Кнут Гамсун. Странник играет под сурдинку
страница №3
...а. Еще у него есть родня в Америке, женатые дети, и устроилисьони там как дай бог всякому, только ему от этого проку нет. На первых порах
они высылали кой-какую малость, потом перестали, почитай уже два года он не
получал от них ни строчки. Вот каково им с женой приходится на старости лет.
Гринхусен погрузился в раздумье.
Из лесу и с реки доносится неумолчный шум, будто овеществленное Ничто,
разбившись на мириады частиц, протекает мимо нас. Здесь нет ни птиц, ни
зверья, но, приподняв камень, я замечаю под ним какую-то живность. "Как ты
думаешь, чем живет вся эта мелочь?" - спрашиваю я. "Какая такая мелочь? -
интересуется Гринхусен.- Ах, эти-то! Это же просто муравьи". "Нет,- объясняю
я,- это такие жуки. Если его положить на кусок дерна, а сверху придавить
камнем, он все равно будет жить".
Гринхусен отвечает:
- Вполне может быть!
Но видно, что он пропустил мои слова мимо ушей.
И тогда я продолжаю развивать свою мысль уже для себя: но сунь под тот
же камень муравья, и немного спустя там не останется ни одного жука.
Лес шумит, и река шумит по-прежнему. Это одна вечность приходит в
согласие с другой вечностью. А бури и громы означают, что вечности вступили
в войну.
- Да, так оно и есть,- нарушает молчание Гринхусен,- четырнадцатого
августа как раз исполнится два года с последнего письма от Олеа, в нем еще
была отличная фотография. Олеа живет в Дакоте, так, кажется, шикарная
фотография, а загнать я ее так и не сумел. Бог даст все еще уладится,-
сказал Гринхусен и зевнул.- Да, так чего я хотел спросить-то, сколько он
тебе положил в день?
- Не знаю.
Гринхусен недоверчиво на меня смотрит, думает, что я скрытничаю.
- Мне-то оно и ни к чему,- говорит он.- Я просто так спросил.
Чтобы сделать ему приятное, я начинаю гадать:
- Кроны две-три, пожалуй, дадут.
- Тебе-то дадут,- с завистью говорит он.- А мне, опытному сплавщику, ни
разу больше двух не давали.
Тут же у него возникает опасение, как бы я не доложил кому следует, что
он недоволен. Гринхусен принимается нахваливать инженера Лассена, и уж
такой-то он хороший, зря человека не обидит! Ни в жисть! А мне он все равно
как отец родной, если хочешь знать.
Это Лассен-то ему отец! Смешно было слушать, как старый, беззубый рот
Гринхусена произносит такие слова. При желании я наверняка мог бы кой-что
выведать об инженере, но я не стал расспрашивать.
- А инженер не приказывал мне прийти в город? - спрашивает Гринхусен.
- Нет.
- Он иногда меня вызывает, думаешь, за делом? Какое там, просто хочет
поболтать со мной. Золотой человек!
Вечереет. Гринхусен снова зевает но весь рот, заползает к себе и
ложится спать.
С утра разбираем затор.
- Пошли дальше вверх по реке,- зовет меня Гринхусен. Я иду. Примерно
через час ходьбы перед нами открываются строения и пашни горного хутора. По
странной ассоциации мыслей я вспоминаю гринхусеновскую овцу.
— Ты не здесь ли нашел свою овцу? - спрашиваю.
Гринхусен глядит на меня.
- Здесь? Нет. Далеко. Отсюда не видать. На самой границе, где Труватн.
А разве Труватн не в соседней округе?
То-то и оно, что в соседней. Стало быть, далеко, И вдруг Гринхусен
решает идти один. Он замедляет шаг, говорит мне спасибо за компанию.
- Хочешь, я провожу тебя до самых ворот? - предлагаю я.
Оказывается, Гринхусен и не думает туда заходить. И вообще он на этом
хуторе сроду не бывал. Мне осталось только одно - вернуться в город.
Так я и сделал, я вернулся в город тем же путем, что и пришел.
VI
Такая работа меня не устраивала, я ее и за работу не считал. Ходи себе
вдоль по бережку, туда и обратно, да расчищай по пути небольшие заторы.
После каждого похода я возвращался в город, где снял себе комнату. Водил
знакомство все это время я только с одним человеком, с носильщиком, он же
рассыльный из того отеля, где жил инженер Лассен, это был дюжий парень с
детскими глазами и огромными кулачищами, он мог растопырить пальцы на
одиннадцать дюймов.. Он рассказывал, что еще ребенком упал и зашиб голову,
почему и не сумел ничего достичь в жизни, а годен лишь на то, чтобы таскать
тяжести. С ним я порой и отводил душу, а больше ни с кем в целом городе.
Ох уж этот маленький городок!
Когда вода стоит высоко, весь город наполнен ее неумолчным шумом и как
бы разделен на две части. Люди живут в деревянных домиках, одни к югу,
другие к северу от этого шума и кое-как перебиваются изо дня в день. Среди
множества детей, что бегают через мост в лавочку за покупками, совсем не
встретишь оборванных, вряд ли кто-нибудь из них не ест досыта, и все они
премиленькие. А симпатичней всех долговязые, голенастые девчонки, они тощие
и веселые, они всецело заняты друг другом и своими девчачьими заботами.
Иногда они останавливаются посреди моста, смотрят вниз на застрявшие бревна
и подбадривают сплавщиков криком: "Эге-гей!" Потом они прыскают и
подталкивают друг друга.
Но птиц здесь нет.
Как ни, удивительно, птиц здесь нет. Погожими вечерами на закате
зеркально сверкает у запруды водная гладь, глубокая и недвижная. Над ней
вьются комары и бабочки, в ней отражаются прибрежные деревья, но на этих
деревьях не видно птиц. Может, в этом повинен шум водопада, который
заглушает все остальные звуки; птицам неприятно, что они не слышат
собственных песен. Так и получилось, что из крылатых обитателей здешних мест
остались лишь комары да мухи. Одному только богу известно, почему даже
сороки и вороны не жалуют наш город.
В каждом небольшом городке каждодневно происходит какое-нибудь событие,
которое помогает людям встречаться, в большом городе этой цели служит
променад. На побережье в городах Вестланна - почтовый пароход. Жить в
Вестланне и не явиться на пристань к прибытию парохода - это поистине выше
сил человеческих. Но здесь, в этом маленьком городке, откуда до моря добрых
три мили, а вокруг только горы да холмы, у нас есть река. Поднялся ли за
ночь уровень воды или, напротив, упал? Проплывут ли сегодня через город
бревна из заторов? Сил нет, до чего интересно. Правда, здесь проходит еще
ветка железной дороги, но что с нее возьмешь, ветка тут и кончается, дальше
ей попросту не пробиться, и вагоны застревают, как пробка в горлышке
бутылки. А сами вагончики-то каковы! Внешне они довольно симпатичные, но
люди стыдятся в них ездить, до того они старомодные и дряхлые, в них даже
сидеть нельзя, не сняв шляпы.
