - когда весело, и не поддерживал, когда вы только притворяетесь, что
грустите. Чтобы не подводил. Никогда не врал. Чтобы помогал по дому, ходил в
магазин. Чтобы без цветов домой не возвращался. Чтобы отлично готовил - но
не лучше, чем вы сами. Чтобы живо интересовался тем, что интересует вас, и
был безразличен к тому, к чему безразличны вы. Чтобы к другим женщинам был
равнодушен до такой степени, что прошел бы мимо трех юных голеньких шведок,
которые играют в пинг-понг, стоя на руках и широко расставив ноги.
- Образ получился весьма соблазнительный. Но проблема-то не в этом.
Так вот, оказывается, чем она поглощена! Ро-о-озе нужно все сра-а-азу.
Мужчина без слабых мест. Един во всех лицах. Неотразим. Даже богатей из
богатеев, у кого достанет сил прожить - и прожечь - не одну, а сто жизней, и
тот ищет себе утешительницу, умиротворительницу, повелительницу. Даже тот, у
кого их много, хочет одну.
Итак, Роза ищет идеальную любовь. Почему? По глупости? Или из азарта?
Кто она? Сорвиголова, что бескомпромиссно, наперекор судьбе рвется к
идеальному браку. Она переступает через подделки и подлоги; ее профессия -
установление подлинности; подлинности она хочет и для себя. Я прожила с
этими вопросами много лет и к какому же выводу пришла? Когда благоразумие
оборачивается трусостью? Когда терпит неудачу. Когда безумие становится
отвагой? Когда достигает цели. Вывод? Коли хочешь быть богаче, пожелай себе
удачи!
Лишь немногие готовы драться до последнего. Некоторые считают, что до
цели им рукой подать, им же предстоит еще долгий путь. Другие впадают в
отчаяние. Мозги у Розы устроены таким образом, что лгать самой себе она не
умеет. И еще на одну ее особенность я обратила внимание только сейчас: судя
по морщинкам у нее на переносице, Роза, при всей ее дерзости и
предприимчиности, еще ни разу не ложилась с мужчиной в постель. Нет, она
вовсе не неприступна - она ждет.
- Честное слово, я принесла бы вам больше пользы на земле, а не под
землей.
- Дайте хороший совет - и вы выйдете отсюда.
- Мне кажется, вам следует больше бывать на людях. Какой мужчина вам
нужен?
- Такой, который сделает меня счастливой.
- О'кей. Первое. У меня в сумке лежит приглашение на сегодняшний
вернисаж. Обязательно пойдите. Разоденьтесь как шлюха - чем вульгарней, тем
лучше. И чтобы вырез был поглубже. Смело подходите к мужчине, если только он
вам приглянулся и если вид у него благопристойный. Пусть вас не смущает,
если ваш избранник женат. Если он в вас влюбится, то обязательно разведется.
К мужчине, который вам понравился, вы подходите первой; ждать, что мужчина
подойдет к вам сам, - бессмысленно: мужчины ведь слишком робки. Подходите.
Широкая улыбка. Говорите, что никого здесь не знаете, и просите разрешения к
нему присоединиться. Мужчины такой подход ценят. И не забудьте: вы должны
соглашаться со всем, что он говорит, хвалить его, обсуждать с ним его
поступки. Во всей стране найдутся от силы два-три мужчины, которые не
считают себя увлекательнейшей темой для разговора.
- Понятно, - говорит Роза.
- Да, чуть не забыла. Не обижайтесь, но вы допускаете одну ошибку. Вы
ищете счастья для себя, а должны искать счастья для него.
- Что-то я не помню, Табата, чтобы вы писали об этом в своей рубрике.
- Всего не напишешь.
Теперь понятно, откуда в Розиной квартире столько журналов с
помеченными страницами. Я заглядываю в черный проем колодца и вижу, что
серьги в ушах у Табаты чем-то неуловимо напоминают кормовую свеклу.
Сомневаюсь, чтобы она отдавала себе в этом отчет. Что-то плохо она выбирает
серьги, а также колодцы, в которые ее опускают. Теперь мне все ясно. Роза
давно задумала проучить Табату и заманила ее в сарай. В отличие от своей
жертвы Роза искушена как в выборе колодцев, так и в выборе серег, хотя
сегодняшние всю гамму ее чувств передают не вполне.
