Кнут Гамсун. Странник играет под сурдинку
страница №2
...за что на свете она не стала бы открыторевновать к той, кого боялась больше всех,- к Элисабет, своей опасной
подружке, которая была намного ее моложе.
Вот как обстояло дело.
Ну, а капитан? Шевельнулось ли что-то у него в груди, когда он увидел,
как заливается краской его жена? Может, и шевельнулось. Может, в голове его
промелькнул обрывок воспоминания, слабое удивление, радость. Но он ничем
себя не выдал; должно быть, гордыня и упрямство в нем непомерно возросли с
годами. Да, похоже, что так.
А уж потом произошли все те события, о которых я говорил.
III
Фру Фалькенберг долгое время вела игру со своим мужем. За равнодушие
она платила таким же равнодушием и утешалась случайными ухаживаниями
многочисленных гостей. Гости мало-помалу разъезжались; сегодня один, завтра
другой, но толстый капитан Братец и дама с шалью остались. Инженер Лассен
тоже остался. Вольному воля, думал, наверное, по этому поводу капитан
Фалькенберг. Оставайся, мой друг, сколько твоей душеньке угодно. Он и бровью
не повел, когда заметил, что фру Фалькенберг уже на "ты" с инженером и зовет
его теперь Гуго, все равно как он сам. Она могла окликнуть с лестницы:
"Гуго, Гуго!" - и капитан без промедления давал ей справку: "Гуго пошел
прогуляться".
А однажды я своими ушами слышал, как он с язвительной усмешкой сказал
жене, указывая на заросли сирени: "Наследный принц поджидает тебя в своем
королевстве!" Я видел, как фру Фалькенберг вздрогнула, смущенно улыбнулась,
чтобы скрыть замешательство, и пошла к инженеру.
Итак, она сумела наконец высечь из мужа первую искру. А ей хотелось
высечь еще несколько.
Вот что случилось в воскресенье.
Фру в этот день казалась непривычно суетливой, заговаривала со мной,
похвалила меня и Нильса за усердие и расторопность.
— Я сегодня посылала Ларса на почту, - сказала она,- он привез письмо,
которого я давно дожидаюсь. Ты не можешь оказать мне услугу и сходить к
Ларсу за этим письмом?
Я с радостью согласился.
- Ларс едва ли вернется до одиннадцати. Значит, тебе еще не скоро
выходить.
- Ладно.
- А когда вернешься, передай письмо Рагнхильд.
Первый раз за все мое теперешнее пребывание в Эвребе фру Фалькенберг со
мной заговорила. Это было так непривычно. После разговора я ушел к себе и
сидел один в своей комнате, испытывая необычный прилив бодрости. Заодно я
вот о чем подумал: что за глупая затея и дальше притворяться, будто я здесь
впервые, чего ради маяться с бородой в такую жарынь? Из-за седой бороды я
кажусь глубоким стариком. Тут я взял да и побрился.
Без малого в десять я отправился на вырубку. Ларса еще не было, я
посидел немного с Эммой, потом и Ларс пришел. Он отдал мне письмо, и я
пустился обратно. Время было к полуночи.
Рагнхильд я нигде не нашел, остальные горничные уже легли. Заглянул я в
заросли сирени, там за круглым каменным столом сидел капитан Фалькенберг с
Элисабет, они беседовали и не обратили на меня внимания. В комнате фру на
втором этаже горел свет. Тогда я вдруг сообразил, что сегодня вечером
выгляжу как шесть лет назад и такой же бритый, вынул письмо из кармана и
пошел к парадной двери, чтобы самолично вручить его фру.
Но на площадке второго этажа бесшумно возникает Рагнхильд и берет
письмо у меня из рук. Ее дыхание обдает меня жаром, вид у Рагнхильд очень
возбужденный, она кивком указывает мне на коридор, откуда слышатся голоса.
У меня создалось впечатление, что Рагнхильд снова подслушивает: либо по
доброй воле, либо по чьему-то поручению; как бы то ни было, меня это не
касалось. И когда Рагнхильд шепнула мне: "Не разговаривай, спускайся
потихоньку", - я так и сделал и сразу ушел к себе.
Я отворил окно. Теперь я слышал ту парочку, что сидела среди кустов
сирени за каменным столом, попивая винцо, и видел свет в комнате фру.
Прошло минут десять, свет погас.
А еще через минуту я услышал торопливые шаги - вверх по парадной
лестнице: я невольно выглянул в окно, чтобы узнать, не капитан ли это. Но
капитан оставался на прежнем месте.
Потом тот же человек спустился вниз по лестнице, а немного погодя и еще
кто-то. Теперь я уже не сводил глаз с господского дома. Первой из дверей
выскочила Рагнхильд, она неслась так, будто за ней кто гнался, и шмыгнула в
людскую; следом вышла фру Фалькенберг с письмом в руке; письмо белело в
сумерках; волосы у фру Фалькенберг были распущены. Ее сопровождал инженер.
Они вдвоем шли по тропинке к шоссе.
Рагнхильд влетела ко мне и, задыхаясь, упала на табурет, желание
поделиться новостями так и распирало ее.
- Ну и чудес я понагляделась сегодня вечером! Закрой окно! Фру с
инженером, - ну ни на грош осмотрительности, - еще самую малость, и она бы
ему поддалась... - Инженер обнимал фру даже когда Рагнхильд вошла с письмом.
- Ну и ну! Прямо в комнате, и лампу загасили.
- Ты рехнулась! - говорю я Рагнхильд.
Вот хитрая бестия, выяснилось, что она превосходно все слышала и того
лучше видела. Она так привыкла шпионить, что не могла удержаться даже, когда
речь шла о ее собственной хозяйке. Но вообще-то она была необыкновенная
девушка!
Поначалу я держался высокомерно и дал ей понять, что меня не интересуют
всякие сплетни.
- Неужели ты подслушивала? Фу, как не стыдно.
- А что мне оставалось делать? - отвечала Рагнхильд.
Ей не велено было являться с письмом, покуда фру не погасит свет, а как
погасит, так сразу и войти. Но окна из комнаты фру выходят в заросли сирени,
где сидели капитан с Элисабет. Значит, там Рагнхильд ожидать не могла.
Пришлось ей торчать в коридоре и время от времени заглядывать в замочную
скважину - не погас ли свет.
Это звучало вполне правдоподобно.
Вдруг Рагнхильд замотала головой и сказала с откровенным восхищением.
- Но каков молодчик, инженер-то! Едва-едва не обработал нашу фру! Еще
бы самую малость - и...
То есть как обработал! Я почувствовал укол ревности и, забыв про свое
высокомерие, подступил к Рагнхильд с расспросами:
- Что они делали, когда ты вошла? Как у них все было?
Самого начала Рагнхильд не видела. Фру сказала ей, что послала человека
за письмом на вырубку, и когда письмо принесут, Рагнхильд надо будет
дождаться, пока у фру погаснет свет и в ту же секунду передать письмо.
