Уолдо Фрэнк. Смерть и рождение Дэвида Маркэнда
страница №2
...ы.Все общество почти тотчас же последовало за ней. Благополучно
завершившееся волнение вызывает голод.
Поллард хлопнул Маркэнда по спине.
- Вы успели позавтракать?
- И как еще!
- Превосходно! - прогремел Поллард, обращаясь к собравшимся вокруг
стола, обремененного хрусталем, белоснежными салфетками и серебром, в
ожидании, покуда миссис Дин займет свое место. - Дэв завтракал, а я нет.
Так что я собираюсь поесть за двоих.
После обеда Элен подошла к мужу; она заметила, что за столом он сидел
молча и почти ничего не ел.
- Дэв, - сказала она, - у тебя усталый вид. Ты бы поехал домой и
вздремнул немного. Ведь ты помнишь, мы ужинаем сегодня на Восточной
Шестьдесят пятой улице. Я буду ждать тебя там к семи часам.
- Ты занята до вечера?
Едва приметная скрытность в глазах Элен, прежде чем она ответила:
- Мы с мамой хотели сегодня познакомиться с кардиналом Лашезом. Ты,
вероятно, читал о его приезде в Нью-Йорк? У доктора Коннинджа. Я обещала
поехать с ней.
- Только не целуй перстень: это негигиенично.
Элен вспыхнула и отвернулась. Это удивило Маркэнда. Не раз он
подтрунивал над ее увлечением гигиеной; поцеловать перстень кардинала на
нее так же мало похоже, как разрешить детям пить из общего стакана.
- Элен, - сказал он, - может быть, нам извиниться перед твоими
родителями и поужинать дома, с малышами?
- Ты ведь знаешь, как папа относится ко всякому нарушению данного
слова. - (Она не хочет оставаться со мной наедине.) - Я тебе обещаю, -
добавила она, и ее слова - почему? - казались отягченными трудностью
принятого решения, - сейчас же после ужина мы поедем домой.
Может быть, действительно поехать вздремнуть? Советы Элен всегда
благоразумны. Маркэнд обвел взглядом широкую спину мистера Тиббетса,
круглые тусклые глаза своей тетки, Полларда, у которого под давлением
поглощенной им пищи лицо накалилось, словно клапан парового котла.
Маркэнду не захотелось ни с кем из них разговаривать. Он выскользнул из
комнаты.
У наружной двери его остановила Лоис.
- Куда это вы собрались?
- Спать.
- Великолепно. Я тоже еду.
Они спустились с крыльца и сели в автомобиль. В парке светило солнце и
было тепло. Лоис повернула руль.
- Между прочим, Лоис. - Маркэнд смотрел прямо перед собой. - Я не
особенно внимательно слушал. Как поделил все ваш папа?
- Как это на вас похоже! Ну вот, после уплаты всяких особых сумм, и
взносов, и тому подобное он разделил остаток на десять равных частей. Пять
идут маме. Страшно мило с его стороны, правда? Она теперь так богата, что
может выйти замуж за какого-нибудь мальчишку, который убьет ее, чтоб
завладеть ее деньгами. Остальные пять частей предназначены Мюриель, Барру,
Чарли, милой Лоис и милому Дэвиду.
- Ловко! Таким образом, каждая из дочерей получает по две десятых?
- Если не разведется со своим мужем.
- Необычное для нашего времени завещание - без всяких оговорок оставить
деньги жене и зятьям!
- Папа был настоящий человек. Только он так зарывался в свои дела, что
подчас нелегко было отыскать в нем человека.
- И сколько же составляет все наследство?
- Вы и это прослушали? Старый Тиббетс очень подробно все объяснил. Он
знал, что никто из нас не осмелится спросить! Всего около двух миллионов.
- Так... Значит...
- Значит, мой милый мальчик, не считая тридцати тысяч, завещанных Элен,
Тони и Марте, вы получаете около двухсот тысяч долларов.
Маркэнд молчал.
- Недурно, - сказала Лоис. - Совсем недурно для мальчика из провинции.
Но серьезно, Дэвид, я еще больше люблю папу за это. Он понимал, что вы -
настоящий Дин.
"Лозье" с трудом пробирался между кэбами, такси, "Поуп Хартфорд",
"Панхард". - Двести тысяч в ОТП. Около двенадцати тысяч в год. Жалованье -
двенадцать тысяч в год. Городской дом ценой не менее тридцати тысяч. Я
богат. - Маркэнд оглянулся на оголенные деревья (они достигли верхней,
"романтической" части Центрального парка), на скалы, поросшие редким
кустарником, на прохожих, обливающихся потом в зимней одежде, на скамейки,
каменистые дорожки. Он, Маркэнд, возвышался над всем этим; радостное
возбуждение охватило весь город, окаймлявший раскинувшийся под ним парк.
Хозяин! Он чувствовал, что его рука властна остановить толпу прохожих или
рассеять ее. Хорошо быть богатым! Лоис у руля, в синем твидовом костюме, с
мехом, распахнутым на груди, вела машину мимо виктории, в которой сидели
две пожилые дамы. Под шляпами, украшенными цветами, в рамке черного
каракуля саков Маркэнд увидел высохшие, пергаментные лица, бессильно
сложенные руки; потом мимо него промелькнул огромный кучер, подобно евнуху
охранявший их, и два крутобоких мерина.
- Да, я богат, - вслух сказал Маркэнд. - Я принадлежу к тому же классу,
что и эти мумии.
Лоис затормозила и поставила машину на стоянку.
- Пройдемся, - сказала она. Они взобрались на невысокий холм, миновали
замусоренную рощицу, где среди голых стволов валялись номера воскресной
газеты и уныло слонялись немногочисленные гуляющие. Достигнув вершины, они
уселись на черном камне, выступы которого сквозь одежду врезались им в
тело.
- Зачем это вам понадобилось все портить такими нелепыми разговорами?
- Мне везет в жизни, Лоис. С самого детства. Это противоестественно. Я
не доверяю этому.
Она стянула свою тяжелую шоферскую перчатку и взяла его руку, но не
пожала ее.
- Я не хочу, чтоб вы так говорили, потому что это нехорошо по отношению
к папе. Он вовсе не собирался оставлять свои деньги скопищу высохших
трупов. Во всяком случае, часть их он оставил настоящему человеку - вам...
- Бросьте глупости! Что во мне настоящего?
- ...И к тому же без ограничения. Мы все должны оставить свои деньги в
деле. Только вы свободны. Как будто он предвидел...
- Что мне может прийти на ум бросить дело и стать стопроцентным
лодырем?
- И стать независимым, Дэвид, вы сами себя не знаете.
- Лоис, дорогая моя, это просто забавно, до чего вы упорны в вашем
хорошем отношении ко мне... вы и все другие.
- Я оказалась упорнее других.
- Правда? - он рассмеялся.