Мы возвращаемся на кухню.
- Я перевожу старушек через дорогу. Я вежливо отвечаю абоненту, если
тот ошибся номером. Я вовремя плачу по счетам. Я не сорю на улице. Когда
жарко, я оставляю во дворе миску с водой для птиц. Я дотошна и обязательна.
Я жертвую на благотворительные организации. Я не слушаю громкую музыку -
даже днем. Если ко мне приходит чужое письмо, я тут же, даже если оно
совершенно бессмысленно, отправляю его по нужному адресу. Когда мне
надоедает какое-нибудь платье, я стираю его, аккуратно складываю и отношу в
приют. Я - из чистой благотворительности - селю у себя совершенно незнакомых
людей. Я исправно плачу налоги. Когда моим друзьям нужно срочно уехать, я
безропотно сижу с их детьми. Я сдаю кровь. Из-за того, что я работаю дома, я
расписываюсь за соседей, когда к ним приходят телеграммы и заказные письма,
я пускаю к ним в квартиры слесарей и электриков. Я разборчива в еде. Я почти
ничего не ем с кремом, хотя и очень его люблю. Я через день хожу в бассейн.
Говорят, что я хороша собой. Говорят, со мной интересно. Я не хочу
разбогатеть. Я не хочу прославиться. Я не хочу править страной. Мне двадцать
шесть лет, и я хочу только одного - влюбиться.
Роза вздыхает. Вздох номер шестнадцать.
- Ну почему я не могу найти человека, который бы относился к любви так
же серьезно, как я?!
Она хороша собой, умна, и по тому, как она складывает на ночь одежду, я
знаю: душа у нее добрая. Странно все же, что качества, которые единодушно
считаются положительными, успеха нам не приносят.
Роза берет меня в руки, чтобы отвлечься от настоящего и погрузиться в
далекое прошлое.
Бессмертие
Жил-был человек, который никак не мог умереть. В юности ему вскружила
голову одна девица. Она занимала все его мысли. Все до одной. Он долгое
время ухаживал за ней и наконец сделал ей предложение, одна ко девице больше
всего на свете хотелось, чтобы о ней говорили, и, хотя Бессмертный ей
нравился, она заявила, что согласится выйти за него замуж лишь в том случае,
если он обойдет на коленях двести местных достопримечательностей, чтобы,
когда она выйдет за него замуж, люди могли показывать на нее пальцем и
говорить: «Представляете, муж, чтобы завоевать ее сердце, обошел на
коленях двести достопримечательностей!»
Выполнить подобное требование было невозможно и поначалу наш герой
ответил «нет». Тогда девица отказалась с ним встречаться, а
Бессмертный - о ней думать. Размолвка длилась два с половиной часа, после
чего он попросил разрешения сократить число местных достопримечательностей с
двухсот до пятидесяти, однако она продолжала стоять на своем. Он, как уже
говорилось, влюблен был без памяти, и поэтому ему ничего не оставалось, как
преклонить колени и пуститься в путь. За несколько недель
коленопреклоненного путешествия, посетив лишь двенадцать местных
достопримечательностей, Бессмертный устал почти так же, как и его колени, и
решил было от этого предприятия отказаться, однако это бы означало, что
мучился он зря, а потому, не думая ни о ком, кроме своей любимой, он
собрался с силами и вновь опустился на колени. Надо заметить, что вскоре он
сам сделался местной достопримечательностью, ибо все, кто попадался ему на
пути, интересовались, что он делает, и, куда бы он ни приходил, ему
оказывали исключительно радушный прием - всем ведь хотелось сказать:
«Человека, который взялся обойти на коленях двести местных
достопримечательностей, лучше меня не накормил никто».
Кончилось все не совсем так, как можно было ожидать. Когда Бессмертный
по прошествии многих месяцев вернулся домой, его возлюбленная давно уже была
замужем и на сносях. От Бессмертного это скрыли, ибо не нашлось никого, кто
взял бы на себя смелость поставить его в известность.
Узнав о случившемся, Бессмертный пришел в такое неистовство, испытал
столь глубокое разочарование, что решил покончить с собой. Он бросился в
реку, но, против собственной воли, выплыл и вынужден был идти пешком
двадцать миль с того места, куда его отнесло течением. Он так промок,
измучился и проголодался, испытал такое отчаяние, что попытаться покончить с
собой вторично ему просто не пришло в голову.