"Слушаюсь", - отвечала Рагнхильд. "Но не раньше, чем я погашу лампу,
понятно?" - еще раз повторила фру. И Рагнхильд принялась ждать. Ожидание
ужас как затянулось. Рагнхильд начала соображать, прикидывать, взвешивать, -
как хотите, а это все очень странно; она поднялась в коридор, чтобы узнать,
в чем дело. Слышно было, как фру безмятежно болтает у себя в комнате с
инженером; Рагнхильд навострила ушки. Потом она заглянула в замочную
скважину и увидела, что фру принялась распускать волосы, а инженер все
твердит, какая она прелестная.
- Ох уж этот инженер! Он ее поцеловал!
— Прямо в губы? Не может быть!
Рагнхильд заметила мое волнение и хотела меня успокоить.
- В губы? Нет, может, и не в самые губы! Ты знаешь, по-моему, у
инженера вовсе не красивый рот! А какой ты у нас теперь бритый - поглядеть
любо.
- Ну, а фру, фру что сказала? Она не отбивалась?
- Очень даже отбивалась. Еще бы. И кричала.
- Кричала?
- Да, она вскрикнула. Инженер тогда сказала "Тс-с-с!" Он всякий раз на
нее шикал, когда ей случалось заговорить во весь голос. А она ему отвечала:
"Не беда, если они нас услышат. Сами-то сидят в кустах и милуются". Это она
говорила про капитана и Элисабет. "Полюбуйся, вон они", - сказала фру и
подошла к окну. "Вижу, вижу, - ответил инженер, - только не стой у окна с
распущенными волосами". Он встал и оттащил ее от окна. Потом они еще долго
разговаривали. Когда инженер слишком понижал голос, фру его переспрашивала.
"Вот не закричала бы, как было бы хорошо",- сказал он ей. Тогда она
замолчала, сидела и улыбалась ему. Она до смерти в него влюблена!
- Думаешь?
- Не думаю, а знаю. Нашла в кого влюбиться. Он к ней прижался и
обхватил ее руками, вот так, видишь?
- И она все молчала?
- Да, все молчала. Но потом встала, снова подошла к окну и вернулась на
прежнее место, облизала губы вот так, и поцеловала его. Была охота целовать
такого! У него противный рот! Тогда он сказал: "Теперь мы совсем одни и
сразу услышим, если кто придет".- "А где Братец со своей дамой?" - спросила
она. "Гуляют, гуляют и ушли за тридевять земель,- ответил он.- Мы одни, не
заставляй меня дольше умолять тебя". Тут он ее схватил и как поднимет! Вот
это силач! "Нет, пусти меня!" - закричала она.
- А дальше что? - спросил я, задохнувшись от волнения,
- А дальше ты принес письмо, поэтому дальше я пропустила. Потом я
вернулась, но там в замке уже торчал ключ, шелка стала совсем крохотная. Я
только слышала, как фру спрашивает: "Что ты делаешь со мной? Нет, нет,
нельзя". Он наверняка обнимал ее в эту минуту. А уж потом она сказала:
"Подожди немножко, отпусти меня на секунду". Он ее отпустил. "Погаси лампу!"
- сказала она. И в комнате стало темно, понимаешь? И тут я уже совсем
перестала соображать, что мне делать,- продолжала Рагнхильд.- Я стояла как
потерянная, думала, не стукнуть ли мне как следует в дверь...
- Вот и стукнула бы. Непонятно, чего ты дожидалась.
— Тогда фру сразу бы поняла, что я вес время стою под дверью, -
отмечала Рагнхильд. - Я опрометью бросилась прочь от дверей и вниз по
лестнице. Потом я снова поднялась и топала громко-прегромко, чтобы фру сразу
услышала мои шаги. Дверь все еще была на запоре, но фру подошла и открыла
мне. Инженер по пятам ее преследовал, хватал за подол и был как безумный.
"Не уходи, не уходи!" - твердил он, даже не поглядев в мою сторону. Но когда
я вышла, фру пошла за мной. Господи Иисусе, а если б я не постучала! Пропала
бы тогда наша фру.
Долгая, беспокойная ночь.
Когда мы, то есть батраки, вернулись к обеду с поля, горничные шепотом
поведали нам, что сегодня между супругами состоялось объяснение. Рагнхильд
знала все точнее других. Вчера вечером капитан взял на заметку и распущенные
волосы, и погашенную лампу; распущенные волосы вызвали у него смех, он
заверил жену, что это выглядело очаровательно! Фру отмалчивалась, пока не
нашла удачный ответ. Она ему сказала: "Да, я порой распускаю волосы, ну так
что же? Ведь они не твои!"
Бедняжка, ну где ей было сладить с капитаном, когда дело дошло до
объяснений!
Тут и Элисабет тоже вмешалась. Ох, ох, эта куда острее на язык. Фру ей
сказала: "Ну да, мы сидели в комнате, зато вы сидели в кустах". А Элисабет
ехидно ответила: "Лампу-то мы, положим, не гасили!" - "Ну и что же, что мы
погасили лампу, - сказала тогда фру, - это пустяки, мы сразу после этого
ушли".
Я подумал: "Господи, ну что ей стоило сказать: мы потому и погасили
лампу, что ушли из комнаты".
Тем бы все и кончилось, но капитан позволил себе намек, что его жена
много старше, чем Элисабет. Он сказал: "Тебе следует всегда ходить с
распущенными волосами. Поверь слову, это тебя неслыханно молодит". Фру
ответила: "Мне, может, и надо сейчас казаться моложе". Но, увидев, что
Элисабет отвернулась я хихикает, фру очень рассердилась и предложила
Элисабет покинуть их дом. Элисабет подбоченилась и говорит: "Капитан, велите
подать мою коляску". А капитан ей: "Велю, велю и сам тебя отвезу".
Рагнхильд все это слышала своими ушами, потому что стояла поблизости.
Я подумал про себя: "Значит, они оба приревновали друг друга, она -
потому, что он сидел в кустах, он - потому, что она распустила волосы и
погасила лампу".
Когда мы вышли из кухни и собирались отдохнуть после обеда, капитан,
суетившийся возле коляски Элисабет, окликнул меня:
- Я очень жалею, что помешал тебе отдыхать, но не мог бы ты починить
дверь беседки?
- Хорошо, - ответил я.
Дверь была сломана несколько дней назад, ее высадил плечом инженер, но
почему капитану приспичило чинить дверь именно сейчас? Раз он уезжает вместе
с Элисабет, значит, лично ему беседка без надобности. Уж не хочет ли он
закрыть ее от остальных, покуда сам будет в отъезде? Если так, это весьма
любопытный знак.
Я взял инструмент и пошел к сирени.
