Джон Голсуорси. Из сборника "Моментальные снимки"
страница №2
...ендацией. Он даже не решался объяснять другим, за что его "вышибли". Неговорить же, что из-за его более высоких моральных правил, чем у
товарищей-журналистов! Два месяца Таггарт прожил сносно, но в последние
две-три недели дошел до нищеты. И все-таки чем больше он размышлял, тем
острее чувствовал, что он прав, и тем меньше склонен был поделиться с
кем-нибудь своими мыслями. Лояльность по отношению к бывшему начальнику,
которого он оскорбил своим осуждением, боязнь прослыть глупцом, а главное,
опасение, как бы его не обвинили в хвастовстве, заставляли его молчать.
Когда его спрашивали, что побудило его бросить работу в "Объединении", он
отвечал: "Разногласия по принципиальному вопросу" - и отказывался от
дальнейших объяснений. Таким образом, сложилось общее мнение, что Таггарт
просто чудак. Никто в "Журнально-газетном объединении" толком не знал,
почему он ушел, но Каунтер рассказывал, что Таггарт перед уходом ругал
Джорджи Гребе и отказался писать за него статью. Статью написал кто-то
другой. Таггарт читал это "произведение" вне себя. Оно было явно неудачно, и
столь неумелая подделка все еще возмущала того, кто успешно занимался этим в
течение долгого времени, не испытывая угрызений совести. А когда в газете
появилась статья за подписью сэра Кейна, которой тот, конечно, не писал,
Таггарт вслух выругался. Она была так же не похожа на статью, которую он
написал бы за сэра К. Кейна, как его собственные стоптанные башмаки на
изящную обувь шефа, чуть не каждый день менявшего ее. Таггарт с тяжелым
чувством читал передовые статьи за подписью своего бывшего начальника,
отмечая многочисленные стилистические погрешности, сделанные тем, кто
заменил его, Таггарта. Когда Таггарт читал "Маяк", на его розовощеком,
обычно веселом лице появлялось горькое выражение, и, дочитав, он ерошил свои
жесткие волосы. Таггарт обладал стойким характером и ни разу не назвал себя
дураком, думая обо всех неприятностях, которые ему пришлось испытать. Но
день ото дня в нем росла уверенность, что бунтовал он напрасно.
Теперь он сидел, прислонившись к изгороди, и слушал пение птиц. Оно
приводило его в мечтательное настроение. Странные существа - люди! Чертовски
терпимы! Разве он не был таким все эти годы? Власть ярлыка - вот что
поражало его сейчас. Стоит прилепить к чему-либо ярлык приличия, и все будет
считаться приличным! Да!.. - А все же, как его ни назови... Совесть!.. С ней
трудно сладить.
АКМЭ {*}
Перевод Г. Злобина
{* Высшая степень совершенства (греч.).}
В наши дни талантливому человеку не приходится голодать.
Доказательством может служить рассказ о моем друге Брусе.
Когда я познакомился с ним, ему было под шестьдесят и он уже написал
пятнадцать книг, которые завоевали ему репутацию "гения" среди немногих
знатоков. Жил Брус на Йорк-стрит, в доме, примечательном тем, что входная
дверь в нем всегда была открыта; здесь он занимал две небольшие комнаты в
мансарде, куда вела расшатанная лестница. Мне думается, не было писателя
более равнодушного к тому, что о нем думают. К печати Брус относился с
глубочайшим пренебрежением, но не с тем, какое появляется у писателей от
чтения рецензий на их книги (ибо Брус никогда, кажется, не читал критических
статей), а с убежденным презрением "оригинала", чуждого современной
цивилизации, человека с душой бродяги, который покидал свою мансарду и на
много месяцев отправлялся странствовать, а потом возвращался, чтобы
перезимовать и написать книгу. Брус был высокого роста, худой, лицом он
напоминал Марка Твена: черные щетинистые брови, жиденькие вислые усы, седые,
как и его вьющиеся волосы; глаза у него были грустные, темно-карие,
пронизывающие, как у совы, они придавали суровому лицу необычное выражение:
казалось, дух этого человека витал где-то далеко от тела, в котором был
заключен. Брус был холостяком и как будто избегал женщин. Возможно, это было
следствием горького опыта, потому что женщинам он очень нравился.