На следующий день он прыгнул в реку, набив карманы увесистыми камнями,
и немедленно пошел ко дну, однако, погрузившись в воду футов на двенадцать,
неожиданно обнаружил, что дышит: река высохла - это местное племя, желая
похоронить своего вождя на речном дне, дабы вода служила ему вечным стражем,
изменило ее русло на много миль выше по течению.
Когда Бессмертному надоело сидеть по пояс в речном иле, отгоняя от себя
настырных рыб, он выбрался на берег, нашел веревку, привязал ее к ветке
дерева, надел на шею и спрыгнул. Ветка сломалась. Тогда он отыскал сук
потолще, но на этот раз лопнула веревка, оставив на шее глубокий рубец. Он
достал веревку покрепче, залез на дерево и спрыгнул - повалилось дерево.
Он съел великое множество ядовитых цветов и ягод и долго мучился
кровавым поносом. Когда же силы к нему вернулись, он отправился на поиски
пещеры, где жил дикий кабан - по слухам, невиданно свирепый и кровожадный.
Обнаружив, что кабан мирно почивает, Бессмертный залез в пещеру и изо всех
сил ударил кабана ногой. Кабан открыл один глаз, недовольно заурчал - и
заснул снова. Бессмертный колотил несчастного зверя ногами и на обратном
пути в деревню, где кабана нашпиговали чесноком и зажарили на вертеле.
Отчаявшись, Бессмертный пошел по деревне, упрашивая соседей его
обезглавить. Согласился только один человек - деревенский нищий, да и то
запросив за услугу столько, что Бессмертному пришлось распродать все свое
имущество. Нищий взял топор, занес его над головой своей жертвы, однако от
смеха промахнулся и обрубил себе все пять пальцев на левой ноге, отчего
пришел в такое бешенство, что от второй попытки наотрез отказался.
И тут пришли завоеватели.
Вознамерившись погибнуть в бою, Бессмертный отправился на войну в чем
мать родила, выкрасившись с ног до головы в ярко-синий цвет, чтобы противник
имел возможность заметить его и тут же прикончить. Войско завоевателей
сомкнуло ряды, и перед ними явился, дабы посмеяться над врагом,
Чудо-богатырь.
Это был настоящий великан; люди обычного роста могли спокойно пройти у
него между ног. Закованный в броню с головы до пят, он держал в руке палицу
размером с откормленную свинью; другое, не менее грозное оружие бряцало у
него на поясе. От одного его вида вооруженные до зубов воины сразу же
приуныли, никто не желал испытывать судьбу, никто, кроме Бессмертного - он
выступил вперед, вооруженный лишь несколькими ругательствами на языке
захватчиков, которые заблаговременно выучил.
До тех пор, пока его не оскорбили, Чудо-богатырь, похоже, не видел
Бессмертного в упор; однако, обидевшись за своих соратников, он поднял
палицу, чтобы снести Бессмертному голову, но палица сорвалась, разом убив
пятерых. Чудо-богатырь выхватил из ножен меч длиной и шириной со скамейку и
занес его над головой Бессмертного, но тот даже не пошевелился. Меч сбрил,
точно бритвой, несколько волосков с его левого плеча и, уткнувшись в землю,
сломался пополам. Недовольный таким поворотом дела, Бессмертный сделал шаг
вперед и откусил Чудо-богатырю нижнюю губу - единственную незащищенную часть
тела. Пронзительно взвизгнув от боли, Чудо-богатырь бросился на супостата с
кинжалом, но промахнулся, споткнулся и упал на кинжал, вонзившийся ему
точнехонько в правый глаз. Бессмертный, разумеется, очень расстроился, но
делать было нечего: пришлось сесть богатырю на голову и сидеть на ней до тех
пор, пока тот не перестал дышать.
- А теперь посмотрим, помогут ли вам ваши боги, - изрек Бессмертный,
направляясь навстречу вражьему стану. Ничем, кроме густо-синей краски, в
которую он себя выкрасил, вооружен Бессмертный по-прежнему не был.