- И получила меньше других. - Она повернулась к нему лицом, и оно было
серьезно. - Это верно, Дэвид. Разве это ничего не значит - так долго,
почти всю жизнь по-настоящему хорошо относиться к человеку? А впрочем, это
действительно ничего не значит. Для каждого из нас то, что мы чувствуем,
как будто менее важно, чем то, что мы собой представляем, - менее важно,
чем кольцо на пальце.
- Верно, - сказал Маркэнд. - Значит, вы тоже это чувствуете? В конце
концов, вам ведь тоже везет. Могли же вы родиться на Ривингтон-стрит, и
притом с бельмом на глазу. Но удача еще не делает человека счастливым,
правда? Счастье именно в том, что чувствуешь, даже если это и не имеет
значения. Такая удачливость, как у нас с вами, - это вроде зимнего пальто,
которое недостаточно плотно прилегает к телу, чтобы предохранить от
холода.
- Не такая уж я удачливая, Дэвид.
Он молчал, глядя вниз, где маленький еврей в пальто, таком широком и
жестком, что оно казалось выточенным из дерева, катил колясочку с плачущим
ребенком. Звук был совсем слабый, и смешно было видеть, как он беспокоил
взрослого солидного человека, как тот прыгал вокруг колясочки в своем
громоздком пальто, качал ее и размахивал руками.
- Вы это знаете так же хорошо, как и я. Чарли очень мил, и я думаю, что
люблю его. Во всяком случае, мне нетрудно было сохранять верность ему,
если это имеет какое-либо значение. Но он скучный человек, и потом он
отлично может обходиться без меня, да и Чарли-младший - тоже: ведь его
отняли от груди, когда ему не было и трех месяцев. С тех пор я ни разу
ничего по-настоящему для него не сделала, потому что всегда находились или
няня, или доктор, или учитель, которые все могли сделать гораздо лучше,
чем я. Самое большее, что я могла делать, - это платить _им_. И все-таки я
люблю его. Еще одно бесплодное чувство.
- Какое же чувство не бесплодно?
- Трепет. Это чувство, которое меняет вас всего, даже если оно
мучительно. Когда порядочная женщина испытывает это чувство или его
приближение, она должна подавить его. Я испытала трепет, когда родился
Чарли-младший. Это не было бесплодное чувство. Если бы женщины умели
говорить правду, они бы сознались (во всяком случае, многие из них), что с
радостью имели бы ребенка каждый год. Я испытывала трепет, когда
Чарли-младший лежал у моей груди. Только три месяца. А когда его отняли -
трепет исчез, исчезло и молоко. Дэвид, я испытывала трепет, когда вы меня
целовали, хотя вы позабыли об этом.
- Я не позабыл.
- Это почти... это могло бы изменить меня. Знали ли вы это? И я
испугалась. Я была такая пай-девочка! Может быть, для того я и вышла за
Чарли, чтобы застраховать себя от трепета.
Маркэнд сидел молча, ощущая острый выступ камня, врезавшийся ему в
спину и ягодицы. Лоис вдавила в грязь носок своей лакированной туфли.
Солнце зашло за серые многоэтажные дома, и город вдруг помрачнел под
безоблачным небом, от которого больше не ложился на него сияющий отсвет.
- Идем, холодно, - Лоис вскочила на ноги. - Не напиться ли нам чаю?
- Давайте!
Она круто повернула свой "лозье". Они выехали из парка у памятника
"Мэну".
- Помните "Мэн"? - засмеялась Лоис. - Я все хотела, чтоб вы пошли
добровольцем.
- Вам нравились золоченые пуговицы, вот и все.
- Вы сами не верите этому.
Они неслись по неприглядному каналу города, пустынному в этот
воскресный день, если не считать трамваев и подвод. Тротуары звенели
мелодией музыкальных автоматов, стук мотора отдавался в неприступных
каменных стенах, у салуна на углу мужчины из мира, внезапно ставшего чужим
и враждебным, оглядывались на женщину у руля. Она уменьшила скорость у
Сан-Жуан-Хилла, ощупью пробираясь через угрюмую Чертову Кухню, где смрад
от скверного виски и предельной нищеты встал угрожающей преградой, сквозь
которую они должны были пробиться. Они летели бок о бок с товарным
поездом, и их элегантный автомобиль вдруг сделался маленьким, хрупким и
обреченным.
- Слушайте, куда же мы едем? - спросил наконец Маркэнд.
Лоис не отвечала. На Джексон-сквер она круто взяла на восток.
Ребятишки, играющие в канавах, разрушали обветшалую благопристойность
низеньких домиков, обсаженных платанами по фасаду. Машина остановилась у
красного кирпичного дома на Уэверли-Плейс. Оконные рамы были свеже
выкрашены зеленой краской. Лоис отперла нарядную новенькую дверь с
бронзовыми перекладинами по стеклу, завешенному изнутри тяжелым шелком, и
взбежала вверх по темной лестнице.
- Идите прямо! - крикнула она.
Маркэнд последовал за ней. На лестнице стоял запах плесени, так хорошо
знакомый ему по тем дням, когда он сам снимал квартиру в этой части
города. Лоис привела его в большую комнату со стеклянным потолком и
эркером, заново оштукатуренную и почти пустую, если не считать широкого
дивана, нескольких стульев и книжной полки. Она стояла выпрямившись среди
этой пустоты, и тень угасающего дня подчеркивала глубину ее глаз.
- Ну? - сказал Маркэнд.
- Это мое. В прошлом году я решила: раз у Чарли есть контора и клубы и
еще не знаю что, на случай, когда ему захочется уйти из дома, могу же и я
иметь хотя бы комнату.
- Вы правы, и здесь очень хорошо.
- Здесь было отчаянно пусто, вот что... до сих пор.
Она сделала несколько шагов к нему и встретила его взгляд. Не отводя
глаз, она сняла пальто и шляпу, хотела было бросить их на диван,
передумала, положила на стул в углу и снова повернулась к нему лицом.
Маркэнд следил за всеми ее движениями, словно они имели какой-то особый
смысл. В высокой пустой комнате она казалась очень стройной, ее костюм был
из тяжелой ткани и скрывал ее тело. Он вдруг заметил это тело, в первый
раз за многие годы заметил тело женщины, которую видел почти каждую
неделю. Тяжесть сдавила его горло. Он стиснул кулаки и снова разжал их. Он
чувствовал ее дыхание, чувствовал, как поднималась и опускалась ее грудь,
ее взгляд, обращенный на него. Его руки вдруг потянулись к ней, но он
отдернул их.
- А почему бы и нет? - сказала Лоис.