Тот год, о котором идет речь, был материально чертовски трудным для
Бруса. Чего он мог ожидать при своей страсти писать о том, что в его век
никого не увлекало? Последняя книга Бруса не имела никакого успеха. Кроме
того, он перенес операцию, которая дорого стоила и истощила его силы. Когда
в октябре я пришел навестить Бруса, он лежал, растянувшись на двух креслах,
и курил бразильские сигареты в желтой, из кукурузного листа обертке - черные
и необычайно крепкие; он их обожал, а на меня они действовали убийственно.
На коленях у Бруса лежал блокнот, а на полу возле него валялись исписанные
листки. Комната имела очень невзрачный вид.
Я не видел Бруса более года, но он встретил меня так, будто я был у
него только вчера.
- Привет! Вчера вечером я был в этом... как его... кино. Вы там
когда-нибудь бывали?
- Когда-нибудь? Да знаете ли вы, с каких пор существует кино? Примерно
с тысяча девятисотого года.
- Да? Но это же черт знает что! Вот пишу пародию.
- То есть как это пародию?
- Да, пародию. Дикий бред, такого вы еще не читали.
Брус взял листок бумаги и, перечтя написанное, прыснул.
- В жилах моей героини, - начал он, - течет немного негритянской крови.
Ее глаза подернуты влагой, прелестная грудь бурно вздымается. Все добиваются
ее любви, а она целомудренна, как весталка. Героиня попадает в такие
переделки, что кровь стынет в жилах и волосы встают дыбом, но выходит из них
целой. У нее есть брат, с которым они вместе росли, настоящий дьявол. Этот
братец знает ее страшную тайну и хочет продать сестру миллионеру, у которого
тоже есть какая-то мрачная тайна. Всего в моей пародии четыре страшных
тайны. Потрясающе!
- Зачем вы тратите попусту время?
- Мое время! - свирепо возразил Брус. - Кому оно нужно? Моих книг никто
не покупает,
- А кто за вами присматривает?
- Доктора! Вытягивают деньги, только и всего. А у меня их нет. Ну да не
стоит обо мне говорить.
Брус взял в руки другую страничку рукописи и снова рассмеялся.
- Вчера там, в кино, показывали гонку между поездом и автомобилем. О
господи! Ну, и вот - у меня состязаются поезд, автомобиль, аэроплан и
лошадь.
Я насторожился.
- Вы разрешите мне прочесть вашу пародию, когда она будет закончена?
- Она закончена. Я написал ее за один присест. Неужели вы думаете, что
я мог бы отложить и затем снова взяться за эту пачкотню?
Брус собрал листки и подал их мне.
- Возьмите. Меня это позабавило. Тайна героини в том, что она вовсе не
окторонка {Человек, имеющий 1/8 негритянской крови.}, а некая де ля Кассе,
чистокровная креолка с Юга. Потом выясняется, что ее негодяй-братец вовсе ей
не брат и что миллионер только выдавал себя за миллионера, а миллионером
оказывается ее возлюбленный, у которого раньше не было ни гроша за душой.
Чем плох сюжетец? Красота, доложу я вам!
- Благодарю, - сухо ответил я и взял рукопись.
Я ушел расстроенный, размышляя о своем друге, о его болезни и нужде, в
особенности о нужде, ибо я не видел выхода из нее.
Вечером, после обеда, я стал нехотя просматривать его пародию. Прочитав
две страницы из тридцати пяти, я вскочил, потом снова сел и принялся
лихорадочно читать дальше. Пародия! Черт возьми, да он же написал
замечательный сценарий, - правда, этому сценарию нужна была еще
незначительная профессиональная отделка. Я был взволнован: это могло стать
золотой жилой, если умело повести дело. Я знал, что любая солидная
кинокомпания обеими руками ухватится за этот сценарий. Да, но как это
сделать? Брус был такой странный человек, такой старый сумасброд. Только что
узнал о существовании кино! Поразительно! Если я скажу ему, что его
"пародия" - настоящий фильм, он буркнет: "Чепуха" - и бросит рукопись в
огонь, хотя ей цены нет.