Да, еще у нас есть базар и церковь, школы, почта. И еще - лесопильня и
деревообделочная фабрика выше по реке. А всяких лавочек и лавчонок просто на
удивление много.
Вот какие мы богатые! Я здесь человек чужой - как чужой везде и всюду,-
но даже я мог бы перечиcлить великое множество всякой всячины, которая у нас
есть, не считая реки. Был ли этот город когда-нибудь больше, чем сейчас?
Нет, никогда, вот уже два с половиной столетия он существует как маленький
город. Зато когда-то здесь среди мелюзги жил большой человек, он, этот
местный царек, разъезжал с лакеем на запятках - а теперь мы все равны. Из
чего, разумеется, не следует, что мы равны смотрителю лесосплава,
двадцатидвухлетнему инженеру Лассену, который может один занимать
двухкомнатный номер.
Делать мне нечего, вот почему я предаюсь размышлениям такого рода:
Здесь есть один громадный дом, ему лет двести или около того - строил
его великий Уле Ульсен Туре. Размеры дома даже трудно вообразить себе, он
двухэтажный, а по фасаду вытянулся на целый квартал; сейчас в нем размещены
казенные магазины. Когда он строился, в здешних лесах встречались еще
деревья-великаны, такие, что не обхватить, стволы великанов насквозь
пропитались рудным железом, и топор их не брал. А в самом доме залы и
темницы как в настоящем замке здесь властвовал великий Туре - князь во
князьях.
Настали другие времена, дома стали не просто большие, не просто защита
от дождя и холода, они должны были радовать глаз. На той стороне реки стоит
древнее здание с на редкость стройной ампирной верандой, с колоннами и
фронтоном. Архитектура его отнюдь не безупречна, но все же оно красиво и
высится, как белый храм на фоне зеленых холмов. И еще один дом привлек мое
внимание. Это у самой базарной площади. Двустворчатая парадная дверь
украшена старинными ручками и причудливой формы зеркалами в стиле рококо, но
оправа у них покрыта каннелюрами а-ля Луи Сез. Над дверью медальон с
арабскими цифрами 1795 - вот когда здесь начались перемены. В ту пору в этом
маленьком городке жили люди, которые без помощи пара и телеграфа умели
шагать в ногу со временем.
А потом начали строить дома для защиты от дождя и холода и ни для чего
другого. Эти были и невелики и некрасивы. Речь шла лишь о том, чтобы на
швейцарский манер обеспечить кровом жену и детей, и больше ни о чем. У этого
никчемного альпийского народца, который за всю свою историю никогда ничего
не значил и никогда ничего не совершил, мы научились поплевывать на внешний
вид своего жилища, коль скоро им не пренебрегают бродяжки-туристы. Кому
нужна храмовая красота и благолепие белого дома среди зеленых холмов? Кому
нужен большой-пребольшой дом, сохранившийся с времен Уле Ульсена Туре, когда
из него можно бы с легкостью наделать двадцать жилых домов?
Мы опускались ниже и ниже, мы падали глубже и глубже. Зато сапожники
ликуют, и не потому, что все мы теперь равно велики, а потому, что все мы
равно ничтожны. Пусть так.
По длинному мосту хорошо гулять, у него дощатый настил, ровный, как
паркетный пол, и даже молодые дамы ходят по нему без затруднений. Мост ничем
не заслонен, это превосходный наблюдательный пункт для нас, зевак.
Снизу, с затора, доносятся крики, когда сплавщики пытаются высвободить
очередное бревно, застрявшее среди подводных камней. А с верховьев
подплывают новые бревна, громоздятся на прежние, и затор растет, растет,
растет, порой в одном узком месте застревает до двухсот дюжин. Ecли дело
пойдет на лад, сплавщики в свой срок разберут затор. Но уж если дело не
заладится, бревна могут увлечь бедолагу-сплавщика в водоворот, и там он
найдет свою смерть.
Десять человек с баграми разбирают затор, все не раз побывали в воде и
вымокли - кто больше, кто меньше. Десятник указывает, какое бревно надо
высвободить в первую очередь, но порой мы со своего наблюдательного пункта
можем заметить, что среди сплавщиков нет единодушия. Слышать при таком шуме
мы, разумеется, ничего не слышим, но зато видим, что рабочие предпочли бы
начать совсем с другого бревна, что самый опытный сплавщик недоволен. Мне,
знающему их язык, чудится, будто я слышу, как он упрямо и раздумчиво
твердит: "Надо еще посмотреть, не можем ли мы сперва высвободить вот это!"
Двадцать глаз устремляются на новое бревно, двадцать глаз прослеживают его
путь в хаотическом нагромождении других бревен, и, если согласие достигнуто,
десять багров вонзаются в него. В такую минуту утыканное баграми бревно
напоминает арфу с туго натянутыми струнами, из десяти глоток вырывается
дружное "эй!". Все разом наваливаются, и бревно едва заметно сдвигается с
места. Новый взмах, новый крик, и бревно продвигается еще на пядь. Словно
десять муравьев пыхтят вокруг одной ветки. И вот уже водопад подхватывает
освобожденную добычу.
Но попадаются бревна, которые и с места-то не сдвинешь, а высвобождать,
как на грех, надо их, и только их. Тогда сплавщики обступают бревно со всех
сторон и, едва различат его среди хаоса, вонзают в него свои багры. Одни
тянут, другие толкают. Если бревно сухое, его нарочно смачивают, чтобы лучше
скользило. Теперь багры не высятся в строгом порядке, подобно струнам арфы,
теперь они скрестились, как нити паутины.
Порой с реки целый день доносятся вопли десяти глоток, затихающие
только на время обеда, порой вопли не прекращаются много дней подряд. Затем
новый звук достигает наших ушей, мы слышим удары топора: какое-нибудь подлое
бревно легло так, что его не вытащить никакими силами, а весь затор держится
из-за него. Тогда его надо подрубить. Долго работать топором не приходится -
непомерная тяжесть, навалившаяся на бревно, ломает его, как спичку, и весь
гигантский хаос приходит в движение. В такие минуты сплавщики прекращают
работу и только следят: если подалась как раз та часть затора, где они
стоят, им надо проявить кошачью ловкость, чтобы перепрыгнуть куда
побезопаснее. Каждый день, каждый миг их работы полон страшного напряжения,
свою жизнь и смерть они держат в собственных руках.
Но этот город умер при жизни.