Слова действовали медленно, и освобожденный ими вихрь, огромный и
трезвый, охватил его тело. Он почувствовал, что совершает безумство, но в
этом было наслаждение. Он обнял ее за талию и поцеловал. Он помог ей
раздеться, снять с себя все, кроме блестящих черных шелковых чулок. Он
глядел на нее, обнаженную, и знал, что его безумие обмануло его; оно было
только в нем самом, и оно уже меркло. Ее груди поникли, ее тело было
блеклым, точно цветок, слишком долго лишенный солнца; на золотистых ее
волосах играли только сумеречные тени. Он подумал об Элен, которую видел
тысячу раз и чья нагота расцветала каждый раз по-новому, удивительно и
волшебно. Отступать было слишком поздно. Теперь оставался только один путь
к бегству - идти вперед. Может быть, в ней он встретит безумие, от
которого его собственное разгорится вновь? Он опустился на диван рядом с
нею и обнял ее. Тело, приникшее к нему, было мягким, хрупким, бессильным,
внушающим жалость. И вот они лежат рядом, по ту сторону вынужденного
наслаждения, бесконечно далекие друг от друга. Лоис встала, набросила на
себя кимоно, шелковой шалью прикрыла наготу мужчины. Потом села возле. Его
безумие, которое было истинным несколько секунд и породило мучительную
ложь, теперь угасло в них обоих. Оно возникло благодаря ей, но осталось в
пределах его существа и было лишь порождением дня, прожитого в необычном.
Единственный путь избавления от этой лжи по-прежнему вел вперед... к
истине. Маркэнд сорвал с ее плеч покрывало, сбросил на пол шаль.
Обнаженные, не согретые страстью, они глядели друг на друга.
- Будем смелы, - сказал он, - посмотрим правде в глаза.
- Я ничего не боюсь. Я сказала: почему бы и нет? Могу повторить.
- Мы совершили ошибку.
- Можно мне закурить?
Теперь Лоис показалась ему прекрасной: она откинулась на подушки, и
грудь ее мягко обрисовывалась ниже тонкой линии плеч и полной шеи, только
в своей страсти он не видел этого.
Она предложила ему курить, он покачал головой.
- Нельзя откладывать что бы то ни было на пятнадцать лет, - сказала
Лоис.
- Все становится иным.
- Все становится прахом.
У нее на глаза набежали слезы. Она не вытирала их, она продолжала
курить. Маркэнд видел, что ей холодно, едва заметная дрожь пробегала по ее
телу. Вдруг он пожелал ее - было бы сладко ее познать. Но она была теперь
неизмеримо дальше, чем прежде. Он протянул руку и накинул шелковое
покрывало на ее плечи.
- Благодарю. - Она на мгновение прикрыла глаза.
- Вы не понимаете.
- Я чувствую. - Она вздрогнула. - Я скоро умру.
- Я не умею заставить вас понять. Если б вы понимали, вам бы не было
холодно.
- Почему вы не можете заставить меня понять?
- Такой ценой я должен заплатить за нашу встречу.
- Это преграждает путь. Да, больше это ничего не значит: только
преграда.
- Вина моя. Из нас двоих я - тот кто взял, Лоис. И ничего не дал
взамен.
- Я захотела...
- Вы сами себя не знаете, дитя. Вы хотели дать. Что ж, вам это удалось.
Мне не холодно. Как и всегда, сказался мой эгоизм... звериный эгоизм.
Ее слезы лились по-прежнему, но она улыбалась.
- В этом все дело - постоянно брать, и только брать, - сказал он. - Я
всегда получаю все, что хочу. Жизнь наваливает передо мною целые груды, и
я не успеваю разобраться в них. Разве вы не знаете, что дали мне...
красоту? Когда-нибудь мне придется заплатить.
Она отбросила сигарету и потянулась к его руке.
- Продолжайте.
- Вы думаете, что вам попросту захотелось любовного приключения?
_Почему бы и нет?_ - сказали вы себе. Не для того ли вы сняли эту комнату?
Любовное приключение. Что ж, оно у вас не вышло. Зато мне вы дали то, чего
я хотел. Я взял у вас то, что мне было нужно. Так я умел использовать
вашего отца, деловой мир, свои собственные способности, даже свою
обворожительную лень. Да, как от Элен... я взял от вас то, что мне было
нужно. Что именно... я сам еще не знаю.
- Что ж, почему бы и нет?
- Лоис, не нравлюсь я сам себе. Я обманщик. Я не хочу брать ничего
даром.
- Вы правы, вы взяли от меня то, что вам нужно было. Я рада этому!
Дэви, я верю в вас. Честное слово, я не сожалею о том, что произошло. Я
даже довольна. Я не люблю вас, хотя когда-то могла полюбить. Я никого не
люблю, разве только Чарли-младшего, который никогда не сможет полюбить
меня, потому что я его мать. Но что-то есть в вас, что я люблю, и этому я
рада, и перед этим не стыжусь оставаться нагон. Не смейтесь!
Маркэнд вскочил с дивана и стал шагать по комнате. Потом он сел в
стороне и посмотрел на нее.
- Это невыносимо! Что все вы думаете обо мне? Почему вы не можете
смотреть на меня просто, хоть вы и позволили случиться тому, что
случилось? Вы не решаетесь? Лоис, я от природы ленивый и хитрый
эксплуататор во всем, касается ли это денег или женщин - безразлично. Я
обаятелен, и мне самому это противно. Вы подарили свою близость человеку
непорядочному, будьте мужественны и осознайте это. Вы говорите, что никого
не любите? Да ведь вы полны любви! А любовь слепа. Вы не из тех, кто легко
принимает такие вещи. Как только я уйду, ваше спокойствие покинет вас.
Разве я не знаю? Когда вам придется посмотреть в глаза Чарли, когда все мы
встретимся - Чарли, и Элен, и вы, и я... Стою ли я этого? Заклинаю вас,
скажите мне.
- Идите сюда, Дэви. - В ее голосе была улыбка, хотя глаза все еще
плакали. - Знаете, иногда мне кажется, что вы еще не родились. Идите сюда.
Ее черты расплывались в сумраке, вся сцена приобрела вдруг для Маркэнда
щемяще необычайный и реальный смысл. Наступил глубочайший, единственный
миг истинной близости между ними. Ее голос, звучавший в темноте, был
голосом девочки Лоис, но когда она притянула его к себе, она стала
старой... старше, чем он, и огромной рядом с ним, таким маленьким в
большой комнате. Она взяла его голову и прижала к себе, крепко и без
стыда, как сделала бы мать.
- Ну теперь одевайтесь, и до свидания.
Маркэнд шел пешком вдоль Пятой авеню. Он знал, что запоздает к ужину,
но ему хотелось пройтись, и к тому же у Дейндри уже привыкли к его
опозданиям: там, вероятно, сели за стол, не дожидаясь его, а ужин был
холодный. Он подумал о том, что голоден - за обедом он почти ничего не ел,
и многое произошло после того. И все-таки он пойдет пешком. Он попытается
собрать свои мысли. Но единственная ясная мысль была мысль о голоде, и он
с наслаждением предвкушал холодную вырезку, свежий ржаной хлеб, баварское
пиво, которое по воскресеньям всегда подавалось у Дейндри к ужину. То, что
произошло у него с Лоис, имело значение, лишь поскольку оно касалось Лоис.