Но не могу же я продавать сценарий, не имея на то его разрешения, а как
получить это разрешение, не объяснив ему, в чем дело? Мне смертельно
хотелось добыть для Бруса денег, а рукопись, если удачно ее продать, могла
надолго его обеспечить. Я чувствовал себя в положении человека, который
держит в руках бесценную музейную редкость: стоит только споткнуться - и она
разобьется вдребезги. Мне вспомнилось, каким тоном Брус говорил о кино: "Это
же черт знает что!" Кроме того, он был дьявольски горд и щепетилен, когда
дело касалось денег. Имел ли я право предпринимать что-либо, не сказав ему?
Я знал, что Брус никогда не заглядывает в газеты. Но могу ли я
воспользоваться этим и добиваться, чтобы без его ведома приняли сценарий и
поставили фильм?
Несколько часов я обдумывал этот вопрос и на другой день отправился к
Брусу. Он был погружен в чтение.
- А, это вы! Что вы думаете о теории, будто египетская культура -
продукт древней цивилизации Сахары?
- Ничего не думаю, - отвечал я.
- Какая-то чепуха. Этот малый...
Я прервал его:
- Вернуть вам вашу пародию или можно оставить ее у себя?
- Какую пародию?
- Рукопись, что вы дали мне вчера.
- Ах это! Растопите ею камин.
- Хорошо, я так и сделаю. Вы, я вижу, заняты?
- Нет, нисколько, - возразил Брус. - Мне нечего делать. Что пользы от
моей работы? На каждой книге я зарабатываю все меньше и меньше. Нищета
доконает меня.
- Это потому, что вы не считаетесь с публикой.
- Как я могу считаться с публикой, если я не знаю, что ей нужно?
- Вы и не стараетесь узнать. Я бы мог подсказать вам, как угодить
публике и заработать деньги. Но боюсь, что вы спустите меня с лестницы.
На языке у меня вертелось: "Вот, например, я открыл для вас настоящую
золотую жилу". Но я решил: "Не надо рисковать. Рукопись у меня. Carte
blanche - cartes berrees!" {Действовать по своему усмотрению, но играть
осторожно, не рискуя (франц.).}
Я унес "золотую жилу" и наскоро сделал из нее сценарий. Это было очень
легко, и не пришлось ничего ломать в сюжете. У меня было сильное искушение
поставить на рукописи имя Бруса. Я рассуждал так: если я сдам компании
сценарий безымянный, он будет принят на соответственных условиях; если же
поставлю имя Бруса, то без труда удастся выговорить сумму по крайней мере
вдвое большую. Заправилы кино, разумеется, не слышали о Брусе, но узкий круг
литераторов знал его, и вовремя сказанное слово "гений" могло бы значительно
повысить цену. Однако в этом был некоторый риск, и я наконец выбрал средний
путь: сдать сценарий без подписи автора, но сказать, что он создан
"гениальным писателем", и намекнуть, что они могут нажить капитал на таком
инкогнито. Я был убежден, что они и сами оценят талант автора.
На следующий день я отнес сценарий в одну солидную кинокомпанию. К
рукописи я приложил письмо: "Автор - признанный литературный талант, но по
некоторым причинам он предпочитает остаться неизвестным". Две недели они
раздумывали, но наконец клюнуло! Иначе и быть не могло: сценарий был уж
очень хорош. Целую неделю я торговался с ними. Дважды предъявлял ультиматум,
и оба раза они уступали: они отлично понимали, что им попало в руки. Я мог
бы заключить контракт на две тысячи фунтов наличными и, кроме того, до
истечения срока контракта получить по крайней мере еще две тысячи, но
согласился на три тысячи фунтов наличными: мне казалось, что так будет легче
уговорить Бруса.