Печальное зрелище являет собой мертвый город, он тщится доказать, что
он еще жив. Таков Брюгге, великий город старины, таковы многие города
Голландии, Южной Германии, Северной Франции, Востока. Когда стоишь на
главной площади такого города, говоришь самому себе: вглядись, раньше это
был живой город, до сих пор еще я встречаю людей на его улицах.
И вот что удивительно. Наш город притаился в укромной низине, со всех
сторон его обступили горы, но есть здесь и местные красавицы среди женщин, и
местные честолюбцы среди мужчин - все, как в других городах. Вот только
жизнь здесь ведут презабавную - узловатые пальцы, мышиные глаза, уши,
заложенные вечным шумом водопада. Жук шныряет по вереску, там и сям на пути
у него встает желтая соломинка, но для жука это стволы могучих деревьев. Два
местных торговца идут по мосту, торговцы явно держат путь к почтамту. Они
надумали купить на двоих целый марочный блок, чтобы получить скидку.
Ох уж эти городские торговцы!
Каждый день они исправно развешивают в витринах готовое платье и
раскладывают прочий товар, но покупателей я не видел у них почти ни разу.
Сперва я все ждал, что какой-нибудь крестьянин рано или поздно спустится с
гор и за каким-нибудь делом наведается в город. Я не ошибся, сегодня я видел
крестьянина, и какое же это было непривычное и занятное зрелище!
Костюм на нем был из народной сказки: куртка с серебряными пуговицами и
серые штаны с леями из черной кожи. Он сидел на крохотной подводе. Подводу
тянула крохотная лошадка, а за его спиной, на подводе, стояла крохотная
бурая коровенка, должно быть, ее привезли к мяснику. Все три живых существа
- человек, лошадь и корова были такие махонькие и такие древние, словно это
гномы выбрались погулять среди людей; я не удивился бы, если бы они внезапно
исчезли прямо у меня на глазах. И вдруг корова протяжно замычала на своей
игрушечной подводе. Даже ее мычание показалось мне каким-то потусторонним
звуком.
Часа два спустя я увидел своего крестьянина уже без лошади и без
коровы. Он бродил по лавкам, делая покупки. Я побывал вместе с ним у шорника
и стекольщика Вогта, который попутно торговал еще и кожаным товаром. Этот
многогранный негоциант хотел обслужить меня в первую очередь, но я сказал,
что мне надо хорошенько посмотреть седла, потом кое-что из стекла, потом
кожи и что мне не к спеху. Тогда Вогт занялся гномом.
Они, оказывается, старые знакомцы,
- Ну как, снова в наших краях?
- Да, уж, стало быть, так.
И дальше весь перечень тем: погода, ветер, дороги, жена и дети, не хуже
чем всегда, виды на урожай, река за неделю понизилась на четверть; цены на
мясо; тяжелые времена. Они начинают вертеть кожу, ощупывать ее и обнюхивать,
перегибать и обсуждать. Когда после всего этого отрезается нужный кусок,
гному приходит в голову, что кусок тянет до чертиков много, надо взять
круглый вес, а гирьки помельче не считать! Спорят еще битый час, как того
требует обычай. Когда в конце концов приходит время платить, на сцену
является не менее сказочный кошель из кожи, кончики пальцев выуживают
скиллинг за скиллингом, бережно и обстоятельно, оба заинтересованных лица по
нескольку раз пересчитывают сумму, после чего гном боязливым движением
закрывает кошель: больше там ничего нет.
- У тебя ведь не одна мелочь, есть и бумажками кое-что. Я вроде бы
видел бумажные деньги.
- Бумажные? Ни-ни. Это неразменные.
Новый спор, продолжительная беседа, обе стороны мало-помалу поддаются,
сходятся на середине - и сделка заключена.
- С ума сойти, до чего дорогая кожа,- говорит покупатель.
А продавец отвечает:
- Да что ты, я отдал тебе кожу почти задаром. Смотри не забудь меня,
когда другой раз приедешь в город.
Уже под вечер я вижу, как гном возвращается домой после общения с
людьми. Корова осталась у мясника. Теперь на подводе лежат пакеты и свертки,
сам он трусит позади, и кожаные леи на каждом шагу складываются в
треугольник. То ли по скудоумию, то ли, напротив, по обилию мыслей,
обуревающих человека после выпивки, только полосу купленной кожи гном
обмотал, словно браслет, вокруг руки.
Итак, в город притекли некоторые денежные суммы, в городе побывал
крестьянин, он продал корову, после чего израсходовал полученные скиллинги.
Это было замечено всеми без исключения: три городских поверенных это
заметили, три городские газеты тоже это заметили - в обращении находится
больше денег, чем вчера. Город живет непроизводительными оборотами.
Каждую неделю местные газеты объявляют о продаже домов, каждую неделю
муниципалитет публикует список домов, назначенных к торгам. Как же так? А
вот так.
Множество усадеб меняет хозяев. Каменистая долина большой реки не может
прокормить город, приютившийся на ее бесплодном ложе. Случайная корова не
спасает положения. Вот почему дома, швейцарские домики, ненадежные
пристанища переходят в другие руки. Если жителю любого из городков Вестланна
в кои-то веки понадобится продать дом, там это считается незаурядным
событием, местные жители собираются на мосту и шушукаются, сблизив головы.
Здесь же, в нaшем маленьком городе, лишенном всякой надежды, никто и ухом не
поведет, когда та или иная усадьба выпадает из ослабевших рук. Сегодня мой
черед, завтра настанет твой! А людям и горюшка мало.
Инженер Лассен зашел ко мне в комнату.
- Надень-ка шапку и ступай на станцию, надо принести чемодан,- говорит
он.
- Нет,- отвечаю я.- Не пойду.
- Не пойдешь?
- Не пойду. На это есть носильщик. Я охотно уступлю ему чаевые.
Этого хватило с лихвой, ведь инженер был очень молод. Он смотрел на
меня и молчал. Но, будучи человеком настырным, от своего не отступился,
только переменил тон.
- Мне хотелось бы, чтобы это сделал именно ты,- сказал он,- не убудет
тебя, если ты принесешь чемодан.
- Вот это другой разговор. Коли так, схожу.
Я надел шапку и готов идти; он вышел первым, я за ним. Минут через
десять прибыл поезд. Весь он состоял из трех вагонов-коробочек, несколько
пассажиров вышли из переднего вагона, а из последнего вышла дама. Инженер
поспешил к ней и помог ей спуститься.
Я не очень внимательно следил за происходящим. На даме была вуаль и
перчатки, она передала инженеру желтое летнее пальто. Она казалась смущенной
и тихим голосом произнесла несколько слов; но, заметив, что инженер держится
уверенно и развязно и даже просит ее поднять вуаль, она тоже расхрабрилась и
вуаль подняла.