Верность Маркэнда Элен почти не знала исключений, но в этом не было его
заслуги: просто ее власть над ним была велика. За одиннадцать лет брака он
мог насчитать лишь несколько отдельных случаев мимолетной близости с
женщиной, обычно тогда, когда Элен уезжала или была недоступна. Он всегда
рассказывал ей об этом, и ее, уверенную в его любви, это как будто не
трогало. Но если он говорил ей о какой-либо женщине, это значило, что с
нею все кончено. Здесь же было другое, потому что речь шла о Лоис, потому
что он не мог, никак не мог вычеркнуть этот эпизод из жизни, рассказав о
нем Элен. Это было бремя, которое он должен был нести один. Другой исход
заключался в том, чтобы попытаться понять, что, собственно, произошло?
На Двадцать третьей улице Маркэнд повернул к югу и шел теперь по
опустелым кварталам, в будни кишевшим людьми, занятыми кройкой, шитьем,
продажей готового платья, - людьми, которые, казалось, на улицах Нью-Йорка
стояли более неподвижно и двигались более суетливо, чем все другие. Он
прошел мимо небоскреба "Утюг". Ему не удавалось отвлечь свои мысли от
голода и жажды. Раздосадованный, он повернул к Гофман-хауз и вошел в кафе.
Он заказал сандвич, выпил виски. - Ну, теперь как? - Дойдя до Сорок второй
улицы, он все еще ничего не успел обдумать. Только слова Лоис звучали у
него в ушах: "Мне кажется, что вы еще не родились". Новый Иолиан-холл
одиноко сверкал среди невысоких строений севернее Брайант-парка.
Небоскребы росли ему навстречу; огромный, все ширящийся город, к которому
принадлежит и он - богач! - Раз невозможно найти покой, во всем
признавшись Элен, почему бы просто не позабыть? - Новое здание фирмы
"Скрибнер", книжная витрина в ярких огнях, не вязавшаяся с этим воскресным
вечером. - Расточительность, широкий размах... новый метод торговли в
Америке оправдывает себя, хотя дядя Антони никогда не хотел с этим
согласиться. - "Темный цветок". Завтра он купит книгу для Элен: она любит
Голсуорси. - Лоис на своем диване, улыбавшаяся сквозь слезы, тоже темный
цветок, несмотря на золотистые волосы. Бедная маленькая никчемная Лоис. -
"Никому не нужна, - жаловалась она, - не нужна ни мужу, ни сыну!" Нужна ли
она ему? Не это ли наполнило ее торжеством и заставило посмеяться над его
самобичеванием? Что в ней было нужно ему? Может быть, это важно.
- Если так, - сказал он вслух, - и ты действительно хочешь узнать, что
все это значит...
Он подошел к отелю "Плаза" на Пятьдесят девятой улице. - Я чертовски
опаздываю! - Но все же он вошел в ресторан. Ему пришло в голову, что, если
он поговорит об этом с кем-нибудь, хотя бы с чужим человеком, все станет
для пего ясно.
- Подождите минутку, - сказал он официанту, ставившему на стол бутылку
шотландского виски и традиционный сандвич.
- Oui, m'sieur?
- Я хочу вас спросить кой о чем.
Официант ждал.
- Дело в том, что... - Маркэнд остановился.
Это был человек небольшого роста, стройный, с лицом бледным, как
серебро, и сонными глазами. Нос был точно клюв, а усы, распластанные под
ним, точно крылья птицы.
- Понимаю, m'sieur!
- Понимаете?
Официант проницательно поглядел на него, и глаза его снова сделались
сонными.
- Я знаю, что беспокоит m'sieur.
- Не может быть.
Он улыбнулся и приоткрыл глаза, переливающиеся всеми цветами. Его усы
были неподвижны, как крылья парящей в воздухе птицы.
- Придется выдержать борьбу, m'sieur, большую борьбу, долгую борьбу.
Когда человек умен, ему вовсе не легко.
- Что такое вы говорите?
- M'sieur - умный человек и думает, что жизнь всегда будет легка. -
Голова медленно, печально качнулась. Маркэнд, со стаканом в руке, замер,
ожидая. - Но m'sieur теперь не так уж умен, потому что он ищет то, что
умом найти невозможно... И хотя бы весь мир помогал ему, раскрываясь,
точно объятия женщины, m'sieur даже не знает, как это будет трудно.
Маркэнд выпил виски до дна, палил еще стакан и тоже выпил.
- Как вы попали в официанты?
- Занятие не хуже всякого другого, m'sieur.
- Сдачи не надо, - сказал Маркэнд, вставая, и дал официанту
десятидолларовый билет. Тот вежливо поклонился, словно получил двадцать
пять центов.
Было уже восемь часов, когда Маркэнд вошел в столовую Дейндри,
занимавших в отеле скромное и уютное помещение из двух комнат. Оба они и
Элен еще сидели за столом. Ему навстречу поднялся Джадсон Дейндри, строгий
худощавый джентльмен, чей каждый шаг, несмотря на хромоту, был
самоутверждением. Он спокойно пожал руку зятю, ни словом не коснувшись его
опоздания; упрек противоречил бы его правилам в такой же мере, как
поздравление по поводу наследства. Миссис Дейндри простила его;
материнская прозорливость поблескивала в ее глазах, как бы говоря, что она
все понимает; ничего, если мальчик запоздал к ужину и от пего сильно
пахнет виски, - ведь не каждое же воскресенье мальчик получает наследство
в двести тысяч. Маркэнд выпил стакан хорошего пива, и тотчас же начались
его страдания. Час, проведенный с Лоис, вино, разговор с официантом - все
это взбудоражило его; теперь, только увидя Элен, он до боли захотел быть с
ней вдвоем и целовать ее. Сегодня вечером ему нелегко будет попасть в тот
бесстрастный сдержанный тон, которого от всех и всегда ожидали Дейндри.
Нервы Маркэнда требовали действия; кровь звенела в ушах, билась в венах,
настойчиво рвалась наружу. И когда он взглядывал на Элен... Значит, Лоис
только воспламенила его для другой женщины? Войдя, он поцеловал ее так,
как подобает мужу на людях целовать жену, но и сейчас, через стол, ощущал
аромат ее волос и тела.
- Ну, Дэвид, надеюсь, вы по крайней мере голодны? - Смеющиеся выцветшие
глаза Элизабет Дейндри напоминали ирландские песни.
- Сейчас увидите! - сказал Маркэнд. Он прекрасно ладил с матерью Элен.