Первый раз я увидел беседку изнутри. Она совсем еще новая. Шесть лет
назад никакой беседки тут не было. Она очень просторная, на стенах картины,
есть даже будильник,- незаведенный, правда,- мягкие стулья, стол, широкий
пружинный диван, обитый красным плюшем. Гардины опущены. Сперва я занялся
крышей, настелил новую черепицу взамен той, что разбил на днях бутылкой,
потом вынул замок из личины и стал искать неисправность; когда я ковырялся в
замке, вошел капитан. Он, должно быть, успел сегодня изрядно заложить за
галстук, а может, из него не выветрился вчерашний хмель.
- Это не взлом, - сказал он. - То ли дверь позабыли запереть, она
хлопала, хлопала, да и сломалась, то ли кто-нибудь из прежних гостей налетел
на нее в потемках. Высадить такую дверь - плевое дело.
Но досталось этой двери здорово, треснул замок и напрочь отлетели
планки, прибитые к дверному косяку.
- А ну, покажи. Вот здесь вставь новый шпенек и закрути пружину, только
и всего, - сказал капитан, разглядывая замок. Потом он сел на стул.
Фру Фалькенберг спустилась по каменным ступеням в сирени и крикнула.
- Капитана Фалькенберга здесь нет?
- Есть, - ответил я.
Она вошла. У нее был взволнованный вид.
- Мне надо бы поговорить с тобой,- сказала она.- Я тебя не задержу.
Капитан ответил, не вставая.
- Я слушаю. Будешь стоять или сядешь? Нет, нет, не уходи,- резко сказал
он мне.- Мне некогда ждать.
Я думаю, он сказал это только ради того, чтобы я при нем кончил дверь и
он мог бы забрать ключ с собой.
- Наверно, я была... наверно, я наговорила лишнего,- так начала фру.
Капитан промолчал.
Но вытерпеть это молчание, когда она, можно сказать, пришла с
единственной мыслью все уладить, фру не могла и потому кончила свою речь
так:
— А в общем, теперь уже все равно.
Она повернулась и хотела уйти.
- Но ты, кажется, желала поговорить со мной? - спросил капитан.
- Нет, пожалуй, не стоит. Я раздумала.
- Ну нет, так нет,- сказал капитан.
Он сказал это с улыбкой. Он был пьян и вдобавок чем-то раздосадован.
Но, пройдя мимо меня, фру уже в дверях остановилась.
- Лучше бы тебе сегодня никуда не ездить,- сказала она.- Хватит и без
того разговоров.
- А ты их не слушай,- ответил капитан.
- Дальше так нельзя,- продолжала фру.- Очень стыдно, что ты этого не
понимаешь.
— Ну, стыдно нам обоим поровну,- вызывающе сказал капитан и обвел
взглядом стены.
Я взял замок и вышел из беседки.
- Не смей уходить,- крикнул капитан.- Мне некогда ждать!
- Ах да, тебе некогда, тебе пора ехать,- сказала фру.- Но я советую
тебе хорошенько подумать. Я тоже за последнее время о многом подумала.
Только ты ничего не желаешь замечать.
- Ты о чем? - высокомерно спросил он.- Чего я не замечаю? Как ты
развлекаешься по вечерам с распущенными волосами и при погашенной лампе?
Очень даже замечаю.
- Мне надо к кузнецу, замок склепать,- сказал я и выскочил из беседки.
Не возвращался я дольше, чем следовало, но когда вернулся, фру все еще
была там. Разговор шел на высоких нотах. Фру говорила:
- Ты хоть понимаешь, что я сделала? Да будет тебе известно, что я не
постеснялась доказать тебе свою ревность. Вот что я сделала. Пусть далее к
горничной... а не к...
- А дальше что? - полюбопытствовал капитан.
- Нет, ты просто не желаешь меня понять. Дело твое. Но тогда уж пеняй
на себя.
Так она кончила. Слова ее отскакивали от него, как стрелы от щита. И
она ушла.
- Ну, склепал? - спросил он меня. Но я сразу понял, что мыслями он
блуждает где-то далеко и только делает вид, будто ему все нипочем. Потом он
нарочито зевнул и сказал:
- Да, мне ж еще ехать в такую даль. Но ведь Нильс все равно никого из
работников не отпустит!
Я вставил замок, обшил косяк новыми планками. На этом моя работа была
закончена. Капитан проверил. как держится дверь, сунул ключ к себе в карман,
поблагодарил меня и ушел.
Немного спустя он уехал вместе с Элисабет.
— Скоро вернусь! - крикнул он Братцу и инженеру Лассену и попрощался с
обоими.- Не скучайте тут без меня! - крикнул он уже издали.
IV
Настал вечер. Итак, что же произойдет теперь?
Произошло многое.
На исходе дня, когда мы, батраки, ужинали, а господа еще только
обедали, за господским столом царило шумное разгульное веселье. Рагнхильд то
и дело таскала в дом подносы с едой и вином, прислуживала господам. Один раз
она заглянула к нам и сказала, хихикая, что нынче вечером наша фру тоже на
взводе.
Минувшей ночью я не сомкнул глаз, и после обеда мне не удалось
отдохнуть; события последних дней сказались и на мне, отняли у меня покой.
Вот почему я после ужина сразу ушел в лес: хотел побыть хоть немного наедине
с собой. Я долго просидел в лесу.
Со своего места я хорошо видел всю усадьбу. Капитан в отъезде, прислуга
легла спать, на скотном дворе тишина и покой. Жирный капитан Братец и его
дама тоже куда-то улетучились сразу после обеда; капитан пылал как костер,
хотя сам был такой старый и толстый, да и дама под стать ему - тоже не
первой молодости.
Значит, фру Фалькенберг осталась наедине с инженером, вопрос только -
где.
Хорошо, пусть так.
Я, зевая, побрел домой, я продрог от вечерней свежести и прошел прямо к
себе. Немного спустя прибежала Рагнхильд и попросила меня не ложиться, чтобы
подсобить ей в случае надобности. Одной нынче жутко, господа вытворяют, что
захотят, перепились и бегают по комнатам в одном белье. А фру, неужто фру
тоже напилась? Да еще как! И фру тоже бегает в одном белье? Она-то нет, зато
капитан Братец бегает, а фру ему кричит: "Браво, браво!" Инженер тоже
бегает. Словно рехнулись всем скопом. Рагнхильд только что отнесла им еще
две бутылки, а они ведь и без того пьянехоньки.
- Пойдем послушаем,- предложила мне Рагнхильд,- Они все теперь
собрались в комнате у фру.
- Нет, я лучше лягу,- ответил я.- И тебе советую.
- А если они чего захотят и будут звонить?
- Пусть звонят на здоровье.
Тут Рагнхильд призналась, что ложиться ей не велел сам капитан - на
случай, если фру что-нибудь понадобится.
После этого признания я увидел всю историю в новом свете. Стало быть,
капитан чего-то боялся и оставил Рагнхильд караулить фру. Я снова оделся и
пошел вместе с ней в господский дом.