- Ну как, теперь узнаешь? - спросила она у него.
Тут и я насторожился, я узнал голос фру Фалькенберг, я обернулся и
взглянул ей в лицо.
Ах, как тяжко стариться, как тяжко быть отставным человеком. Едва
поняв, кто передо мной, я мог думать только об одном - о себе,
состарившемся, о том, как бы мне стоять попрямее, как бы поклониться
учтивее. За последнее время я обзавелся блузой и брюками из коричневого
плиса, обычным на юге костюмом для рабочего, и костюм этот был всем хорош,
но, как на грех, я именно сегодня не надел его. До чего ж это меня
раздосадовало, до чего огорчило. Покуда эти двое разговаривали, я пытался
понять, зачем инженеру понадобилось тащить на станцию именно меня. Может
быть, он просто пожалел какой-нибудь там скиллинг на чаевые носильщику? Или
захотел похвастаться, что вот, мол, у него есть собственный слуга? Или
сделать ей приятное, чтобы ее с первой минуты окружали знакомые лица? Если
последнее, то он ошибся в своих расчетах: когда фру увидела меня, она даже
вздрогнула, неприятно пораженная этой встречей в таком месте, где она
надеялась укрыться от чужих глаз. Я слышал, как инженер ее спросил: "Видишь,
кто это? Вот он-то и понесет твой чемодан. Давай сюда квитанцию". Но я не
поклонился. Я отвел глаза.
Потом я в тайниках жалкой душонки своей одерживал верх над инженером, я
думал: ох, как она должна сердиться на него за подобную бестактность. Он
навязывает ей общество человека, которому она давала работу, когда у нее был
свой дом; но этот человек сумел доказать ей всю возвышенность своей натуры,
он отвернулся, он не узнал ее! Хотел бы я понять, почему дамы так льнут к
этому субъекту, который носит на отлете свой толстый зад.
Толпа на перроне поредела, поездная прислуга перегоняет коробочки на
другой путь и начинает составлять из них новый поезд. Теперь вокруг нас нет
ни души. А инженер и фру все стоят и разговаривают. Зачем она приехала?
Откуда мне знать! Быть может, молодой вертопрах стосковался по ней и снова
пожелал ее. А может, она приехала по своей воле, хочет объяснить ему свое
положение и посоветоваться с ним. Чего доброго, это кончится помолвкой, а
там и свадьбой. Господин Гуго Лассен - это, без сомнения, рыцарь, а она -
его возлюбленная перед всем миром. Счастье и розы да пребудут с ней во все
дни!
- Нет, это исключено! - с улыбкой восклицает инженер.- Раз ты не хочешь
быть моей тетушкой, будь моей кузиной.
- Тс-с,- перебивает она.- Отошли этого человека.
Инженер подходит ко мне с квитанцией в руках и, надувшись от спеси,
будто перед ним целая бригада сплавщиков, отдает приказание:
- Доставь чемодан в отель!
- Слушаюсь,- отвечаю я и приподнимаю шапку.
Я нес чемодан и размышлял:
Значит, он предложил ей назваться его тетушкой, его престарелой
тетушкой! Он и здесь мог бы проявить больше такта. Будь я на его месте, я бы
так и сделал. Я сказал бы всему свету: взгляните, это светлый ангел посетил
короля Гуго, взгляните, как она молода и прекрасна, как тяжел взгляд ее
серых глаз, да, у нее глубокий взгляд, ее волосы светятся, как морская
гладь, и я люблю ее. Вслушайтесь, как она говорит, у нее прекрасный и нежный
рот, порой он беспомощно улыбается. Нынче я король Гуго, а она - моя
возлюбленная!
Чемодан был не тяжелей любой другой ноши, но окован вызолоченными
железными полосами. Этими полосами я разодрал свою блузу. Тут я благословил
судьбу, уберегшую мой новый плисовый костюм.
VII
Прошло несколько дней. Мне наскучили мои бесплодные занятия, надоело
весь день слоняться без толку, вместо того чтобы делать что-нибудь полезное;
я обратился к десятнику и попросил взять меня в сплавную бригаду. Он мне
отказал.
Эти господа из пролетариев любят задирать нос, на сельских рабочих они
смотрят свысока и не желают терпеть их подле себя. Они переходят с одной
реки на другую, ведуг привольную жизнь, жалованье получают на руки сразу и
могут пропивать немалую долю недельного заработка. Да и девушки охотнее их
привечают.
Так же обстоит дело и с дорожными рабочими, и с путейцами, и с
фабричными: для них даже ремесленник - существо низшей расы, а про батраков
и говорить нечего.
Конечно, я знал, что буду принят в бригаду, когда захочу,- стоит только
обратиться к господину смотрителю. Но, во-первых, мне не хотелось без
крайней необходимости одолжаться у этого человека, а во-вторых, я понимал,
что в таком случае добрые сплавщики устроят мне мартышкино житье - покуда я
ценой непомерных усилий не сумею снискать их расположения. А на это,
пожалуй, уйдет больше времени, чем дело тогo стоит.
И наконец, сам инженер дал мне на днях поручение, которое мне хотелось
выполнить как можно лучше.
Инженер говорил со мной толково и любезно:
- Началась продолжительная засуха, река убывает, заторы растут. Я прошу
тебя убедить того человека, который работает в верховьях, и того, который
внизу, все это время трудиться с предельным напряжением сил. Нет нужды
объяснять, что и от тебя я ожидаю того же.
- Скоро, пожалуй, начнутся дожди,- сказал я, чтобы хоть что-нибудь
сказать.
- Но я должен быть готов к тому, что дождя вообще больше не будет,-
ответил он с непомерной серьезностью молодости.- Запомни каждое мое слово. Я
не могу разорваться и уследить за всем, особенно теперь, когда у меня гости.
Тут я мысленно согласился принимать его так же всерьез, как он сам себя
принимает, и пообещал выполнить все в наилучшем виде.
Значит, для меня еще не приспело время кончать бродячую жизнь, и потому
я взял багор и коробок с провизией и вышел сперва вверх, потом - вниз по
реке. Чтобы не даром есть свой хлеб, я наловчился в одиночку разбирать
большие заторы, сам себе пел, словно я это не я, а целая бригада сплавщиков,
да и работал теперь за пятерых. Я передал Гринхусену наказ инженера, чем
поверг его в безмерный ужас.
Но тут начались дожди.
Теперь бревна лихо проскакивали быстрины и водопады, они напоминали
гигантских светлокожих змей, которые задирают к небу то голову, то хвост.
Для инженера настали красные денечки.