Она происходила из католической ирландской семьи из Делавэра, в которой
общение с богатыми протестантами (отец ее строил быстроходные суда,
ходившие по семи морям) в значительной мере вытравило влияние Рима. Ей без
препятствий удалось выйти замуж за немолодого удачливого адвоката из
шотландских кальвинистов. Миссис Дейндри по-прежнему ходила к обедне и
время от времени принимала участие в церковных делах. Ребенком Элен часто
бывала с ней в церкви, хотя, по настоянию отца, училась в частной школе
либерального толка. Религиозность не привилась к Элен; влияние мистера
Дейндри, а более всего снисходительность, с которой он относился к вере ее
матери, оказались сильнее ладана и песнопений. Элен не принадлежала к
числу эстетических натур; а миссис Дейндри держали в плену пышность
католических богослужений и сила традиций. Дочь рано почувствовала
превосходство отца, считала его рационализм признаком этого превосходства
и в семнадцать лет относилась к церкви с большей нетерпимостью, чем он
сам. Но если девушка унаследовала от Джадсона Дейндри тяготение к фактам,
то, с другой стороны, она была религиозна, как его предки; в сущности,
гораздо религиознее, чем Элизабет Дейндри. Элен выросла в женщину с
большой потребностью чувствовать и играть в жизни определенную роль, а
такая потребность, как бы ее ни называли, религиозна по существу. Долго
она не могла найти ей имени; теологический путь был прегражден духом
времени и авторитетом агностика-отца; некая ограниченность не позволяла ей
избрать путь эстетический. Подобно многим современникам, считавшим ниже
своего достоинства верить в библейские чудеса, она наконец столкнулась с
чудесами фактов и еще до выхода из колледжа сделалась ревностной
служительницей культа Науки. Вот почему она решила стать врачом. За два
года учения она узнала, насколько медицина несовершенна как наука, и это
заставило ее изменить решение; она занялась биохимией, надеясь обрести
Абсолютное в простейших тканях. Она познакомилась с доктором Конрадом
Вестерлингом, который влюбился в нее и нашел ей скромное место в своей
лаборатории, в Магнум-институте на Ист-Ривер. Там она работала, покуда не
явился Маркэнд и не предложил ей выйти за него замуж.
Благодаря такой неопределенности устоев, никогда но подвергавшихся
испытаниям, жизнь семейства Дейндри была приятной и легкой. Вместо
духовного общения, которое, несмотря на возвышенность цели, не может быть
совершенным, членов его соединяла спокойная родственная привязанность,
легко выполнимый кодекс поступков и отношений. Джадсон Дейндри гордился,
что не верит ни во что, кроме терпимости, милосердия и внешних приличий -
обломков (о чем он не подозревал) того здания первобытного христианства,
которое его предки помогали строить тысячу лет назад. Если бы кто-нибудь
ему сказал, что он порядочный человек лишь потому, что его прадеды
поклонялись непорочной деве, он только улыбнулся бы в ответ; но не стал бы
смеяться. В свою очередь миссис Дейндри, подобно многим католикам, ни во
что не верила так твердо, как в силу привычки, и удовлетворилась тем, что
мирно скользила по медленным водам семенной любви и условного благочестия.
Элен, хотя ее родители не подозревали об этом, была более сурового склада;
быть может, тут сказался атавизм. Но Маркэнду всегда был по душе их дом.
Там все как-то сосуществовало, не выходя из рамок приличия:
джефферсоновский деизм Джадсона Дейндри, католичество Элизабет, научные
увлечения дочери, животная энергия Маркэнда... если только она не была
слишком животной и слишком энергичной. Он любил отдыхать там вечерами. Но
сегодня он жил, во всяком случае, испытывал потребность жить, и находиться
там было для него мукой.
Элен чувствовала настроение мужа, и ей казалось, что она понимает его.
Еще раньше, чем он сам, она заметила беспокойство, нараставшее в нем, как
прилив. - Он создан не для того животного образа жизни, который мы ведем,
и вот, вот оно, начало конца: тревога, смутное недовольство, потом он
станет искать, и потом - найдет. - Она прошла через все это немного раньше
его, как и подобало женщине, которая бессознательно утверждала свою
большую зрелость и большую силу. После долгих блужданий она обрела гавань.
Теперь стоя на пороге вожделенной и ослепительной истины, она дождется
своего мужа, чтобы, взяв его за руку, вместе с ним войти. Элен чувствует
физическое желание мужчины, бушующее в мирной тишине этой комнаты, и оно и
пугает, и успокаивает ее. В эти две недели - дни перелома! - она искусно
избегала его ласк, и он, со свойственной ему своеобразной сменой
длительного забытья и внезапных порывов, казалось, до сих пор не замечал
непривычного лишения. Но сегодня она должна заговорить с ним первая! Она
не смеет дольше откладывать. Голос более властный, чем потребность покоя,
заговорил в ней сегодня утром. Но как примирить то, что она должна сказать
Дэвиду, с его мужским голодом, от которого и в ней разгоралось желание,
чтобы тела их в безмолвии познали друг друга? - Значит, сегодня ночью не
будет объятий. Может быть, повременить с разговором? Заговорить потом,
после ласк и сладостного утомления, когда он снова будет знать, что я
люблю его! Нет, это было бы оскорблением. Любовь не может возникнуть из
малодушия. - Как бы ни радовалась она его желанию, зная, что для него ее
тело полная чаша и что его тело источник земной жизни для нее, она глубоко
уверена, что не сможет приблизиться к нему до тех пор, пока он ее не
поймет... не поймет в ней женщину, рожденную наконец и наконец доступную
пониманию. Между тем, наблюдая за мужем, она видит, как ему не по себе,
как беспокойно и жадно он ест, как слегка подергивается у него веко; и
сегодня ей особенно нравятся его широкие плечи, его руки, такие сильные и
так похожие на руки Тони. На губах ее вкус наслаждения телесной близостью
с ним и слова молитвы: "Благослови меня сказать сегодня то, что я должна
сказать, господи, заставь его понять... чтобы я могла возвратиться к нему
снова и навсегда". Как только позволили приличия, Элен извинилась перед
родителями, и они распрощались.
Неприветливая ночь наполняла улицу; в окнах невысоких домов мягко
светились затененные лампы.
- Ты устал, не хочешь пройтись пешком? - спросила Элен, но Маркэнд уже
окликнул такси. Он отворил дверцу и помог ей войти с властной
настойчивостью мужчины, которая испугала ее. Машина дернулась и пошла; он
крепко обнял ее, просунул руки под пальто, ладонями накрыл ее груди и
поцеловал в губы.
Весь дом спал вместе с детьми. В библиотеке Элен сбросила пальто и
шляпу и села.
- Мне нужно поговорить с тобой, Дэв.
- Может быть, сначала устроимся поудобнее?
- Нет, мне нужно с тобой _поговорить_.