Условия эти были отнюдь не блестящи, если учесть, что произведение это
действительно было совершенным образцом киносценария. Если бы я мог
действовать открыто, я, несомненно, добился бы большего. Но все же я
подписал контракт, передал рукопись и получил чек на всю сумму.
Настроение у меня было приподнятое, и в то же время я знал, что самое
трудное впереди. При таком отношении Бруса к кино как заставить его взять
деньги? Может быть, пойти к его издателям и тайно договориться, чтобы они
постепенно пересылали ему небольшие суммы под видом гонорара за его книги?
Для этого требовалось посвятить издателей в тайну, и, кроме того, Брус
привык получать за свои книги такие ничтожные суммы, что обязательно станет
наводить справки, и все раскроется. Может быть, найти юриста и сделать Бруса
наследником неожиданно свалившегося с неба состояния? Но это требовало
бесконечных уловок и обмана, даже если юрист и возьмется за такое дело. Или
просто отослать Брусу деньги билетами Английского банка с запиской: "От
верного почитателя вашего таланта"? Я боялся, что Брус заподозрит здесь
какую-то мистификацию или решит, что деньги украдены, и заявит в полицию.
Может быть, просто пойти к нему, положить чек на стол и сказать всю правду?
Этот вопрос ужасно волновал меня, а между тем я не считал себя вправе
советоваться с теми, кто знал Бруса. Стоит только кому-нибудь рассказать, и
все обязательно раскроется. Откладывать же получение по чеку столь
значительной суммы было нежелательно. Кроме того, компания уже приступила к
съемкам. В кино был период затишья, не хватало хороших фильмов, поэтому они
гнали вовсю. А главное, я думал о Брусе: он был лишен самого необходимого,
не мог никуда уехать из-за отсутствия денег и был очень подавлен мыслями о
своем здоровье и будущем. Но он всегда казался мне человеком столь
своеобразным, чуждым нашей цивилизации и настолько выше ее, что меня пугала
мысль пойти и просто сказать ему: "Вот деньги за сценарий, который вы
написали". Я как будто слышал его ответ: "Я? Я писал для кино? Не понимаю,
что вы такое говорите!"
Поразмыслив, я решил, что с моей стороны было крайне бесцеремонно
продать сценарий, не посоветовавшись с Брусом. Я чувствовал, что Брус
никогда не простит мне этого, а я относился к нему с большой теплотой и даже
почтением, и мне было бы тяжело утратить его расположение. Наконец я нашел
способ избегнуть этого: надо было внушить Брусу, что я материально
заинтересован в этой сделке. Я получил деньги по чеку, положил их в банк на
свое имя и, вооружившись контрактом и выписанным мною чеком на всю сумму,
отправился к своему другу.
Он лежал на двух креслах и, покуривая свои бразильские сигареты, играл
с приблудным котенком. Брус на этот раз был не такой колючий, как всегда, и
после некоторого вступления, состоявшего из расспросов о его здоровье и
разных других вещах, я наконец решился заговорить о деле:
- Я должен вам кое в чем признаться, Брус.
- Признаться? В чем же?
- Помните ту пародию на фильм, которую вы написали и отдали мне шесть
недель назад?
- Нет, не помню.
- Ну как же: о прекрасной креолке.
Брус рассмеялся:
- Ах, да, да!
Я перевел дух и сказал:
- Ну так вот - я продал рукопись и принес вам деньги.
- Что? Кто напечатает такую чепуху?
- Ее не напечатали, а переделали в сценарий. Получился первоклассный
фильм.
Рука Бруса замерла на спине котенка, и он вытаращил на меня глаза. А я
поспешно продолжал:
- Мне следовало раньше сказать вам о том, что я предпринял. Но вы так
раздражительны, и у вас обо всем чертовски высокие понятия. Я подумал, что
если расскажу, то вы заупрямитесь и все испортите. Из вашей пародии вышел
прекрасный сценарий. Вот контракт и вот чек в мой банк на сумму три тысячи
фунтов. А мне вы должны триста фунтов, если хотите считать меня своим
посредником. Я на это не рассчитываю, но я не так горд, как вы, и
отказываться не стану.
- Бог мой! - проговорил наконец Брус.