Но лично мне неприютно жилось в этом городе и в этом доме. Стены моей
каморки пропускали любой звук, так что и там я не находил покоя. Вдобавок,
меня совсем затюкали молодые сплавщики, живущие по соседству. Все это время
я прилежно бродил по берегу, хотя делать там теперь было нечего или почти
нечего; я украдкой покидал дом, садился где-нибудь под навесом скалы и
бередил себе сердце мыслями о том, какой я старый и всеми покинутый; по
вечерам я писал письма, множество писем всем своим знакомым, чтобы хоть
как-то отвести душу, но я никогда не отправлял их. Словом, это были
безрадостные дни. Потешить себя я мог только одним: исходить город вдоль и
поперек, наблюдая мелочи городской жизни, а потом хорошенько поразмыслить
над каждой мелочью в отдельности.
А как инженер? Продолжались ли для него красные денечки? У меня
возникли некоторые сомнения.
Почему он, к примеру, не ходит теперь утром и вечером погулять со своей
кузиной? Раньше ему случалось остановить на мосту какую-нибудь молодую даму
и справиться, как она поживает. Уже целых полмесяца он этого не делал.
Несколько раз я встречал его с фру Фалькенберг, она была такая молодая,
такая нарядная и счастливая, она держалась слегка вызывающе, смеялась очень
громко. Она еще не привыкла к своему новому положению, думал я, хотя уже
завтра или послезавтра все может стать иначе. Увидев ее немного спустя, я
даже рассердился, таким легкомысленным показалось мне ее платье, ее манеры,
не осталось и следа от прежнего обаяния и прежней милоты. Куда исчезла
нежность во взгляде? Одна развязность, более ничего. В бешенстве я твердил
себе: отныне ее глаза, как два фонаря у входа в кабаре.
Но потом они, должно быть, наскучили друг другу, и теперь инженер
частенько прогуливался в одиночестве, а фру Фалькенберг сидела у окошка и
глядела на улицу. Не по этой ли причине снова объявился капитан Братец?
Вероятно, он был призван нести радость и веселье не только себе, но и еще
кой-кому. И этот сверх меры взысканный природой весельчак сделал все, что
мог, целую ночь городок содрогался от громового хохота, но потом отпуск у
него кончился, и он отбыл
на учения. Инженер и фру Фалькенберг снова остались вдвоем.
Однажды в лавке я узнал, что инженер Лассен слегка не поладил со своей
кузиной. Об этом рассказал купцу заезжий торговец. Но состоятельный инженер
пользовался в нашем городке таким безграничным уважением, что купец поначалу
вообще не хотел верить и задавал сплетнику вопрос за вопросом.
- А вы не находите, что они просто шутили? А вы сами это слышали? А
когда это было? И торговец не посмел настаивать.
- Я живу через стену с инженером. Стало быть, я при всем желании не мог
не слышать, о чем они говорили этой ночью. Они именно повздорили, у меня нет
никаких сомнений, вы же видите, я не утверждаю, что они крупно повздорили, о
нет, совсем слегка. Просто она сказала, что он совсем не такой, как раньше,
что он изменился, а он ответил, что не может здесь, в городе, вести себя
так, как ему заблагорассудится. Тогда она попросила его рассчитать одного
работника, который ей крайне несимпатичен, должно быть, кого-то из
сплавщиков. Он согласился.
- Господи, нашли о чем говорить,- сказал купец.
Боюсь только, что торговец слышал куда больше, чем рассказал, по
крайней мере, у него был такой вид.
Но разве я сам не заметил, что инженер изменился? Помню, каким громким
и довольным голосом разговаривал он тогда на станции, а теперь, если он даже
изредка выходил с ней прогуляться, он всю дорогу упорно не раскрывал рта; я
ведь прекрасно видел, как они стоят и смотрят в разные стороны. Господи боже
мой, ведь любовь это такое летучее вещество!
Поначалу все шло прекрасно. Она говорила такие слова: как здесь славно,
какая большая река и водопад, какой чудесный шум, какой маленький город,
улицы, люди и здесь есть ты! А он на это отвечал: Да, здесь есть ты! Ах, как
они были обходительны друг с другом. Но мало-помалу они пресытились
счастьем, они перестарались, они превратили любовь в товар, который
продается на метры, вот какие они были неблагоразумные. Ему с каждым днем
становилось яснее, что дело принимает скверный оборот; городок маленький,
кузина его здесь чужая, не может же он повсюду сопровождать ее, надо и
разлучаться время от времени, надо - изредка, конечно, ну какие могут быть
разговоры, только изредка - обедать порознь. Торговцы, должно быть, тоже бог
весть что думают про кузена с кузиной. Не надо забывать, какой это маленький
город! А она - господи, неужели она не способна понять! Но ведь город не
стал за это время меньше? Нет, друже, именно ты, а не город изменился за это
время.
Хотя дожди зарядили надолго, и сплав проходил без всяких хлопот,
инженер начал предпринимать непродолжительные прогулки вверx и вниз по реке.
Можно было подумать, что ему просто хочется вырваться из дому, и лицо у него
в эту пору было довольно мрачное.
Однажды он поcлал меня к Гринхусену, чтоб я вызвал его в город. Неужели
это его хотят рассчитать? Но ведь Гринхусен ни разу не попадался на глаза
фру с тех самых пор, как она приехала. Чем он ей не угодил, непонятно.
Я велел Гринхусену явиться в город, что он и сделал. Инженер тут же
собрался и ушел с Гринхусеном куда-то вверх по реке.
Позднее, днем Гринхусен пришел ко мне и явно хотел поделиться
новостями, но я ни о чем его не спрашивал. Вечером сплавщики поставили
Гринхусену угощение, и он начал свой рассказ: "Что это за сестру завел себе
господин смотритель? Не собирается ли она уезжать?" Никто не мог ему
ответить, да и с чего бы ей уезжать? "С такими сестрами один соблазн и
морока,- разглагольствовал Гринхусен.- Уж хочешь связаться с женщиной,
возьми такую, на которой решил жениться. Я ему прямо так все и выложил!"
"Прямо так и выложил?" - спросил кто-то.
"А то нет! Да я с ним разговариваю все равно как с кем из вашего
брата,- сказал Гринхусен, лучась от самодовольства.- Думаете, зачем он меня
вызвал? Сроду не угадаете! Ему захотелось поговорить со мной. Поговорить,
только для этого. Он раньше меня сколько раз вызывал, и теперь тоже взял да
и вызвал". "А о чем он с тобой говорил?" - спросили у Гринхусена. Гринхусен
напустил на себя неслыханную важность, "Я вовсе не дурак, я с кем хочешь
могу поговорить. И язык у меня подвешен, как дай бог каждому. У тебя,
Гринхусен, есть соображение, сказал господин инженер, вот тебе за это две
кроны. Так слово в слово и сказал. А ежели вы мне не верите, можете
взглянуть. Вот они, две кроны-то". "А говорили вы о чем?" - в один голос
спросили несколько человек. "Наверное, Гринхусену нельзя про это
рассказывать",- вмешался я.