Более успешного наемника, чем он, в истории войн не бывало. Он носил
лишь самые скромные драгоценности, и воины шли в бой обнаженными, они
громко, подзадоривая себя, гоготали, сжимая в руках не копья и мечи, а
цветы, ибо знали, что Бессмертный шел в бой обнаженным (если только не было
очень холодно) и громко гоготал, убивал же он, набивая противнику рот
полевыми цветами и восклицая: «Ты - земля!» Враги, уповали
воины, сочтут, что Бессмертный сражается в их рядах, и в страхе побегут с
поля боя.
Его тело было иссечено алебардами, мочки ушей пробиты стрелами, борода
подрезана пиками, кипящее масло спалило ему брови, удары кинжалом увеличили
зазоры между зубов, где раньше постоянно застревала пища. Острые копья
подровняли ему волосы, а топоры прочистили уши. За сорок лет
непрекращающейся бойни самое тяжелое ранение - царапину на левой руке - ему
нанес его же товарищ, и не в бою, а во время попойки, без всякого умысла.
Поскольку не было ни одной войны, которую бы Бессмертный проиграл, ему
время от времени приходилось, чтобы кровопролитие продолжалось, переходить
на сторону противника.
Шестидесятилетним стариком, пережив своих сверстников на двадцать лет,
он увидел однажды девочку лет тринадцати, шедшую мимо с ведром воды, - это
была точная копия той самой юной девы, которую он когда-то любил; именно
такой была его возлюбленная до тех пор, покуда не увлеклась местными
достопримечательностями. Увидев ее, Бессмертный пал на колени и зарыдал -
десятки лет, проведенные в грабежах и убийствах, прошли для него бесследно:
в те времена из-за всеобщей кровожадности искусство было не настолько
развито, чтобы художественный образ мог заменить ему образ реальный. И
стоило ему пасть на колени, как тела ожидавших его женщин, жриц любви,
работавших передком не за страх, а за совесть, утратили для него всякую
притягательность; об их никчемности, впрочем, он подозревал всегда - понял
же только сейчас.
Он незамедлительно попросил ее руки, но затем сделал вид, что заранее
смирился с отказом, и в течение шести месяцев посылал к ней самых блестящих,
самых обаятельных, самых остроумных красавцев, чтобы те, играя на самых
причудливых музыкальных инструментах, а также на струнах женской психологии,
ухаживали за ней, исподволь выясняя, что у нее на уме. Однако юная
избранница неизменно отшучивалась и своих секретов не раскрывала. За три дня
до свадьбы Бессмертный простудился и помер.
Роза покорно листает вслед за мной страницы жизни человека, который
никак не мог умереть, и я вижу, как в ее уме зреют, подобно заморским
плодам, воспоминания из собственной жизни. А еще говорят, что обратного пути
нет.
Срываю один из этих плодов. Срываю и надкусываю.
Рооооооза. 14
Магазинов на этой пышущей экономическим процветанием улице больше, чем
в иных столицах. Она слышала, как он сказал, что будет здесь в субботу.
Встав пораньше, она с половины десятого до половины второго бродила по этой
улице из конца в конец, всматривалась в мелькавшие лица, заглядывала в
магазины, по два-три раза рассматривала одни и те же товары. Охранники в
универмагах провожали ее подозрительными взглядами. Магазины готового платья
действуют ей на нервы - и не потому, что вещи плохо на ней сидят или она не
в состоянии их приобрести; ей просто ничего не нравится. Она продолжает
«осмотр территории», судорожно повторяя про себя те несколько
слов приветствия, которые накануне вечером ей удалось из него вытянуть и с
помощью которых она надеялась теперь завести с ним разговор. Ноги болят,
ноют ступни... И вдруг, о чудо! Он - перед ней, на губах играет удивленная
улыбка.
Она улыбается в ответ, однако не останавливается: хотя ей ужасно
хочется с ним поговорить, хотя в надежде на встречу она проторчала здесь
полдня, она не желает, чтобы ее обвинили в том, что она проторчала здесь
полдня, рассчитывая выпить с ним кофе, - а потому делает вид, что не
обращает на него никакого внимания.
Пройдя пять ярдов, она осознает, какую сморозила глупость, однако
замедлить шаг и обернуться будет еще хуже - этим она продемонстрирует свою
заинтересованность.