- Да, я понимаю, но все это пустяки, Брус. Вы слишком щепетильны.
Нечистый источник? Ну, а что теперь чисто, если уж на то пошло? Кино - это
вполне закономерное выражение современной цивилизации, естественное
порождение нашего времени. Кино развлекает, доставляет людям удовольствие.
Возможно, это удовольствие пошлое, дешевка, но мы сами пошляки, и нечего
притворяться, что мы другие. Я говорю, разумеется, не о вас, Брус, а о
широкой публике. Пошлый век требует пошлых развлечений, и если мы можем их
дать людям, мы должны это делать. Жизнь не так уж весела.
Пристальный взгляд моего друга почти лишил меня дара речи, но я
все-таки пролепетал, заикаясь:
- Вы живете как бы вне нашего мира и не представляете, чего хотят люди.
Им нужно что-нибудь такое, что помогло бы скрасить серость и обыденность их
жизни: сильные ощущения, таинственные истории с кровопролитием, всякие
сенсации. Не желая того, вы дали им это, сделали им добро, и потому вы
должны взять эти деньги.
Котенок неожиданно спрыгнул на пол. Я ждал бури.
- Знаю, вы терпеть не можете кино, презираете его...
И тут я услышал громовой голос Бруса:
- Вздор! О чем вы толкуете, дружище? Кино! Да я чуть не каждый день
хожу в кино.
Теперь уже я воскликнул: "Бог мой!" И, сунув Брусу чек и контракт,
бросился к двери, а котенок за мной.
БЫВШИЙ Э 299
Перевод Н. Шебеко
I
1
Начальник тюрьмы был в замешательстве. Человек, стоявший перед ним,
как-то странно улыбался. Вообще с этими образованными арестантами - врачами,
юристами, пасторами - всегда чувствуешь себя как-то неловко; их не выпустишь
на свободу с обычным: "Ну, жму руку! Надеюсь, больше не собьешься с прямого
пути. Желаю успеха!" Нет! Джентльмен, отбыв срок, переставал быть номером и
как бы сразу восстанавливал свое равноправие, более того, его имя опять
обретало приставку, звание, которого даже еще до приговора лишали
подсудимого закон и газеты с их непогрешимым знанием того, что должно
делать.
Номер 299 снова стал доктором Филиппом Райдером и стоял сейчас перед
начальником тюрьмы в темно-сером костюме, худой и гибкий, с седыми волосами,
которые снова отрастил перед выходом на волю, с глубоко запавшими,
блестящими глазами и этой своей особенной улыбкой - трудный субъект!
Начальник решил обойтись только фразой: "Итак, всего доброго, доктор Райдер"
- и протянул руку, но вдруг обнаружил, что она повисла в воздухе.
Вот как, этот парень уходит неукрощенным! Начальнику это было неприятно
- такое настроение после двух лет тюрьмы! - и он стал перебирать в памяти
все, что было ему известно об этом заключенном. Осужден за незаконную
операцию. Необщителен. Правда, начальник не позволял арестантам общаться
друг с другом, но все же чувствовал себя спокойнее, когда знал, что они
общались бы, если бы это не было строго запрещено. Поведение отличное.
Мнение священника: неподатлив или что-то в этом роде. Работал в тюрьме
переплетчиком. Как будто все в порядке. Но ярче всего в сознании начальника
запечатлелось воспоминание о долговязой фигуре этого заключенного,
стремительно кружившего по двору на прогулке, - что-то в нем напоминало
волка. И вот он стоит перед ним! Начальник был высокого роста, но в этот миг
почему-то казался себе очень маленьким. Он поднял висевшую в пустоте руку,
чтобы вывести ее из этого не совсем приятного положения, и закончил разговор
жестом. Тут только Э 299 раскрыл рот:
- Это все?
Начальник тюрьмы, привыкший слышать от заключенных "сэр" до последней
секунды, покраснел. Но тон был настолько учтив, что он решил ничего не
замечать.
- Да, это все.
- Благодарю вас. Прощайте.