Мы постояли в коридоре второго этажа, прислушиваясь к веселым выкрикам
из комнаты фру. Но сама фру говорила ясным, четким голосом и пьяной не
казалась.
- Ну, она у нас молодцом,- сказала Рагнхильд.
Я был бы не прочь хоть одним глазком взглянуть на фру.
Мы с Рагнхильд сошли вниз, в кухню. Но мне не сиделось, я снял лампу со
стены и попросил Рагнхильд следовать за мной. Мы снова поднялись наверх.
- Вызови фру,- сказал я.
- Это еще зачем?
- У меня к ней дело.
Рагнхильд постучалась и вошла.
Лишь тогда, в самую последнюю секунду, я стал придумывать, о каком деле
буду с ней говорить. Можно, к примеру, просто заглянуть ей в лицо и сказать:
капитан велел вам кланяться. Нет, этого мало. А можно так: капитану пришлось
уехать, потому что Нильс не хотел отпускать никого из нас.
Секунды бывают очень долгими, а мысли мелькают с быстротой молнии. Мне
хватило времени, чтобы отвергнуть оба эти плана и до прихода фру придумать
третий. Впрочем, и последний мой план вряд ли в чем превосходил два
предыдущих.
Фру с удивлением спросила:
- Тебе чего?
Подошла Рагнхильд и тоже удивленно воззрилась на меня.
Я сдвинул козырек лампы, чтобы свет падал на лицо фру, и сказал:
- Прошу прощения, что беспокою в такой поздний час. Завтра рано утром я
собираюсь на почту, не желает ли фру передать со мной какие-либо письма?
- Письма? Нет.- Фру отрицательно покачала головой.
У нее был блуждающий взгляд, но пьяной она не казалась. Хотя, может
быть, она просто умеет держаться.
- Никаких писем у меня нет,- повторила она и хотела вернуться к себе.
- Прошу прощения,- повторил я.
- Тебя капитан посылает на почту?
- Нет, я сам.
И фру ушла. Уже в дверях она с возмущением сказала своим гостям.
- Очередной предлог.
И мы пошли вниз. Фру я все-таки повидал.
Ведь это же надо попасть в такое унизительное положение! А уж когда
Рагнхильд проговорилась, я отнюдь не воспрянул духом, нет, от ее слов я
совсем сник. Эта милая девушка просто-напросто обманула меня, капитан не
поручал ей бодрствовать всю ночь напролет. Рагнхильд доказывала мне, что я
неправильно ее понял, но тем отчетливей стало мое подозрение. Сегодня
вечером, как и всегда, Рагнхильд шпионила на свой страх и риск,
исключительно из любви к искусству.
Я ушел к себе. Посмотрим, к чему привела моя настырность. Очередной
предлог, так назвала это фру,- она, без сомнения, меня раскусила. И в
жестокой досаде я дал себе слово отныне и навсегда никем и ничем здесь не
интересоваться.
После этого я, как был, одетый бросился на постель.
Окно у меня было открыто, и вот немного спустя я услышал, что фру
Фалькенберг вышла из дому и что-то громко говорит; инженер тоже с ней вышел
и время от времени коротко ей отвечает. Фру без устали восторгалась, какая
чудная погода, какой теплый вечер, какая благодать на дворе, насколько здесь
лучше, чем в комнатах!
Но теперь ее голос звучал не так звонко.
Я подбежал к окну и увидел, что парочка стоит возле каменных ступеней у
спуска в заросли сирени.
Инженера, казалось, одолевает какая-то мысль, которой он раньше не
давал выхода.
- Выслушай меня наконец! - воскликнул он. Затем последовал краткий,
энергичный призыв, этот призыв не остался без ответа, не остался без
награды. Инженер говорил с фру, как говорят с тугоухим, ибо она так долго
была глуха к его мольбам; они стояли возле каменных ступеней, они позабыли
про все на свете. Гляди и внимай, это была их ночь, их слова, весна толкала
их в объятия друг к другу. Он весь пылал, при каждом ее движении он дымился,
он был готов схватить ее в любую минуту. Все взывало к действию, и желание
оборачивалось грубой хваткой. И сам он горел огнем!
- Я долго тебя упрашивал,- сказал он, задыхаясь от возбуждения.- Вчера
ты почти согласилась, сегодня ты снова глуха к моим мольбам. Неплохая
задумка: все вы - и Братец, и тетенька, и ты - будете предаваться невинным
развлечениям, а меня держать штатным лейтенантом при дамах. Ничего у вас не
выйдет, не надейтесь. Ты предо мной как сад запертый, источник запечатанный,
и ограда ветхая, и врата - да ты знаешь, что я сейчас с ними сделаю?
- Что ты сейчас с ними сделаешь? Ох, Гуго, ты слишком много нынче
выпил, ты ведь так молод. Мы оба слишком много выпили.
- А ты ведешь со мной недостойную игру, ты посылаешь гонца за письмом,
чтобы его незамедлительно тебе доставили, а в то же время у тебя хватает
коварства подавать мне надежду... обещать мне...
- Я больше так не буду.
- Не будешь? - подхватил он.- Ты что этим хочешь сказать? Я видел, как
ты подошла к мужчине. Ну, ко мне самому, другими словами - я помню твое
живое прикосновение, твои губы, твой язык, ты поцеловала меня, о да, ты
поцеловала меня! Молчи лучше, не повторяй, что ты больше не будешь так
делать, уже сделано, я до сих пор это чувствую, для меня это была
благостыня, и спасибо тебе за то, что ты так сделала. Ты до сих пор прячешь
на груди письмо, а ну покажи мне его.
- Как ты настойчив, Гуго. Но нет, час уже поздний, давай разойдемся
каждый своим путем.
- Ты мне покажешь письмо или нет?
— А зачем оно тебе? Нет.
Тут он рванулся, словно хотел броситься на нее, но одумался и процедил
сквозь зубы:
- Что? Не покажешь? Ох, какая же ты... чтобы не сказать дрянь, впрочем,
ты еще хуже...
- Гуго!
- Да, да, еще хуже.
- Тебе непременно хочется увидеть письмо? Гляди!
Она сунула руку за корсаж, достала письмо, развернула и помахала им в
воздухе. Пусть Гуго увидит, как она невинна.
- Вот, пожалуйста. Это письмо от моей матушки, видишь подпись? Письмо
от мамы. Вот!
Он вздрогнул, словно его ударили, и сказал только:
- От мамы? Значит, письмо не такое уж важное.
- Суди сам. Сказать, что не важное нельзя, но... Он прислонился к
забору и начал развивать свою мысль:
- От матери, значит. Письмо от твоей матери помешало нам. Ты знаешь,
что я думаю? Что ты обманщица. И все время водишь меня за нос. Теперь мне
это ясно.
Она хотела оправдаться.
- Нет, нет, письмо важное, мама собирается сюда, она приедет к нам
погостить, она очень скоро приедет. Я ждала этого письма.