еще час она ждет автобуса, на котором он - ей это известно - едет
отсюда домой. С ее точки зрения, автобусная остановка - вполне приемлемое
место для случайной встречи; а поскольку он знает, что ехать ей совсем в
другую сторону, она заранее «изобрела» подругу, которую
собирается навестить. Он так и не появляется.
Роза меня о-о-отпускает, и я пулей вылетаю из ее прошлого.
Ее поиски зашли в тупик. И сама она - тоже.
Никки
Возвращаемся в квартиру - Роза и я. Никки уже вернулась - воюет с
банкой маринованной свеклы.
- Итак? - вопрошает Роза.
- Простите меня, - сокрушается Никки. - Если я совершила аморальный
поступок, то прошу меня извинить. Обычно я на такое не соглашаюсь, но что
поделаешь: без денег ведь не проживешь. Никак не могу найти работу, сами
знаете.
- Да нет, тут не в морали дело... просто... просто Мариус такой
мерзкий.
- Зато богатый.
- Я же вам говорила: пока не устроитесь, можете жить у меня. Вас от
него не стошнило?
Хотя Роза и смущена поведением Никки, мужское уродство их почему-то
сблизило. К тому же лишь очень немногие способны отказать себе в
удовольствии пройтись по извилистым тропкам непристойной истории. Никки
намек поняла:
- Кончилось в общем-то ничем. Садимся в лимузин - затемненные стекла,
автоматический стеклоподъемник. Мариус весь дрожит - как мышь в кипятке.
«Поехали, - говорит, - на Оксфорд-серкус. Люблю, - говорит, - этим в
самом центре Лондона заниматься». В центре так в центре. Едем, значит,
на Оксфорд-серкус. Смотрю - чего-то он беспокоится. Везет меня в клинику,
где меня часа два со всех сторон проверяют. Все отлично - если не считать
дефицита железа. Опять едем на Оксфорд-серкус, он на телефоне, звонит всем
подряд: «Что в Японии? Все в порядке? Никаких там революций,
восстаний, бунтов? Что там в Германии? Никаких там революций, восстаний,
бунтов?» Приезжаем на Оксфорд-серкус, народу - видимо-невидимо,
торговля идет полным ходом. Мариус еле дышит, поэтому я прошу всю сумму
вперед - на тот случай, если он в процессе загнется. Раздеваюсь. Собираюсь
опустить ему молнию на брюках. Не дается - посылает своего шофера за
резиновыми перчатками. Надеваю резиновые перчатки. Опускаю молнию. На нем...
пуленепробиваемые трусы. «Нет, - говорит, - постой. Резиновые перчатки
могут порваться. Возьми себя сама». Сама так сама. Ласкаю себя, а он в
восьми футах от меня, на заднем сиденье, - себя. «Засунь в себя
что-нибудь», - просит. Вставляю бутылку от шампанского, и за дело.
Секунд через тридцать ему надоедает. «Нет, - говорит, - вставь-ка
лучше пистолет. Пистолет моего шофера». Вставляю пистолет. «Нет,
постой, - говорит, - а то еще в меня выстрелишь. Вынь пули». Вынимаю -
мне же лучше. Работаю с пистолетом. Скис. Скис, а потом вдруг забеспокоился.
Позвонил кому-то узнать, существует ли еще на свете город Франкфурт. Глядит
на меня и говорит: «Хочу, - говорит, - посмотреть, как тебя другой
любит». - «Отлично, - говорю, - но я нахожусь в твоем
распоряжении с двух часов. Если хочешь, чтобы кто-то меня при тебе трахнул,
выкладывай еще пять сотен». Сказано - сделано. С кем? С его шофером?
«Нет, - говорит, - мой шофер такой же урод, как и я. Найди, - говорит,
- кого-нибудь посмазливее». - «Где ж я тебе найду?» -
«Не знаю», - говорит. Звоню нескольким. Никого нет на месте.