Я уже понял, что инженер, должно быть, впал в отчаяние, когда посылал
меня за Гринхусеном. Он так мало пожил на этом свете, что при любом
затруднении ему требовался человек, которому можно поплакаться. Вот он ходил
сколько дней с поникшей головой и сердце у него разрывалось от жалости к
самому себе, и он захотел, чтобы весь мир узнал, как жестоко покарал его
господь, лишив возможности предаваться обычным удовольствиям. Этот спортсмен
с оттопыренным задом был всего лишь злой пародией на молодость, плаксивым
спартанцем. Интересно бы узнать, как его воспитывали.
Будь он постарше, я бы первый подыскал для него множество оправданий,
теперь я, вероятно, ненавижу его за то, что он молод. Не знаю, может, я не
прав. Но мне он кажется пародией.
После моих слов Гринхусен поглядел на меня, и все остальные поглядели
на меня.
"Пожалуй, мне и впрямь нельзя про это рассказывать",- с важным видом
сказал Гринхусен.
Но сплавщики запротестовали: "Это почему еще нельзя? От нас никто
ничего не узнает".- "Точно,- сказал другой.- Вот как бы он сам первый не
побежал докладывать и наушничать".
Тогда Гринхусен расхрабрился и сказал:
"Сколько захочу, столько расскажу, можешь не беспокоиться. Сколько
захочу, и тебя не спрошусь. Да. А чего мне, раз я говорю чистую правду. И
ежели ты хочешь знать, господин инженер для тебя тоже припас новость первый
сорт. Дай только срок, он тебя разуважит. Так что не волнуйся. А уж коли я
что рассказываю, это все правда до последнего слова. Заруби это себе на
носу. Да. И ежели б ты знал, что знаю я, так она, к твоему сведению, надоела
господину смотрителю хуже горькой редьки, он из-за нее не может в город
выйти. Вот какая у него сестрица".- "Да ладно тебе",- зашумели сплавщики,
чтоб его успокоить. "Вы думаете, почему он меня вызвал? А кого он за мной
послал, вот сидит, можете полюбоваться. Этого типа на днях тоже вызовут, мне
господин смотритель намекнул. Больше я ни слова не скажу. А насчет того, чго
я собираюсь рассказывать, так господин смотритель встретил меня все равно
что отец родной, надо быть каменным, чтоб этого не понять. "Мне сегодня так
грустно и тоскливо,- сказал он,- не знаешь ли ты, Гринхусен, чем пособить
моему горю". А я ответил: "Я-то не знаю, но вы сами, господин инженер,
знаете лучше меня". Вот слово в слово, что я ему ответил. "Нет, Гринхусен,
ничего я не знаю, а все эти проклятые бабы".- "Да, господин инженер,- говорю
я, - бывают такие бабы, от которых человеку житья нет".- "Опять ты,
Гринхусен, попал в самую точку". Это он говорит. А я ему: "Разве господин
инженер не может получить от них, что надо, а потом поддать кому надо под
зад коленкой".- "Ох, Гринхусен, опять твоя правда",- говорит он. Тут
господин инженер чуть приободрился. В жизни не видел, чтоб человек с
нескольких слов так приободрился. Прямо сердце у меня на него радовалось.
Голову даю на отсечение, что все до последнего слова чистейшая правда. Я,
стало быть, сидел вот тут, где вы сидите, а господин инженер - там, где этот
тип.
И Гринхусен пошел разливаться соловьем.
На другое утро, еще до света, инженер Лассен остановил меня на улице.
Было всего половина четвертого.
Я снарядился в обычную проходку вверх по реке, нес багор и коробок для
провизии. Гринхусен без просыпу пил где-то в городе, я хотел обойти и его
участок, до самых гор, и потому захватил провизии вдвое против обычного.
Инженер, судя по всему, возвращался из гостей, он смеялся и громким
голосом разговаривал со своими спутниками. Все трое были заметно навеселе.
- Я вас догоню! - сказал он своим спутникам. Затем он обратился ко мне
и спросил:
— Ты куда это собрался?
Я ответил.
- Впервые слышу,- сказал он.- Да и не нужно, Гринхусен один управится.
И сам я за этим пригляжу. А вообще-то говоря, как ты смеешь затевать такие
дела, даже не поставив меня в известность?
По совести говоря, он был прав, и я охотно попросил у него извинения.
Знаючи, как он любит изображать начальство и командовать, я мог быть
поумнее.
Но мое извинение только подлило масла в огонь, он счел себя обиженным,
он распетушился и сказал:
- Чтоб я больше этого не видел. Мои работники должны делать то, что я
им велю. Я взял тебя на работу потому, что решил тебе помочь, хотя ты мне
был не нужен, а сейчас ты мне и подавно не нужен.
Я стоял и молча смотрел на него.
- Зайдешь сегодня днем ко мне в контору и получишь расчет.- Так кончил
он и повернулся, желяя уйти.
Значит, это меня решили рассчитать?! Теперь я понял намеки Гринхусена.
Должно быть, фру Фалькенберг не могла больше терпеть, чтобы я торчал у нее
перед глазами и напоминал ей о доме, вот она и заставила инженера прогнать
меня. Но разве я не проявил по отношению к ней столько такта тогда на
станции, разве я не отвернулся, чтобы не узнать ее? Разве я хоть раз
поздоровался с ней, когда встречал ее в городе? Разве моя деликатность не
заслуживала награды?
И вот молодой инженер с чрезмерной запальчивостью отказал мне от места
прямо посреди улицы. Мне кажется, я хорошо его понимал: уже много дней он
все откладывал и откладывал это объяснение, целую ночь он набирался
храбрости и, наконец, спихнул его с плеч. Может быть, я несправедлив по
отношению к нему? Может быть. И я пытался направить по иному руслу ход своих
мыслей, я снова вспомнил, что он молод, а я стар и что мной наверняка движет
просто зависть. Вот почему я не ответил колкостью, как собирался, а сказал
только:
- Хорошо, тогда я выложу провизию из коробка.
Но инженер хотел до конца использовать благоприятную возможность и
припомнил мне историю с чемоданом:
- А вообще хорошенькая манера отвечать "нет", когда я что-то
приказываю,- сказал он.- Я к этому не привык. И чтобы это впредь не
повторялось, будет лучше, если ты уедешь.
- Ладно,- говорю я.
Я вижу белую фигуру в окне гостиницы, верно, это фру Фалькенберг
наблюдает за нами. Поэтому я и ограничиваюсь одним словом.