Глаза блеснули из-под бровей, на губах под длинным, тонким носом с
горбинкой появилась улыбка, и человек легким шагом пошел к двери.
Скованности в его движениях не было. Вышел он бесшумно. Черт возьми! Этот
парень имел такой вид, будто думал о нем: "Бедняга! Ну и жизнь у тебя!"
Начальник тюрьмы внимательно оглядел свой кабинет. Что и говорить, жизнь у
него необычная, в строгих рамках профессии. На окнах решетки. Сюда он по
утрам вызывал провинившихся заключенных... И, засунув руки в карманы,
начальник нахмурился.
Во дворе седоватый и осанистый старший надзиратель в синей форме шел,
позвякивая ключами, впереди Райдера.
- Все в порядке, - сказал он привратнику, также одетому в синее. -
Номер двести девяносто девять выходит. Его ожидают?
- Нет, сэр!
- Ладно, открывай!
Лязгнул ключ в замке.
- Всего доброго, - сказал старший надзиратель,
Бывший заключенный повернул к нему улыбающееся лицо и кивнул головой,
потом обернулся к привратнику, кивнул и ему и прошел между ними, надевая на
ходу серую фетровую шляпу. И снова лязгнул ключ в замке.
- Улыбается, - заметил привратник.
- Да, такого ничем не проймешь, - сказал старший надзиратель. - Но, как
я слышал, он умный человек.
В голосе его звучало возмущение и что-то вроде, удивления, он как будто
понял, что это замечание помешало ему оставить за собой последнее слово.
Засунув руки в карманы, освобожденный не торопясь шел по середине
тротуара. В этот тусклый октябрьский день улицы были заполнены людьми,
спешившими на обед. И всякий, случайно взглянув на этого прохожего,
мгновенно отводил глаза, как отдергивают палец от раскаленного утюга...
2
Тюремный священник, собиравшийся провести свой выходной день в городе,
увидел на платформе человека в серой шляпе, лицо которого показалось ему
знакомым.
- Да, это я, - сказал тот. - Бывший номер двести девяносто девять.
Райдер.
Священник удивился.
- А... гм... - начал он, заикаясь. - Вы вышли сегодня, так, кажется?
Надеюсь, вы...
- Спасибо...
С грохотом подошел поезд. Священник вошел в купе третьего класса.
Бывший Э 299 последовал за ним. Священник был крайне удивлен: этот человек
как будто и не сидел в тюрьме! А между тем это тот самый заключенный, у
которого он в течение двух лет не имел, если можно так выразиться, никакого
успеха и от которого всегда уходил с чувством какой-то неловкости.
Вот он сидит напротив, читает газету, курит сигарету, как равный среди
равных. Священник опустил газету и стал смотреть в окно, пытаясь решить, как
ему держать себя, но, почувствовав, что за ним наблюдают, уголком глаза
взглянул на сидевшего напротив. На лице у того было ясно написано:
"Чувствуешь себя неловко, не так, ли? Но ты не беспокойся. Я против тебя
ничего не имею. Тебе и так чертовски скверно".
Не подыскав подходящего ответа на этот взгляд, священник сказал:
- Хороший денек. Какая красота вокруг!
Бывший Э 299 посмотрел на ландшафт за окном.
Он улыбался, но у него был вид голодного человека, и священник
предложил:
- Не хотите ли бутерброд?
- Спасибо.
- Извините, я хочу у вас спросить, - сказал священник через некоторое
время, стряхивая крошки с колен. - Что вы намерены теперь делать? Я надеюсь,
вы...
Ну что он мог сказать? "Начнете новую жизнь?", "Исправитесь?", "Теперь
все у вас пойдет хорошо?". Ничего этого он не мог сказать и взял сигарету,
предложенную бывшим Э 299. А тот тоже заговорил; он произносил слова
медленно, они как бы впервые сходили с языка и с трудом пробивались сквозь
табачный дым.
- Эти два года были для меня драгоценны.
- Ага! - сказал священник с надеждой.
- Я чувствую себя великолепно. Настроение священника омрачилось.
- Вы хотите сказать, - начал он, - вы не раскаиваетесь, что вы не...