«Могу, - говорю, - кого-то с улицы взять, если пять сотен
отслюнишь». - «Отлично», - говорит. Выхожу из машины и
целый час хожу по Оксфорд-стрит, спрашиваю у ребят, кто хочет меня и еще
пять сотен в придачу. Всех все устраивает - все, кроме Мариуса. А ведь
ребята не робкого десятка. Среди них есть парочка таких, кому за две сотни
человека не то что трахнуть, а и замочить недолго. Один заглянул в машину,
увидел Мариуса - и ни в какую. Другой сам предложил мне пятьдесят баксов, но
сказал что при Мариусе трахаться хоть убей не станет. Тут подходит еще один:
хорош собой, одет с иголочки, загорелый - загляденье. «Мне, - говорит,
- деньги нужны позарез, хочу на курорт съездить». Все вроде бы в ажуре
- и на тебе: голубой! «Я, - говорю, - не против, если ты не
против». Не успел он сесть в машину, как Мариус говорит: «Кто
этот тип? Я его не знаю. Надо будет его проверить». Звоним в разные
места, проверяем, кто он и что, а потом везем к врачу. А дело уже к вечеру
близится. Едем обратно к Мариусу, но по дороге ему вдруг приходит в голову,
что мы в сговоре и хотим его квартиру обчистить. Снимают с нас отпечатки
пальцев, и последние сто ярдов мы идем с завязанными глазами, чтобы не
видеть дверных замков. Внутри, через каждые три ярда, - огнетушители и ведра
с песком. «Зачем тебе огнетушители?» - интересуюсь. «От
самовозгорания», - отвечает. Входим к нему в спальню, мой подручный
пытается мне вставить, но у него не стоит. Хвастаться не хочу, но есть вещи,
в которых я кое-что смыслю, и потом, рот - он ведь и в Африке рот. Но ему и
это не в кайф. Стараюсь изо всех сил: и глажу, и тискаю, и кусаю - без
толку. «Может, - голубой говорит, - если б в комнате темно было, я мог
бы вообразить, что ты... не такая женственная». - «Но в темноте
ж я вас не увижу», - пугается Мариус. Делать нечего, тушим свет, и
шофер достает очки с люминесцентными стеклами. У голубого привстает, но
затем опять опадает. «Может, - говорит, - если б ты постриглась, вид у
тебя был бы более... мужественный». Мариус звонит узнать, не дала ли
еще Япония дуба. «Так и быть, - говорю, - постригусь, но мне короткая
стрижка не идет - с тебя, стало быть, еще пять сотен причитается».
Мариус - на телефоне: проверяет, жив ли еще Сингапур, после чего вызывает
врача. «Ты меня ненавидишь», - говорит. «Нет, Мариус, -
говорю, - я тебя не ненавижу, ты, конечно, тип мерзкий, но я тебя не
ненавижу». - «Почему меня никто не любит?» - причитает.
«А потому, - говорю, - что ты отвратный тип и не думаешь ни о ком,
кроме себя». У него челюсть так и отвисла. Сомневаюсь, чтобы он
когда-нибудь про себя такое слышал.
На обидные слова Никки не скупилась, так как давно уже поняла: больше
одного дела с Мариусом все равно не провернешь, других таких же заманчивых
предложений больше не поступит, нет шансов втереться к нему в доверие,
вернуться сюда еще раз и кое-что под шумок вынести - охрана обязательно
вывернет ей на выходе карманы.
- Я было решила, что, если выскажу ему в грубой форме все, что о нем
думаю, то расколю его еще на пять сотен, - не вышло. Звоним мы, значит,
дружку нашего пидора, чтобы тот его подзадорил. Дружку тоже пришлось как
следует попотеть, но в конце концов у пидора мало сказать встал - вознесся
до небес! Вставил, шерстит меня по-черному, и в хвост и в гриву. Я криком
кричу - а Мариус возьми да усни. Бужу его и требую денег. «А я, -
говорит, - ничего ж не видел». - «Не видел, - говорю, - пеняй на
себя. Будить мы тебя не договаривались». Самое смешное, что с пидорами
я не в первый раз трахаюсь...
- Что-что?
- У меня был период, когда я с мужчинами - настоящими - дела не имела.
На самцов ведь положиться нельзя; либо они у тебя деньги отбирают, либо руки
распускают - одно из двух. Когда я стриптизершей работала, они, козлы
вонючие, достали меня - лезут своими грязными лапами... Если стриптизом
промышляешь, от мужчин с души воротит. Я жила с тремя голубыми одновременно
- и ничего; надо же вечерок скоротать, когда денег на ресторан нет, по ящику
смотреть нечего, на улице дождь. Тоска смертная. Потом, правда, сильно
жалеешь: мне, к примеру, почти всегда приходилось после в больницу ложиться.