- Сознайся, что ты меня обманывала,- настаивал он.- Ты велела доставить
письмо в нужную минуту. Как раз когда мы погасили лампу. Вот и весь сказ. Ты
хотела раззадорить меня. А горничной велела караулить.
- Гуго, будь же благоразумен. Ох как поздно, давай разойдемся.
- Нет, должно быть, я и в самом деле слишком много выпил, а теперь
недостаточно четко выражаю свои мысли.
Письмо крепко засело у него в голове. Он говорил только о нем.
- Иначе зачем тебе было делать тайну из письма от матери? Теперь мне
все ясно. Ты говоришь: давай разойдемся. Можете идти, фру, я вас не держу.
Доброй вам ночи, фру. Примите мои наилучшие сыновние пожелания.
Он церемонно поклонился и выпрямился с дерзкой усмешкой на губах.
- Сыновние пожелания? Да, я стара. - Фру взволновалась.- А ты так
молод, Гуго, это верно. Я поэтому и поцеловала тебя, что ты очень молод.
Правда, я бы не могла быть твоей матерью, но я действительно намного, очень
намного старше тебя. Впрочем, я еще не совсем старуха, ты мог бы в этом
убедиться, если бы... Но я старше, чем Элисабет и все остальные. Так что же
я хотела сказать? Что я еще не совсем старуха. Не знаю, не знаю, как
отразились на мне прожитые годы, но старухой они меня пока не сделали. Ведь
так? Ты согласен? Ах, что ты в этом понимаешь.
- Ладно, ладно,- сдался он.- Тогда где же логика? Молодая женщина
пропадает без толку, занята лишь одним - охраняет себя самое и хочет, чтобы
остальные занимались тем же. Бог свидетель, ты мне кое-что посулила. Но для
тебя такие посулы ничего не значат, ты морочишь меня, ты клонишь меня к
земле большими белыми крыльями.
- Большие белые крылья,- повторила она вполголоса.
- Да. А могла бы иметь большие красные крылья. Смотри, как ты
прелестна, а пользы от тебя никакой.
- Нет, я слишком много пила. Почему же от меня никакой пользы? - Тут
вдруг она схватила его за руку и увлекла вниз по ступенькам. Я еще слышал,
как она говорит:
- А о чем я, собственно, тревожусь? Неужели он всерьез вообразил, что
Элисабет лучше меня?
Они свернули на тропу, ведущую к беседке. Здесь только она опомнилась.
- Куда мы идем? - спросила она.- Ха-ха, мы оба сошли с ума. Ты, должно
быть, так и подумал. Но нет, я не сошла с ума, правильнее сказать, я изредка
схожу с ума. Дверь на замке, пойдем отсюда. Что за гнусность запирать двери,
когда нам надо войти?
И он, исполнившись горьких подозрений, ответил:
- Ты снова лжешь. Ты отлично знала, что дверь заперта.
- Почему ты так дурно обо мне думаешь? Однако с чего он взял, будто
беседка принадлежит только ему и он может держать дверь на запоре? Ну
хорошо, я знала, что дверь заперта, потому я и привела тебя сюда. Я просто
не решаюсь. Нет, Гуго, я не хочу, поверь мне. Ты с ума сошел! Давай
вернемся.
Она снова взяла его за руку и хотела увести прочь - короткая перепалка,
он не желает уходить. Вот он обнял ее обеими руками и принялся целовать -
много раз подряд. Она все больше и больше поддавалась, между поцелуями у нее
вылетали отрывистые слова:
- Я никогда не целовалась с посторонним мужчиной, никогда! Бог видит,
поверь мне... я никогда не целовалась.
- Ну да, ну да,- нетерпеливо поддакивал он, и шаг за шагом увлекал ее к
беседке.
Возле самой беседки он на мгновение ослабил хватку, тяжело навалился
плечом на дверь и высадил ее - вот уже второй раз. Потом он снова бросился к
ней. Никто из них не проронил ни слова.
Даже в дверях она еще пробовала сопротивляться, цеплялась рукой за
дверной косяк, не желая его отпускать:
- Нет, я никогда ему не изменяла, я не хочу, нет, я никогда, никогда...
Он притянул ее к себе, он целовал ее минуту, две, жадно, непрерывно,
она все больше откидывалась, рука скользнула по косяку и разжалась...
Белый туман поплыл перед моими глазами. Теперь они там. Теперь он с ней
совладал. Он возьмет ее, он сделает с ней все, что захочет.
Гнетущая усталость и покой нисходят на меня, я так несчастен и одинок.
Уже поздно, в моем сердце настал вечер.
И вдруг среди белого тумана я вижу проворную фигурку. Рагнхильд
вынырнула из кустов. Вот она бежиг по двору, прикусив кончик языка.
Инженер вошел ко мне, поздоровался и попросил навесить дверь беседки.
- Неужто опять соскочила?
- Да, ночью.
Время было раннее, половина пятого, не больше, мы даже в поле еще не
выезжали. Глазки у инженера были маленькие, но в них сверкали огоньки;
должно быть, он так и не сомкнул их прошедшей ночью. Объяснять, почему дверь
сломана, он не стал.
Не ради него, а ради капитана Фалькенберга я тотчас отправился в
беседку и заново навесил дверь. Вряд ли надо было так спешить, капитану
предстоял неблизкий путь в оба конца, хотя вообще-то прошли уже почти сутки.
Инженер следовал за мной. Сам не понимаю, как это вышло, но он произвел
на меня хорошее впечатление: правда, именно он, и никто иной, высадил эту
дверь минувшей ночью, но зато у него хватило духу взять вину на себя, именно
он, и никто иной, попросил меня ее навесить. Боюсь, что это потешило мое
тщеславие - мне лестно показалось, что он как бы доверяет моей порядочности.
Вот в чем суть. И вот почему он произвел на меня хорошее впечатление.
- Я смотритель по лесосплаву,- сказал он мне.- Ты еще долго намерен
здесь пробыть?
- Нет, недолго. До конца полевых работ.
- Если хочешь, я могу взять тебя к себе.
Это был непривычный для меня род занятий, кроме того, если мне хоть
где-нибудь и дышалось привольно, то не среди сплавщиков и пролетариев, а
среди землепашцев и лесорубов. Но я все равно поблагодарил инженера за такое
предложение.
- Ты молодец, что починил дверь. Видишь ли, мне ружье понадобилось, я
искал всюду, пострелять захотелось. А потом я вдруг подумал, что капитан
скорей всего держит свои ружья здесь.
Я не ответил. Я предпочел бы, чтобы он воздержался от объяснений.
- Вот я и попросил тебя, покуда ты не выехал в поле.
Я исправил замок, врезал его, потом я принялся обтачивать планки - они
снова разлетелись в щепы. И вот когда я обтачивал планки, мы услышали, что
вернулся капитан Фалькенберг, и увидели сквозь просветы в кустах, что он
распрягает лошадей и разводит их по стойлам.