Но инженеру вдруг приходит в голову, что расстаться со мной на этом
месте ему все равно не удастся - ведь я должен прийти за расчетом, и мы
неизбежно встретимся еще раз. Поэтому он меняет тон и говорит мне:
- Хорошо, зайди ко мне за жалованьем. Ты уже прикинул, сколько тебе
следует?
- Нет, решайте сами, господин инженер.
- Верно, верно.- Инженер умиротворен.- Вообще-то говоря, ты человек
хороший, и я ничего против тебя не имею. Но бывают обстоятельства... и,
кроме того, это не мое желание, ты ведь знаешь, бабы... я хочу сказать -
дамы.
Ах, как он был молод. И как несдержан.
— Ну ладно, с добрым утром! - Он вдруг кивнул мне и ушел.
День промелькнул незаметно, я ушел в лес и так долго просидел там в
полном одиночестве, что не успел зайти к инженеру за расчетом. Впрочем, дело
могло и обождать, я не спешил.
Куда же теперь?
Я не испытывал большой симпатии к этому городку, но теперь он кое-чем
привлекал меня, и я охотно задержался бы здесь на какой-то срок. Между двумя
людьми, за которыми я пристальнo наблюдал вот уже несколько недель, начались
нелады, кто может знать, что будет дальше. Я даже собирался пойти в ученье к
кузнецу, лишь бы иметь повод остаться, но работа привяжет меня на целый
день, лишит меня свободы - это первое, а второе - ученье отнимет несколько
лет моей жизни, а их у меня осталось впереди не так уж много.
Я предоставил времени идти своим чередом. Снова настали солнечные дни.
Я снимал все ту же комнату, привел в порядок свою одежду, заказал себе у
портного новый костюм. Одна из служанок пришла ко мне как-то вечером и
предложила зачинить все, что мне понадобится, но я был настроен шутливо и
показал ей, как ловко я сам управляюсь с починкой: вот, посмотри, какая
аккуратная заплатка, а эта еще лучше. Через некоторое время на лестнице
послышались мужские шаги и кто-то тряхнул мою дверь: "А ну открой!" -
закричали за дверью. "Это Хенрик, сплавщик один!" - объяснила служанка. "Он
что, твой жених?" - спросил я. "Скажешь тоже! - запротестовала она.- Да
лучше в девках остаться, чем за такого выходить". "Кому говорят, открой!" -
надсаживался человек за дверью. Но девушка была не робкого десятка. "Пусть
себе орет!" - сказала она. Мы дали ему всласть накричаться. Вот только дверь
моя несколько раз прогибалась, если он наваливался на нее всем телом.
Когда мы вдоволь насмеялись и над моими заплатками, и над ее женихом,
она выслала меня посмотреть, нет ли кого в коридоре и можно ли ей без опаски
уйти. В коридоре никого не было.
Час был поздний, я спустился вниз, там выпивал Гринхусен и еще
несколько сплавщиков. "А, вот и он пожаловал!" - вскричал один, завидев
меня. Наверно, это и был Хенрик, и он решил подбить своих приятелей. А
Гринхусен от них не отставал и все пытался вывести меня из терпения.
Бедняга Гринхусен! Он теперь постоянно был во хмелю и уже не мог
прочухаться. Он снова повстречался с инженером Лассеном, они вместе
отправились вверх по реке, посидели и поболтали часок-другой, совсем как в
тот раз, а вернувшись, Гринхусен показал нам еще две кроны. Он, разумеется,
тут же набрался и громко хвастал таким доверием. Нынешним вечером он тоже
был победоносно пьян, как полярный зимовщик, вернувшийся в порт. Нынешним
вечером Гринхусен не дал бы спуску и самому королю.
- А ну, присаживайся,- сказал он.
Я сел.
Но кой-кто из сплавщиков не пожелал принять меня в свою компанию, и
когда Гринхусен заметил это, он тут же перекинулся и, желая раздразнить
меня, начал рассказывать про инженера и его кузину.
- Рассчитали тебя? - спросил он и подмигнул остальным,- мол слушайте,
что сейчас будет.
- Да,- ответил я.
- То-то! Я про это еще с каких пор знал, только говорить не хотел.
Можно сказать, я узнал это раньше всех на свете, а ведь ни словечка не
проронил. Инженер меня начал расспрашивать. "Дай мне совет, Гринхусен, ежели
только ты согласен остаться в городе вместо человека, которого я рассчитаю".
"Как прикажете, господин инженер, так я и сделаю". Это я ему сказал. Прямо
слово в слово. А ведь вы-то от меня ни звука не слышали.
- Тебя рассчитали? - спросил тогда один из сплавщиков.
- Да,- ответил я.
- А про сестру про эту инженер со мной тоже советовался,- продолжал
Гринхусен.- Он без моих советов шагу не ступит, когда мы с ним последний раз
к верховьям-то ходили, он прямо за голову хватался, когда о ней говорил.
Да-с. А почему - сдохнете, не догадаетесь.: Ей подавай и еду, и вина, и все
самое дорогое, денег уходит пропасть каждую неделю, а уезжать она не желает.
"Тьфу!" - это я ему сказал.
Должно быть, моя неудача расположила ко мне людей, одним, может, жалко
меня стало, другие обрадовались, что я уезжаю. Какой-то сплавщик надумал
меня угостить, велел служанке принести еще стакан - да смотри, чтоб чистый,
поняла? Даже Хенрик и тот больше не держал зла и чокнулся со мной. Мы долго
еще после сидели и беседовали.
— Сходи-ка ты за жалованьем,- посоветовал Гринхусен.- Инженер навряд
ли явится к тебе с поклоном. "Ему кое-что с меня причитается,- так сказал
инженер,- только пусть он не воображает, что я к нему явлюсь с поклоном и
покорнейше попрошу взять расчет".
VIII
И все-таки инженер явился ко мне с поклоном и покорнейше меня попросил.
Казалось бы, чего еще желать? Но я не искал этой победы, мне она была ни к
чему.
Итак, инженер заглянул ко мне в комнату и сказал:
- Пожалуйста, зайди сейчас ко мне за своим жалованьем. Кстати, с почты
принесли для тебя письмо.
Когда мы вошли к инженеру, я увидел там фру Фалькенберг. Я очень
удивился, но отвесил ей поклон и застыл у дверей.
- Садись, пожалуйста! - сказал инженер и, подойдя к столу, взял
письмо.- Вот, пожалуйста. Да ты садись, садись, здесь и прочтешь, а я тем
временем подсчитаю, сколько тебе следует.
И сама фру Фалькенберг указала мне на стул.
Интересно, почему у них у обоих был такой встревоженный вид? Почему они
вдруг стали такие обходительные и к каждому слову прибавляли "пожалуйста"?