Тут Никки останавливается: на первый раз с Розы пикантных подробностей,
пожалуй, хватит. Для меня же не секрет, каким способом она пытается
амортизировать свое доступнейшее из влагалищ: спереди член, сзади член, а
«норка» посередке - и нашим и вашим. В свое время я носила на
себе похожий рисунок, и в Гуптской империи он, надо сказать, имел большой
успех. За меня тогда кровь проливали - не успеешь оглянуться, а кругом одни
трупы.
- Скажите, а вы... вы... когда-нибудь раньше делали это... за деньги?
Никки сгибает ногу, упирается в коленку подбородком и задумчиво
говорит:
- Да, случалось. Но стыдиться тут нечего. Я делала это за деньги, когда
мне не хватало на мамину операцию. Главное ведь заработать, а как - не все
ли равно. Вам же я об этом не хотела говорить потому, что некоторые сами
знаете как считают: раз бедная девушка этим занимается, значит, она и
колется, и врет напропалую, и ворует...
Перед тем как лечь спать, они затевают игру: кто больше знает
сальностей, которые обычно адресуют женщинам представители сильного пола.
Никки: «Все, что найдешь у меня в ширинке, - твое».
Роза: «У тебя уши раком стоят».
Никки: «К заветному источнику припасть не желаешь?»
Роза: «Мы проводим опрос. Вам нравится, когда вас имеют на
автобусной остановке?»
Никки: «Со всеми твоими домочадцами я уже переспал».
Роза: «Может, перекусим?»
Никки не понимает, что тут такого неприличного, и Роза объясняет, что
сама она в этот момент находилась в ванной, вопрос же задан был мужчиной,
которого она видела первый раз в жизни и который только что проник к ней в
квартиру через окно.
Тут я замечаю, что Никки украдкой бросает на меня сердобольные взгляды.
- Ужас, - вздыхает Роза, глядя на пустую бутылку водки, стоящую на
столе между ней и Никки. - Я почему-то вспомнила свою первую любовь -
мальчика, в которого влюбилась в четырнадцать лет. Кажется, будто это было
не со мной. Его лицо стоит у меня перед глазами, но вот черты почти что
стерлись.
- Подумаешь! Я не помню, как выглядели парни, с которыми я всего год
назад трахалась. - И с этими словами Никки подымает руку и долго, со вкусом
чешет у себя под мышкой.
Но от прошлого не скроешься; прошлое Никки - в слове
«трахаться», в том, как она его произносит, -
«трафаться»; по этому одному можно без труда определить, откуда
она родом. Из Лестера - вернее, из деревушки в тридцати милях от Лестера. И
Барселона, и Берлин тоже оставили свой след - впрочем, такие подробности,
кроме меня, едва ли кто держит в памяти. Даже мне теперь нелегко проследить
за всеми превратностями ее судьбы. А ведь лет сто назад я могла бы назвать
улицу и дом, где Никки росла.
- Все мы пытаемся отыскать то, что отыскать невозможно... -
глубокомысленно замечает Роза; ее, как и всякого смертного, спьяну потянуло
на философию. Хотя роль питейных сосудов мне пришлось на протяжении сотен
лет исполнять многократно (кем я только не была: и скифом, и ритоном, и
оксибафоном, и пентаплоей, и племохоей, и филотесией, и котоном, и канфаром,
и элефантом, и дином), к спиртному я отношусь резко отрицательно.
- ...Пытаемся отыскать неотыскиваемую комнату, - бормочет Роза.
Нет, решительно не понимаю, отчего это смерть приводит смертных в такое
отчаяние. Ведь все они, в сущности, повторяют друг друга, приходят друг
другу на смену. Все у них одинаковое, одни и те же ухватки, одни и те же
прически, один и тот же смех, одни и те же разговоры - бывает даже, и
словечки одни и те же. Верно, носы или цвет кожи у них могут быть разные, -
но ведут они себя совершенно одинаково. Каждое мгновение миллионы людей
заводят одни и те же разговоры, которые, точно комары, перелетают из дома в
дом, из страны в страну - и возвращаются обр...