- Я не стану тревожить тебя, Элен. Есть вещи, которые нужно преодолеть
прежде.
Теперь она смотрела на него с удивлением.
- Я тебя позову, - сказала она и вышла.
Маркэнд в безотчетном напряжении стал разглядывать книги. Книги Элен.
Он не был любитель чтения, хоть порой ему нравились стихи или хороший
рассказ. Как-то все выходило, что читать ему было некогда. Время отдыха,
будь то день или больше, отнимали дети, поездки за город. В свободный час
можно было побродить по улицам или приятно вздремнуть. (Он любил спать.)
Зато Элен была завзятая книжница!.. Вдоль стен в безупречном порядке
стояли английские поэты, эссеисты, драматурги. Гиссинг, Генри Джеймс,
Тургенев, Толстой. Целая полка французов, в бумажных, изредка кожаных
переплетах: Анатоль Франс, Андре Жид, Морис Баррес. Ряды психологов и
ученых: Уильям Джеймс, Рибо, Ройс, Пуанкаре. На столе груды новых
журналов, в которые Маркэнд и не заглядывал никогда. Тощие томики
ультрасовременных поэтов, он читал их имена: Уильям В.Муди, Джон Холл
Уилок, Стивен Филипс. Роман Эдит Уортон "Житие св.Терезы", книга о методе
Монтессори (об этом Маркэнд кое-что слышал и отнесся с одобрением: речь
шла о большей свободе для детей), красный том, не меньше тонны весом:
"Психоанализ". - Это еще что такое? Можно ли считать, что знаешь свою
жену, - размышлял он, - если в ее сознании живут целые миры, чуждые мне.
Да, но ведь и мой, деловой мир ей чужд. Но что такое, черт побери, этот
деловой мир? Набор незамысловатых фокусов. А книги, которые безмолвно
входят в твою жизнь? - Но инстинкт подсказывал Маркэнду, что книги не
имеют значения. Их многочисленные и противоречивые голоса далеки от биения
жизни. Он подумал о своей встрече с Лоис, о потребности обладать Элен,
томившей его теперь. Ты живешь с женщиной, ешь и спишь с ней вместе, даешь
жизнь ее детям. Ты живешь с ней, год за годом пожирая ее красоту, точно
пищу. Но знаешь ли ты ее? Знаешь ли самого себя? Он вдруг вспомнил об
утренних отлучках Элен, подумал о физическом отчуждении ее, длившемся вот
уже несколько недель. Он неподвижно стоял посреди комнаты с книгой в
руке... "Дэвид!" - послышалось сверху. Он положил книгу и стал подниматься
по лестнице, осторожно, словно шел по ней в первый раз и боялся
оступиться.
Элен полулежала в постели, опираясь на подушки; на ней был голубой
халат, чулки и домашние туфли.
- Надевай свой шлафрок и приляг тут, рядом со мной.
Он заметил, что она все обдумала заранее: относительная близость,
необходимая, чтоб ему было приятно, и препятствие, чтобы заставить его
слушать. Он накинул шлафрок, но не лег, а сел в ногах ее кровати.
- Мне так очень хорошо.
Она неодобрительно шевельнулась, но ничего не сказала. Потом
наклонилась вперед и взяла его руку.
- Дэвид, когда ты пошутил сегодня у Динов насчет перстня кардинала, ты
не знал...
- Что? - у него пересохло в горле.
- Я шла к этому постепенно, целый год. И только в последние месяцы...
помнишь, когда случилась эта история с Тони?.. это наконец свершилось.
Постарайся понять. Это так серьезно, так важно для меня, для нас. Я нашла
Истину. Я приняла католичество.
- Ты приняла католичество?
- Да. Ах, мне так много нужно сказать тебе, и я не знаю как. _Как_
можно сказать все это? Дэвид, Дэвид!.. - Она словно умоляла его, сжимая
его руку.
Маркэнд посмотрел на ее руку, глазами скользнул от сильной кисти к
локтю, к упругому плечу, к глазам, согретым скрытой от него и чуждой ему
страстью. Он отнял свою руку. Да, это было серьезно; это не было
"интеллектуальное убеждение", почерпнутое из книг. Если б она сказала ему,
что отдалась мужчине, как ему отдалась Лоис, это было бы больное, но не
имело бы такого серьезного значения: она не стала бы для пего такой
далекой и невозвратимой. Весть об этом неожиданном вероломстве была
губительнее, чем если б он узнал, что чужие губы касались ее груди,
которую он так любил. Теперь Маркэнд понял, что он чувствовал все это
время: неведомый пыл в ее теле, так хорошо знакомом. Оттого, что она
любила его, отчужденность между ними казалась еще ужаснее. Она замкнулась
в себе, и в первый раз он остался за пределами ее существа. Он
почувствовал себя оторванным, как сухой лист, упавший на осеннюю землю.
- Элен, ты твердо решила?
- Дорогой, - она стиснула руки, - я решила твердо.
Ее глаза, целиком во власти чужой силы; ее тело, послушное чужому
экстазу. - Не моему, не нашему экстазу!
- Я человек непредубежденный, - сказал он, - но я знаю, что такое
церковь. Разве ты не соглашалась со мной, когда мы касались этого, говоря
о твоей матери? Я не могу понять. Это не наш мир, Элен. Он обращен к
прошлому.
- Это совсем иной мир. Он вне времени. Истина в нем.
Ясность его мыслей удивила самого Маркэнда. Он никогда особенно не
задумывался над всем этим. В нем основы протестантизма выветрились давно,
еще до того как в Клирдене умерла его мать. Он даже не знал, верит ли он в
бога. Но теперь он точно знал, что всегда ненавидел католическую церковь.
Не ту пустую привычку, которой придерживалась миссис Дейндри, но истовую
веру, которую он сейчас чувствовал в Элен.
- Я знаю, что потерял тебя.
- Так, как ты это понимаешь, - сказала она, - ты меня потерял уже
давно. Но ты не потерял меня. Никогда я не была так близка к тебе, Дэвид.
Он видел ее стиснутые руки, ее тело, голосом которого были эти любимые
руки. Он чувствовал свою страсть, возбужденную обладанием Лоис. Именно
из-за Лоис было непереносимо, чтобы Элен хотя бы на йоту отдалилась от
него!
- Ты чувствуешь свою близость ко мне, - сказал он, удивляясь ясности
своих мыслей, - вероятно, оттого, что ты хочешь этой близости, уйдя так
далеко.
- Это верно, Дэвид. Каким проницательным ты умеешь быть! Всегда, с
первых дней нашего брака, в моих поисках истины, необходимой для жизни, я
была далека от тебя. Почему? Потому что ты не хотел искать вместе со мной.
Ты мне одной предоставил пройти через все это. Но теперь, когда я нашла
Истину, первым даром ее должно стать мое возвращение к тебе. Ведь все это
время я покидала тебя лишь потому, что, не найдя Истины, я не могла быть
по-настоящему близкой тебе, по-настоящему твоей.