э-э-э...
- Да, им просто нет цены!
Выражение его лица огорчало священника: суровое, холодное и с такой
странной улыбкой. Никакого смирения! Ему еще предстоит узнать, что общество
не потерпит такого поведения. Нет, не потерпит! И очень скоро ему укажут его
место.
- Боюсь, вы скоро убедитесь, - благожелательно начал священник, - что
люди ничего не забывают и ничего не прощают. У вас есть семья?
- Жена, сын и дочь.
- Как они вас встретят?
- Этого я не знаю.
- А ваши друзья? Я только хочу вас немного подготовить.
- К счастью, у меня есть средства.
Священник пристально смотрел на него. Какое счастье!.. Или, быть может,
несчастье?
- Если бы меня можно было сломить, то ваша тюрьма, конечно, сломила бы
меня... Не угодно ли еще сигарету?
- Нет, спасибо.
Священник опечалился. Он всегда утверждал, что с "ними" ничего не
поделаешь до тех пор, пока их воля не сломлена. Грустно видеть человека,
получившего такой урок и все же оставшегося столь непокорным! Закрывшись
газетой, он попытался читать. Но взгляд человека, сидевшего напротив,
казалось, проникал сквозь газетный лист, и священнику было очень не по себе.
Очень!
II
1
В гостиной маленького домика близ Кью-Гарденс миссис Райдер держала в
руках розоватый листок бумаги и смотрела на него так, как если бы это был
паук, - при виде пауков она всегда испытывала непреодолимый ужас. Сидевший
напротив сын встал, а дочь сразу перестала играть вариации Брамса на музыку
Гайдна.
- Он пишет, что сегодня вечером!..
Девушка сняла руки с клавишей.
- Сегодня вечером? А я думала, что это будет через месяц. Отец верен
себе: ну хоть бы заранее предупредил.
Сын, светловолосый и румяный юноша с маленькой головой, привычным
жестом вынул трубку и начал ее чистить.
- Но почему он не попросил нас встретить его в Лондоне? Должен же он
понимать, что нам надо прийти к какому-то соглашению.
Дочь, худенькая брюнетка с густыми, коротко подстриженными волосами,
тоже поднялась и стояла, облокотившись на рояль.
- Что же нам делать, мама?
- Пусть Джек пойдет и предупредит Мэйбл и Родерика, чтобы они сегодня
не приходили.
- Хорошо, а дальше что, если он останется здесь? Он знает, что я
обручен и Берил тоже?
- Кажется, я сообщила ему об этом в последнем письме.
- А что ты решила делать, мама?
- Все это так неожиданно... Я не знаю.
- Это просто неприлично! - резко сказал сын.
Дочь подняла упавшую телеграмму.
- "Вокзал Эрлс-Корт, пять часов". Он может войти с минуты на минуту.
Джек, поторопись, пожалуйста! Неужели он не догадывается, что здесь никто
ничего не знает?
Миссис Райдер отвернулась к камину.
- Ваш отец всегда считался только со своими желаниями.
- Ну, теперь ему придется считаться с другими. Я заставлю его...
- Доктор Райдер, мэм.
У двери, которую закрыла горничная, стоял, улыбаясь, бывший Э 299.
- Ну, Берта? - сказал он. - А, Берил! И ты здесь, Джек?
Откликнулась только дочь.
- Ну, отец, ты мог бы известить нас заранее!
Бывший Э 299 посмотрел по очереди в лицо каждому.
- Никогда не следует предупреждать детей, что им придется проглотить
пилюлю. Как вы все поживаете?
- Очень хорошо, спасибо. А ты как?
- Как нельзя лучше. В тюрьме здоровая жизнь!
Словно во сне, миссис Райдер перешла комнату и протянула руку, как
слепая. Бывший Э 299 не взял ее руки.
- А у вас здесь уютно, - сказал он. - Можно мне вымыться?
- Джек, проводи отца к умывальнику.
- Нет, в ванную, пожалуйста.
Сын отошел от окна, взглянул на улыбающееся лицо отца и пошел вперед,
указывая ему дорогу.