Инженера словно ужалило, он растерянно достал часы, открыл, но глаза у
него стали такие пустые и круглые, что, уж конечно, ничего не видели. Вдруг
он воскликнул:
— Ах ты господи... Я совсем забыл...
С этими словами он скрылся в глубине сада. "Стало быть, духу-то и не
хватило",- подумал я. И тут же появился капитан. Он был бледный,
невыспавшийся, запыленный, но совершенно трезвый. Еще издали он спросил?
— Ты как туда попал?
Я молча поклонился.
- Опять дверь высадили?
- Вот ведь какое дело вышло... я вспомнил, что вчера мне гвоздей
недостало. А сегодня я их вбил. Можете запереть, господин капитан.
Ох, какой же я болван! Не мог придумать ничего лучше, и теперь он сразу
обо всем догадается.
Несколько секунд капитан разглядывал дверь прищуренными глазами, должно
быть, у него возникли какие-то подозрения, потом он сунул ключ в замочную
скважину, запер дверь и ушел. А что ему еще оставалось делать?
V
Гости все разъехались, и толстый капитан Братец, и дама с шалью, и
инженер Лассен. А капитан Фалькенберг наконец-то едет на учения. Я думаю, он
сослался на крайне уважительные причины, когда просил об отсрочке, иначе ему
давно уже следовало прибыть к месту сборов.
Мы, батраки, за последние дни здорово приналегли на полевые работы,
загоняли и себя и лошадей, но этого хотел Нильс, и у него были серьезные
резоны: он рассчитывал высвободить время для других дел.
Так однажды он поручил мне расчистить землю и хорошенько прибрать
вокруг надворных построек. На это ушло не только все сбереженное время, но и
много лишнего, зато усадьба приняла совсем другой вид. Нильсу только этого и
надо было: он хотел подбодрить капитана перед отъездом. А уж потом я по
собственному почину где укреплю отставшую доску в заборе, где заново навешу
похилившуюся дверь хлева. Под конец я даже начал заменять трухлявые стропила
на сеновале.
- Ты куда от нас подашься? - спросил меня однажды капитан.
- Не знаю. Бродяжить пойду.
- Тебе и здесь дело найдется, работы у нас непочатый край.
- Собираетесь красить дом, господин капитан?
- И это тоже. Хотя, нет, пока не собираюсь. Выкрасить все постройки
недешево станет. Я о другом подумал. Ты в лесном деле смыслишь? Деревья
метить умеешь?
Выходит, он делает вид, будто не запомнил меня с прошлого раза, когда я
работал у него в лесу. Еще вопрос, осталось ли там, что размечать.
Я сказал:
- Да, смыслю. А где в этом году надо размечать?
- Повсюду. Где только можно. Уж что-нибудь да найдется.
- Слушаюсь.
Итак, я заменил стропила, а когда покончил с этой работой, снял
флагшток, закрепил на нем блок и веревку. Эвребе с каждым днем становилось
все краше. Нильс даже сказал, что у него на душе полегчало. Я уговорил его
сходить к капитану, замолвить словечко насчет покраски, но капитан только
поглядел на него с озабоченным видом и сказал:
- Хорошо-то оно хорошо, да на одной покраске далеко не уедешь. Вот ужe
осенью посмотрим, каков будет урожай; мы много в этом году засеяли.
Но когда я соскреб с флагштока старую краску и водрузил его на прежнее
место с новой веревкой и блоком, даже капитан почувствовал какую-то
неловкость и по телеграфу заказал краски. Горячку пороть не стоило, он мог
преспокойно ограничиться письмом.
Ровно через два дня краски прибыли, но мы покамест отложили их в
сторону. За это время снова накопилось много полевой работы.
Теперь мы, к счастью, получили в свое распоряжение выездную пару
капитана, а когда подошел срок сажать картофель, Нильс крикнул на подмогу
всех горничных. Капитан одобрил и то и это, после чего уехал на свои учения.
Мы остались одни.
Перед отъездом капитана между супругами состоялось еще одно решающее
объяснение.
Все дворовые и сами поняли, что дело неладно, a подробности сообщили
нам Рагнхильд и скотница. Зеленели поля, луга расцветали с каждым днем,
весна радовала нас теплыми, обильными дождями, но в капитанской усадьбе не
было мира. Фру ходила то с заплаканным лицом, то с заносчивым и неприступным
видом, словно не желала отныне замечать простых смертных. К ней приехала
матушка, безобидная, тихая дама с белым мышиным личиком и в очках, но она
недолго прогостила, каких-нибудь несколько дней, и уехала домой, к себе в
Кристианссанн. Объяснила она свой поспешный отъезд тем, что не переносит
здешнего воздуха.
И было решающее объяснение! Последняя, ожесточенная стычка, которая
длилась не менее часа. Рагнхильд нам все подробно доложила. Ни капитан, ни
его жена не повышали голоса, они говорили слова неторопливые и продуманные,
накопившаяся в обоих горечь родила согласие, они решили разойтись.
- Да что ты говоришь! - хором воскликнули все сидевшие на кухне, и
всплеснули руками.
Рагнхильд сразу заважничала и продолжала рассказывать на разные голоса:
"При тебе высадили дверь беседки второй раз?" - спрашивает ее капитан.
А она и отвечает: "При мне".- "А дальше что было?" - спрашивает он. - "Все!"
- отвечает фру. Тут капитан улыбнулся и говорит: "До чего ж ясный и
недвусмысленный ответ, его понимаешь буквально с полуслова". Фру промолчала.
"Чем покорил тебя этот шалопай, если не считать, что он помог мне однажды
выбраться из затруднительного положения?" - спрашивает капитан. Фру на него
поглядела и отвечает: "Он тебе помог?" - "Да,- говорит капитан,- он за меня
поручился".- "Я этого не знала",- говорит фру. Тут капитан у нее спрашивает:
"Он и в самом деле тебе про это не рассказывал?" Фру замотала головой.
"Впрочем, какая разница,- говорит он,- знай ты об этом раньше, все равно
ничего не изменилось бы".- "Ты прав, не изменилось бы,- сперва ответила фру.