- Зачем тебе нужно было покидать меня?
Она снова взяла его руку, сжала ее, потом снова выпустила.
- Разве когда-нибудь тебя занимало мое стремление найти истину?
Вспомни, Дэвид! Когда мы поженились, я отказалась от своей работы в
институте с Конрадом Вестерлингом. Ты никогда не задумывался над тем, что
это было... что это значило для меня... Это был отказ от целой жизни.
Конрад был блестящий материалист, уверенный, что истину можно измерить и
что лишь то, что можно измерить, истинно. Я тоже верила в это. Когда я
полюбила тебя, я утратила эту веру. Ведь Конрад любил меня гораздо больше,
чем ты, и все же его научная религия значила для меня меньше, чем ты, у
которого вовсе не было никакой религии. Что-то в тебе я полюбила в миллион
миллионов раз больше, - это нельзя было измерить, но это не была страсть,
Дэвид, тогда еще нет. И все же это было сильно и истинно. Много лет вся
моя религия и вся моя жизнь заключалась в том, чтобы быть твоей женой. Я
полностью жила тобой... в этом была моя истина. До тех пор, пока я не
поняла, что так продолжаться не может, потому что тебя самого не
удовлетворяло это. Как же это могло быть истиной для меня, когда ты сам в
эту истину не верил? Ты спал, жил во сне, и как будто не нуждался ни в
какой истине... Жил скорее не как человек, а как растение, взросшее там,
где случайно пустило корни. Я больше не могла глушить свой разум. Я снова
стала мыслить. Ты, наверное, ничего не замечал. Тогда Марте было три года,
а Тони - пять. Не помнишь? До той зимы я сама возилась с ними. Наверно, ты
не помнишь. Пока Марте не исполнилось три года, мы держали только кухарку.
Я все, все делала сама для детей, не говоря о прочих мелочах - вела
хозяйство, и ухаживала за мамой, и умела быть свежей каждый вечер, когда
ты, не менее усталый, возвращался из конторы. А потом я взяла к детям мисс
Кост, и у меня сразу стало много свободного времени. Я снова принялась за
поиски истины, необходимой мне для жизни. В этих поисках я была одинока.
Всегда одинока. Ты в это время продолжал спать. О, сколько книг я прочла!
Факты Конрада Вестерлинга мне уже не помогали. В скольких обществах я
состояла! Не стоит углубляться в это. Но только вот что я хочу заставить
тебя понять, Дэв: этот кризис мне пришлось пережить одной. Ты ни разу
ничего не увидел и не почувствовал, даже тогда... даже когда лежал в моих
объятиях. Но теперь я нашла то, что искала. После стольких теории и книг -
так близко! И теперь ты должен быть со мной. Женщина может искать, если
нужно, одна, без своего возлюбленного. Но если она нашла истину - в ней
жизнь; и я должна пережить это вместе с тобой.
Она улыбалась, и тихо плакала, и уговаривала его - так не похоже и так
похоже на Лоис.
- Я нашла благодать, - шептала она. - Христос стал живым для меня. -
Она сжала руками грудь. - Вот здесь. Но я не только христианка. Прежде
всего - я твоя.
- Тебе тяжело пришлось, - сказал он.
Слезы свободно лились по ее щекам.
- А я-то думал, что ты счастлива!.. До чего глуп может быть человек!
Он думал: - Гармония нашей половой жизни. Неужели только это делало
меня счастливым? Но я думал, что женщина...
- До чего глуп! - сказал он вслух.
Они молчали оба, и каждый сознавал, что слова привели их к пониманию
той близости, которая лежала вне этих слов. Физической близости. Такой,
какой не допускают слова. Перед ними неясно обозначился новый мир - мир
необычного. Теперь, когда все было сказано, он придвинулся и стал между
ними и позади них. Только перейдя через него вместе и подчинив его себе,
этот мир необычного, можно было освободиться от него и возвратить
утраченную близость.
- Я ничего не могу сказать, - проговорил он. Он вдруг почувствовал
усталость, точно внутренний взор его провидел гору и тело знало, что
должно взойти на нее.
- Иди ложись спать, - ласково сказала она.
Он разделся, погасил свет и лег на свою постель. Он заснул почти
мгновенно. На улице стало совсем тихо, влажный ветер пригнал с юга тучи, и
в полночь они разразились дождем над городом. Внезапно проснувшись,
Маркэнд приподнялся на постели и склонился над Элен. Рука его сжимала край
ее одеяла, словно хотела сорвать его прочь. Элен неподвижно лежала на
спине и дышала так тихо, что он не мог сказать с уверенностью, спит ли
она. Но преграда между ними... Он отодвинулся на свою постель и долго
лежал с открытыми глазами.
2
Маркэнд силился понять, что с ним происходит. В чем же дело?.. Но это
ему не удавалось, и однажды он понял почему: он не знал, где искать ответа
на этот вопрос. - Черт возьми! - сказал он себе. - Я так же беспомощен,
глядя внутрь самого себя, как если бы глядел на звезды, желая без
телескопа определить их движение. - Он бормотал до тех пор, пока мисс
София Фрейм, его помощница и секретарь, не оглянулась на него из-за своего
стола.
- Не могу ли я чем-нибудь помочь вам? - спросила она. Он повернулся к
ней: мужская фигура, длинное умное лицо, глаза, скрытые очками.
- Нет, благодарю вас. Это я, должно быть, со сна.
Она сдержанно рассмеялась его шутке, а Маркэнд в это время спрашивал
себя: - Когда она спросила, не может ли она помочь мне, почему я прежде
всего поспешил взглянуть на ее тело? Разве мне нужна женщина? Нет, не то.
Если б это было так просто! Чего не хватает ее телу? Знаю. Много плоти,
мало жизни. Может быть, в этом - ключ к разгадке? Жизнь... мне нужна
жизнь.