Загадка разъяснилась тотчас, письмо было от капитана Фалькенберга.
- Возьми! - И фру Фалькенберг протянула мне нож для бумаги.
Обычное письмо. Короткое, вполне дружеское, хотя начало слегка
насмешливое.
В общем так: я уехал из Эвребе раньше, чем он ожидал, и перед отъездом
не получил зажитое. Если я вообразил, будто у него денежные затруднения,
будто он не сможет до осени со мной расплатиться, и потому так внезапно
уехал, это было ошибкой с моей стороны, сейчас он просит меня как можно
скорее вернуться в Эвребе, коль скоро я не связан другими обязательствами.
Надо выкрасить дом и надворные строения, потом начнется осенняя пахота, и,
наконец, он был бы рад заполучить меня на рубку леса. Сейчас у них очень
хорошо, на полях - высокий колос, в лугах - густые травы. "Не задержи ответ.
С приветом. Капитан Фалькенберг".
Инженер уже кончил подсчет, он ерзал на стуле и смотрел куда-то вбок,
потом, словно вспомнив что-то, опять уткнулся носом в бумаги. Он явно
нервничал. Фру, стоя, разглядывала кольца у себя на руке, но, по-моему, она
все время украдкой наблюдала за мной. Здорово оба струхнули!
Наконец инженер сказал:
- Так что я хотел спросить? Ах, да: письмо, кажется, от капитана
Фалькенберга, ну, как он там поживает? Я, собственно, узнал почерк.
- Хотите прочесть? - предупредительно спросил я и тотчас протянул ему
письмо.
— Нет, нет, спасибо, зачем же, я просто...
Но письмо взял. А фру подошла к нему и, покуда он читал, заглядывала
через его плечо.
- Так, так.- Инженер кивнул.- Значит, все в порядке. Спасибо.- И он
хотел было вернуть письмо мне.
Но тут фру взяла письмо и начала читать его уже самолично. Письмо чуть
дрожало у нее в руках.
- А это тебе за работу - сказал мне инженер.- Пожалуйста, возьми свои
деньги. Не знаю, право, угодил ли я тебе,
- Да, спасибо.
Инженер, по-моему испытал большое облегчение, когда узнал, что в письме
речь идет только обо мне и больше ни о ком; на радостях он решил позолотить
пилюлю:
- Вот и хорошо. А если ты когда-нибудь снова окажешься в наших краях,
ты знаешь, где меня найти. Сплавной сезон все равно закончился, засуха какая
была, сам видел.
А фру все читала. Вернее, не читала, потому что глаза у нее застыли,
она просто устремила взгляд на письмо и о чем-то думала. Интересно, о чем
она могла думать.
Инженер нетерпеливо поглядел на нее и сказал с усмешкой:
- Дорогая, уж не надумала ли ты выучить это письмо наизусть? Ведь
человек ждет.
- Ах, извини,- сказала фру и протянула мне письмо торопливо и смущенно.
- Я просто забылась.
— Да, уж не иначе, - заметил инженер.
Я поклонился и вышел.
Летними вечерами на мосту полно гуляющих - учителя и торговцы, девицы
на выданье, дети; я дожидаюсь позднего часа, когда мост опустеет, я тоже иду
туда, останавливаюсь, внимая рокоту, и стою час, а то и два. Собственно, мне
больше нечего делать, кроме как слушать шум потока, но мозг мой настолько
освежен праздностью и хорошим сном, что сам изыскивает бесчисленное
множество мелочей, которыми можно заняться. Вчера, например, я вполне
серьезно решил сходить к фру Фалькенберг и сказать ей: "Фру, уезжайте отсюда
первым же поездом!" Сегодня я высмеял себя за эту сумасбродную идею и
выдвинул другую: "Мой милый! Лучше сам уезжай отсюда первым же поездом. Кто
ты ей, друг и советчик? Отнюдь, а человек должен вести себя сообразно своему
положению".
Нынешним вечером я снова воздаю себе по заслугам. Я начинаю что-то
напевать, но сам почти не слышу своего голоса - его заглушает рев водопада.
"Смотри же, всякий раз, когда вздумаешь петь, ступай к водопаду",- говорю я
себе уничижительным тоном и тут же смеюсь над собой. Вот на какие ребячества
я убиваю время.
Вдали от моря водопад служит для ушей ту же службу, что и прибой, но
прибой может усиливаться и ослабевать, а шум водопада - это как бы туман для
слуха, его монотонность невероятна, бессмысленна, это воплощение идиотизма.
Который час? Нет, что вы! Что сейчас, день или ночь? Да, конечно, Если
положить камень на двенадцать клавиш органа, а потом уйти своей дорогой,
получится то же самое. Вот на какие ребячества я убиваю время.
- Добрый вечер! - говорит фру Фалькенберг, приблизясь ко мне.
Я не очень удивился, будто ждал ее. Если она так вела себя, когда
читала письмо мужа, можно было предугадать, что она пойдет еще дальше.
Ее приход можно объяснить двояко: либо она расчувствовалась, когда ей
так прямо напомнили о доме, либо решила пробудить ревность инженера;
возможно, что в эту минуту он стоит у окна и глядит на нас, а ведь меня
приглашают в Эвребе. А может быть, она действует продуманней и тоньше и
хотела вызвать ревность инженера уже вчера, когда читала и перечитывала
письмо капитана.
Как видно, ни одна из моих глубокомысленных догадок не соответствовала
истине. Фру Фалькенберг хотела видеть именно меня, она хотела как бы
извиниться за то, что послужила причиной моего увольнения. А ведь, казалось
бы, такой пустяк совсем не должен ее занимать. Неужели она настолько
легкомысленна, что даже не способна понять, как худо ей самой? И какого
черта я ей понадобился?
Я хотел ответить ей коротко и намекнуть относительно поезда, но потом
вдруг расчувствовался, ибо предо мной было дитя, не ведающее, что творит.
- Ты теперь поедешь в Эвребе,- так начала она,- вот мне и хотелось
бы... Гм-гм. Ты, должно быть, огорчен, что приходится уезжать отсюда, верно?
Не огорчен? Нет, нет. Ты ведь не знаешь, что тебя рассчитали из-за меня,
потому что...
- Это не играет роли.
- Нет, нет. Но теперь ты все знаешь. Я хотела сама все тебе объяснить,
прежде чем ты уедешь в Эвребе. Ты ведь сам понимаешь, мне было не совсем
приятно, что ты...
Она замялась.
- Что я здесь. Да, вам это было очень неприятно.
- ...что я тебя вижу. Чуть-чуть неприятно. Потому что ты знал, кто я.
Вот я и просила инженера рассчитать тебя. Ты не думай, он не хотел, но
все-таки выполнил мою просьбу....