А потом: - Нет, изменилось бы".- "Ты в него влюблена?" - спросил он. Она
ответила вопросом на вопрос: "А ты в Элисабет?" - "Да",- ответил капитан, а
сам улыбается. "Ладно же",- протянула фру, когда получила такой ответ. И оба
долго молчали. Первым заговорил капитан. "Ты правильно мне советовала
хорошенько подумать. Я так и сделал. Я совсем не такой уж пропащий, ты
можешь не поверить, но все эти кутежи никогда не доставляли мне радости. И,
однако, я кутил. Но теперь баста!" - "Что ж, для тебя это очень хорошо",-
говорит она, "Твоя правда,- ответил он,- но было бы лучше, если и ты за меня
порадовалась бы",- "Нет уж, пусть теперь Элисабет за тебя
радуется",--ответила фру. "Ах да, Элисабет! - только и сказал он и покачал
головой. Потом они опять надолго замолчали.- Что ты теперь собираешься
делать?" - спросил наконец капитан. "Обо мне, пожалуйста, не заботься,-
сказала фру протяжно,- если ты захочешь, я могу стать сестрой милосердия,
если ты захочешь, я могу остричься и стать учительницей".- "Если я захочу,-
повторил он,- при чем тут я, решай сама".- "Сперва я должна услышать, чего
хочешь ты",- сказала она. "Я хочу остаться здесь,- сказал он,- а ты по
доброй воле предпочла изгнание".- "Ты прав",- сказала она и кивнула.
- Ох! - в один голос воскликнули мы.- Господи, может, еще все уладится!
- сказал Нильс и поглядел на нас - что мы думаем.
Два дня после отъезда капитана фру с утра до вечера играла на рояле. На
третий день Нильс отвез ее на станцию. Она собралась к своей матушке в
Кристианссанн. Теперь мы остались совсем одни. Фру не взяла с собой ничего
из своих вещей. То ли она хотела показать, что все это чужое, то ли когда-то
все и впрямь принадлежало капитану, а она не желала ничего чужого. Ах, как
это было печально...
Перед отъездом Рагнхильд получила от фру наказ никуда не отлучаться.
Вообще же бразды правления перешли к стряпухе, и ключи теперь хранились у
ней. Так, пожалуй, было удобнее для всех.
В субботу капитан взял увольнительную и наведался домой. "Впервые за
несколько лет",- пояснил Нильс. Он держался молодцом, хотя жена от него
уехала, и был трезвый как стеклышко; мне он дал четкие и ясные указания
относительно разметки леса, он сам ходил со мной и показывал: рубить все
подряд, даже молодняк, тысячу дюжин. "Меня не будет три недели",- сказал
капитан. Уехал он в воскресенье под вечер. Теперь он держался уверенней и
больше был похож на себя, чем раньше.
После того как сев был наконец закончен, а картофель посажен, Нильс и
мальчик могли и вдвоем управиться с повседневной работой. Я взялся за
разметку.
Жилось мне в ту пору неплохо.
Стояла теплая, дождливая погода, и в лесу мне казалось сыровато, но я
исправно туда ходил, не смущаясь этим обстоятельством. Потом дожди сменились
жарой, я возвращался домой светлыми вечерами, и мне в охотку было то
починить водосточный желоб, то поправить скособоченные оконца, под конец я
даже извлек пожарную лестницу и принялся соскребать старую отставшую краску
на северной стене риги. Славно будет, если я за лето смогу заново покрасить
ригу, краски-то уж давно дожидаются.
Иное неудобство мешало мне теперь и в лесу и дома: ведь одно дело
работать при хозяевах, другое - без них. Оправдывалось мое давнее
наблюдение, что рабочему человеку приятно иметь над собой старшего, если
только он сам не ходит в старших. Взять хотя бы наших девушек, они делают
все, что им заблагорассудится, и на них нет управы,- Рагнхильд и скотница
весело болтают за обедом, иногда повздорят, а стряпуха не всегда умеет их
разнять. Просто сил нет это терпеть. В довершение всех бед кто-то из наших
побывал на выселках у моего дружка Ларса Фалькенберга, нашептал ему про меня
и заронил подозрение в его сердце.
Однажды вечером Ларс пришел к нам, отвел меня в сторону и потребовал,
чтобы я у них больше не показывался. Он был и смешон и страшен сразу.
Я и без того бывал у них редко: когда относил белье, в общей сложности
раз пять-шесть, его я обычно дома не заставал, и мы с Эммой толковали о
всякой всячине. Но когда я последний раз принес белье, неожиданно заявился
Ларс и с ходу начал браниться, почему это Эмма сидит передо мной в нижней
юбке. "Потому что жарко",- ответила Эмма. "А волосы ты распустила тоже от
жары?" И Ларс начал кричать на нее. Я сказал: "До свидания". Он не ответил.
С тех пор я на выселки даже не заглядывал. С чего это он пришел сегодня
- ума не приложу. Не иначе, Рагнхильд туда наведалась и наплела про меня что
было и чего не было.
Запретив мне самым форменным образом переступать порог их дома, Ларс
кивнул и воззрился на меня. Должно быть, он ждал, что от такого удара я умру
на месте.
- Дошло до меня, что Эмма тоже к вам приходила. Больше она сюда носу не
покажет, могу поручиться.
- Да, приходила, за бельем.
- Ты все норовишь свалить на белье. И сам ты чуть не каждый день
шляешься к нам со своим распроклятым бельем. Сегодня несешь рубашку, завтра
- подштанники. Пусть тебе Рагнхильд стирает, коли так,
- Пусть.
- Ишь какой выискался! Шныряешь по чужим домам и заводишь шашни, если
женщина одна дома. Спасибочки.
Подходит Нильс. Он, должно быть, смекнул, в чем дело, и как добрый друг
спешит на выручку. Он слышит последние слова Ларса и заверяет его, что за
все время моей службы ничего дурного за мной не замечал.
Но Ларс внезапно надувается спесью, как индюк, и сверху вниз смотрит на
Нильса. Между нами, он давно уже имеет зуб против Нильса. Правда, Ларс
неплохо себя показал, когда зажил своим домом на лесной вырубке, но как
старший батрак он не идет с Нильсом ни в какое сравнение. И ужасно этим
оскорбляется.
- Ты чего там плетешь? - спрашивает он.
- Я говорю чистую правду,- отвечает Нильс.
- Ишь ты, правду он говорит,- насмехается Ларс.- Плевать я хотел на
тебя и на твою правду.
Тут мы с Нильсом ушли, а Ларс еще долго кричал что-то нам вслед. И уж
разумеется, проходя мимо сирени, мы увидели там Рагнхильд, которая нюхала
цветочки.
Этим вечером я решил уйти из Эвребе, как только покончу с разметкой.
Капитан, верный своему обещанию, наведался через три недели, увидел, что я
соскреб краску со стены риги, похвалил меня. "Того и гляди, тебе придется
красить все это заново",- порадовал он меня. Я показал, где у меня
размечено, и доложил, что работы в лесу почти не осталось. "Размечай,
размечай",- велел он. И с этим уехал, пообещав снова наведаться через три
недели.
Но я не собирался торчать в Эвребе так долго. Я разметил еще несколько
дюжин и сделал у себя на бумаге необходимые выкладки. Теперь как хотят. Но
жить в лесу и в поле покамест нельзя, цветы, правда, есть, но ягод нет; есть
щебет и пенье птиц, вьющих гнезда, есть бабочки, мухи и комары, но нет
морошки и нет дягиля.