На столе у Маркэнда стояла шкатулка, подарок Элен, всегда наполненная
душистым английским табаком. В ящике лежало несколько трубок; он выбрал из
них одну, раскурил и втянул пьянящий дым. Было уже после полудня, он с
утра напряженно и долго работал. Дым трубки показался ему необыкновенно
сладким, может быть оттого, что он устал: но вернее потому, что сегодня в
нем как-то необыкновенно обострены были все чувства. Завтрак был
необычайно вкусный, горький эль оставил особое терпкое ощущение во рту; на
улице он обращал внимание на встречных девушек, и почти все казались ему
хорошенькими; их лодыжки, округлые груди, щеки, пылающие от холода (март
на исходе снова вернулся к зиме), тревожили его и смущали. Он выпустил
облако дыма и посмотрел в окно. Его контора помещалась в верхнем этаже
здания, близ западного конца Уолл-стрит, и ему видна была река, видны были
пароходы на ней, видны были темные шумные грязные улицы, осененные
Бруклинским мостом. Все это было прекрасно: радужная окраска сумеречных
вод, дым пароходов, повисший в воздухе под громадами туч. Он сделал долгую
затяжку - что за трубка! - и выдохнул дым. Предположить, что вот в эту
минуту у него отняли бы табак. - Как бы я дрался за него! - Значит, табак
нужен ему. В это мгновенье он понял, как непрочна его жизнь. Он отложил
трубку и вдруг вспомнил, что работает в табачной промышленности. - Когда я
в последний раз думал об этом? - Казалось, до сих пор он никогда не
осознавал все так отчетливо. Ну конечно! И он, и "Дин и Кo", и ОТП
занимаются табаком. Что ж, это не так плохо. Табак - вещь, приятная на
вкус, помогает сделать сносной жизнь, о которой ему ровно ничего не
известно. Но весь этот сложный механизм... гроссбухи, отчеты, векселя,
торговые сделки, махинации... все это без остатка поглощало табак! Именно
здесь, в этой стороне дела, заключалось нечто, о чем он никогда до сих пор
не задумывался, - и именно здесь что-то было не так. - Отчего в табачном
предприятии ни малейшего места не занимает табак, самый вкус его? Что же
составляет жизнь нашего предприятия? Табак? Ничуть не бывало! Цены,
сделки, недвижимость, реклама... все, кроме табака.
Он знал, что эта мысль бесспорна и сентиментальна.
- Как вы полагаете, мисс Фрейм, достаточно я поработал для одного дня?
- Без сомнения, мистер Маркэнд, я бы даже сказала, что на полтора дня
хватит.
Умная, великодушная мисс Фрейм! Она любила работать для него. Он хотел
задать ей несколько вопросов, но понял, что они непристойны. Почему? Они
приблизили бы ее к нему, он увидел бы ее жизнь. И она поняла бы их. И ушла
бы? Из-за этого она могла лишиться места, если б почувствовала себя
оскорбленной или решила, что должна почувствовать себя оскорбленной.
Последнее вернее. Лучше не стоит. Жизнь чересчур сложна, никто не
осмелится подойти к ней вплотную. Его аналогия со звездами: в ней есть
смысл. Их движение, изучение жизни. Астрономия чувства и бытия? Он и все
прочие - просто мелкие барышники, а не астрономы жизни. Кто же астрономы в
таком случае? Газеты? Государственные деятели? Руководители делового мира?
Церковь? Элен... Да, она нашла свою вселенную. Что с того, если система
несколько устарела... солнце вращается вокруг земли, а земля, плоская, как
тарелка, как... как, бишь, его звали? Птолемей... мертва, как Птолемей?
Для Элен система действует. И черт возьми, как она может быть мертвой,
если Элен... Элен, которая читала все книги на свете, ученая Элен,
работавшая в знаменитом Магнум-институте...
- Мисс Фрейм, будьте добры, найдите мне номер телефона. Доктор Конрад
Вестерлинг... Нет, не телефон, а адрес.
Много лет прошло с тех пор, как они виделись в последний раз. Маркэнд
вспомнил свои размышления перед женитьбой: - Вестерлинг больше любит ее,
чем я, достойнее ее, чем я, - решение отстраниться и уступить ему место; и
упрек Корнелии Реннард, который теперь, после ее смерти, казался ему
вещим: "Вы должны продолжать встречаться с Элен. Отступить теперь было бы
оскорбительно. Как вы смеете вести борьбу с Элен в интересах другого?" Они
послали Конраду приглашение на свою свадьбу; позднее, устроившись в своем
новом доме, они не раз звали его к себе; но он постоянно отказывался. "Мне
думается, Конрад не хочет бывать у нас", - сказала наконец Элен. Десять
лет... Мисс Фрейм отложила толстый справочник, в нерешительности взялась
за другой. Но он по-прежнему работает в институте. Не так давно Маркэнд
читал о нем в газетах.
- Вестерлинг. Конрад, доктор, вот. Он живет в Бруклине. - Мисс Фрейм
положила перед Маркэндом листок бумаги с выписанным адресом.
- Позвоните ко мне домой. Скажите миссис Маркэнд или горничной, что я,
вероятно, запоздаю. К обеду пусть меня не ждут.
Элен, астрономия, церковь. Маркэнд шел по Нассау-стрит. Дома походили
на людей, каких встречаешь на тротуарах трущоб, - серых, небритых,
сгорбившихся людей сомнительной профессии, в рваных брюках и обвисших
засаленных пиджаках. И у таких людей есть свои страсти, волнующие их в
тайный час! Так и эти дома. Унылые и ветхие, они стоят по сторонам, но
страсть, оживляющая их, видна каждому: эта страсть - людской поток,
брызжущий из дверей. Вместе с ним Маркэнд торопливо подвигался к мосту.
Как страстно рвутся домой все эти люди, как далеки их страсти от их
трудовой жизни! Маркэнду пришла в голову новая мысль: - Если б это не было
так, их тела и платье были бы иными, город стал бы красивее, Нассау-стрит
не напоминала бы серых сгорбленных людей. Но, дойдя до середины моста, он
оглянулся назад на Манхэттен. Башни его сверкали на солнце, которое от
тумана становилось все огромнее и огромнее, пока не истекло кровью,
заливая все небо. Гавань стала плеядой трепещущих шафранных и
сапфирово-синих отражений. Он увидел, как все это прекрасно... когда
смотришь издалека. Дома и толпы, вытекающие из них точно черная кровь, не
были видны отсюда. Виден только огромный сверкающий контур... когда
смотришь издалека.
Когда мост титаническим взмахом пронес Маркэнда сквозь сказочный мир
прекрасного и опустил в неказистой Бруклинской уличке, он нанял такси до
Колумбия-Хайтс и вскоре стоял в нерешительности перед серым деревянным
домом. Последний раз он видел Вестерлинга на обеде у Дейндри перед самой
своей помолвкой с Элен. Вестерлинг развивал свои своеобразные взгляды на
медицину с некорректной горячностью, чем вызвал корректный упрек со
стороны Джадсона Дейндри. И сердце Маркэнда решительно склонилось на
сторону длинного худого ученого, Выйдя вместе с ним из дому, он высказал
ему свое сочувствие, чем заслужил от доктора упреки, значительно менее
корректные, чем те, которые доктор слышал от мистера Дейндри.
Служанка сказала ему, что доктора Вестерлинга нет дома.
- Он, верно, скоро вернется. Уж к обеду-то он всегда дома.
- Можно мне подождать?
Она провела его в комнату, окна которой выходили на гавань. Солнце
зашло, редкие башни (среди них новый небоскреб Вулворт-Билдинг, самый
высокий из всех) клонились от массивного неба к кипящим водам гавани. ...