Я в городе,
Я пришел к смотрителю лесосплава, к инженеру Лассену, и он выполнил
свое обещание, взял меня к себе, хотя сплав уже в полном разгаре. Для начала
я должен пройти вдоль реки и пометить на карте все места, где образовались
наиболее крупные заторы. Неплохой парень, этот инженер, только больно уж
молод, он дает мне излишне подробные наставления, считая, что я в его деле
ничего не смыслю. От этого он смахивает на мальчика, не по годам развитого.
И этот человек помог однажды капитану Фалькенбергу в трудную минуту!
Должно быть, капитан теперь и сам не рад, мечтает поскорее расплатиться и
ради этого готов свести свой лес, подумалось мне. Я от всего сердца пожелал
капитану удачи, я начал горько сожалеть, что не поработал на разметке еще
несколько дней, тогда бы он вернее смог избавиться от долга. А вдруг ему
совсем немножко не хватит, ну самую малость.
Инженер Лассен, без сомнения, был человек состоятельный. Жил он в
отеле, занимал там двухкомнатный номер, и хотя лично мне не довелось
заходить дальше его конторы, но и там была очень дорогая обстановка, полно
книг, журналов, письменный прибор из серебра, позолоченный альтиметр и
прочее в том же роде; тут же висело его летнее пальто на шелковой подкладке;
для этого городка он был, без сомнения, и богат и знатен, недаром же я видел
в витрине у местного фотографа его портрет во весь рост.
Кроме того, я видел, что он прогуливается после обеда в обществе
здешних молодых дам. Как главный руководитель сплавных работ он предпочитал
прогуливаться до длинного (в двести тридцать локтей) моста, перекинутого
через водопад. Здесь он останавливался и глядел то в одну, то в другую
сторону. Именно у быков этого моста и ниже, где река сужалась, получались
самые большие заторы. Из-за этих заторов он держал в городе целую бригаду
рабочих. Когда он стоял на мосту, наблюдая за работой сплавщиков, он
напоминал адмирала корабля, молодого, энергичного адмирала, чьи приказы
беспрекословно исполняются. Дамы, сопровождавшие его, покорно стояли на
мосту, хотя здесь всегда дуло с реки. Чтобы перекричать шум водопада, они
при разговоре сближали головы.
Но именно в ту минуту, когда инженер, заняв свой командный пост,
вертелся и крутился то так, то эдак, он становился вдруг маленьким и
нескладным, его узкая спортивная куртка плотно обтягивала спину, отчего зад
выглядел непропорционально грузным.
В первый вечер, уже после того как я обо всем с ним договорился и
наутро должен был уйти вверх по реке, я встретил его в обществе двух дам.
Завидев меня, он остановился сам, остановил своих спутниц и вторично дал мне
те же самые указания.
- Это хорошо, что я тебя встретил. Но смотри, встань завтра пораньше и
захвати с собой багор, будешь проталкивать бревна, где сумеешь. Если затор
слишком велик, пометь у себя на карте. Карту ты не забыл, я надеюсь? И все
иди, иди до тех пор, покуда не встретишь человека, идущего навстречу, с
верховьев. Только помни, красным надо помечать, а не синим. Смотри же, не
подведи меня. Я взял этого человека к себе на работу,- пояснил он дамам,- я
решительно не могу сам за всем уследить.
На редкость деловой господин, он еще извлек из кармана записную книжку
и что-то там пометил. Ведь он был так молод и вдобавок хотел порисоваться
перед дамами.
Вышел я спозаранку, и часам к четырем, когда развиднелось, успел
отмахать изрядный кусок вверх по реке. С собой я взял обед и сплавной багор,
который ничем не отличается от лодочного.
Здесь не курчавился подлесок, как в имении у капитана Фалькенберга,
каменистая, голая почва на много миль была покрыта лишь вереском и опавшей
хвоей. Да, здесь повырубили все, без пощады, лесопильни пожирали слишком
много; остались только самые хилые деревца, молодой поросли почти не было, и
потому вся местность казалась унылой и безрадостной.
К полудню я успел своими силами разобрать несколько заторов поменьше и
нанести на карту один большой, перекусил и запил свой обед водой из реки.
После недолгого отдыха я пошел дальше, и шел так до самого вечера. Под вечер
я набрел на большой затор, где уже возился какой-то человек - тот, с кем мне
и надлежало встретиться. Я не сразу к нему подошел, я сперва пригляделся
издали; этот человек действовал с большой осторожностью, он явно опасался за
свою жизнь и не меньше того опасался промочить ноги. Его поведение меня
забавляло. Там, где возникала хотя бы маленькая угроза уплыть на
освобожденном бревне, он заблаговременно спасался бегством. Потом я подошел
ближе и вгляделся пристальней - это был мой старый приятель Гринхусен.
Мой старый товарищ, напарник по Скрейе, тот самый, с которым я шесть
лет назад копал колодец.
Теперь он здесь.
Мы поздоровались, присели на кучу бревен и потолковали о том, о сем, мы
наперебой спрашивали и отвечали. А тем временем стало уже слишком поздно,
чтобы продолжать работу, мы поднялись и прошли немного вверх по реке - до
того места, где Гринхусен соорудил для себя бревенчатую хижину. Мы заползли
в нее, развели огонь, сварили кофе, подзакусили. Потом мы выбрались на волю
и, развалясь среди вереска, раскурили свои трубки.
Гринхусен постарел, он совсем сдал за эти годы, так же как и я, и не
желал теперь даже вспоминать о нашем развеселом молодом житье, когда мы с
ним отплясывали ночи напролет. И его-то называли некогда рыжим волком. Да,
укатали сивку крутые горки. Он даже улыбаться отвык. Будь у меня при себе
выпивка, он, может, и повеселел бы, но выпивки не было.
В молодые годы Гринхусен был своенравный и упрямый, теперь он стал
уступчивый и тупой. Что ему ни скажи, он неизменно отвечает: "Вполне может
быть!" или: "Твоя правда!" Но отвечал он так не потому, что разделял мое
мнение, а потому, что жизнь его пообломала. Словом, встреча оказалась не из
приятных, всех нас с годами обламывает жизнь!
Дни, конечное дело, идут себе помаленьку, сегодня как вчера, да только
сам он уже не тот, рассказывал Гринхусен, за последнее время он заработал
ревматизм, и грудь чего-то побаливает - сердце не в порядке. Но, покуда
инженер Лассен дает ему работу, жить еще можно, реку он знает теперь как
свои пять пальцев, а ночует, когда тепло, в этой хижине. И с одеждой хлопот
нет - штаны да куртка, что зимой, что летом. Прошлый год к нему привалила
большая удача, продолжал Гринхусен, он нашел бесхозную овцу. Где нашел, уж
не в лесу ли? Да нет, прямо здесь,- и Гринхусен ткнул пальцем куда-то вверх
по реке. После этой находки у него всю зиму к обеду бывала по воскресеньям
свежая убоин...