Миссис Райдер, худая, бледная, темноволосая, заговорила первая:
- Бедный Филипп!
- Ах, мама, жалеть папу просто невозможно. Ведь так было всегда. Он
почти не изменился, только что усов нет. Вот тебя мне жалко. Он не может
здесь оставаться. Ведь все думают, что ты вдова!
- Люди обычно знают больше, чем нам кажется, Берил.
- Но никто никогда даже не намекал на это. Почему он не посоветовался с
нами?
- Мы должны подумать о нем.
- Он о нас не думал, когда решился на то ужасное дело. И ведь он сделал
это бесплатно, без всякой надобности... Разве только.... Мама, иногда мне
кажется, что он не мог этого не сделать, что он был не только ее врачом, но
и... любовником!
Миссис Райдер отрицательно покачала головой.
- Если бы это было так, он бы мне сказал. Твой отец всегда считал, что
он чист перед своей совестью.
- Как мне быть с Родди?
- Придется подождать.
- А вот и Джек! Ну что?
- Он налил в ванну воду такую горячую, какую только можно терпеть. И
сказал: "Это первое, что делаешь, когда попадаешь туда, и первое, что
делаешь после того, как вышел оттуда. Симметрично, не правда ли?" Мне надо
отнести ему наверх чашку кофе. Право, все это ужасно! Прислуга, конечно,
сообразит, что доктор Райдер - наш отец. Кто еще может прийти в дом и сразу
полезть в ванну?
- Это просто смешно.
- Да? Незаметно, чтобы он хоть чуточку стыдился. У него такой вид,
точно он готов кричать об этом на всех перекрестках. Я был уверен, что он
уедет за границу.
- Мы все так думали.
- Если бы он был подавлен, то еще можно было бы его пожалеть. А у него
такой веселый вид, как у клоуна на ярмарке. Да и преступление он совершил
такое... гадкое. Ну, как я все это объясню Мэйбл? Если я просто скажу, что
он сидел в тюрьме, она вообразит что-нибудь еще похуже. Мама, уговори его
уехать сейчас же. Прислуге мы скажем, что он наш дядя и имел дело с больными
оспой.
- Мама, ты сама отнеси ему кофе. Ох, нет, тебе нельзя, раз прислуге
будет сказано, что он дядя! Джек, объясни ему, что здесь никто ничего не
знает и что мама не сможет этого перенести. И поторопись! Уже половина
седьмого.
Сын взъерошил зачесанные назад волосы. Его юное лицо имело весьма
решительное выражение.
- Сказать?
Миссис Райдер кивнула головой.
- Скажи ему, Джек, что я к нему приеду, куда он только захочет. Скажи:
я ожидала, что он так и сделает - уедет куда-нибудь и позовет меня. А
здесь... Это очень трудно... - Она закрыла рот рукой.
- Конечно, мама! Я его заставлю понять. Но прислуге пока ни слова. А
вдруг уехать придется нам? Ведь это его дом.
- Это правда, мама?
- Да. Я купила дом на его деньги по доверенности, которую он оставил.
- Ох, это ужасно!
- Все ужасно, но мы должны подумать и о нем.
Девушка откинула со лба свои пушистые волосы.
- Действительно, похоже на то, что мы оказали ему холодный прием! Но
отец был всегда такой замкнутый. Не может же он ожидать, что мы вот так
сразу начнем слюни распускать. Если ему было плохо, то и нам не лучше.
- Ну, идти мне?
- Да, отнеси ему кофе. Торопись, мой мальчик, и будь с ним поласковей.
Сын с выражением юношеской непримиримости ответил:
- Да, я знаю, как говорить с ним! - И вышел.
- Мама! Не смотри так!
- А как мне смотреть? Улыбаться?
- Нет, улыбаться не надо... Это он улыбается. Ты лучше поплачь, тебе
надо выплакаться.
2
Бывший Э 299 сидел в ванной и сквозь пар и дым от сигареты с улыбкой
разглядывал большой палец на ноге. Из воды торчал черный от недавнего ушиба
ноготь.
Доктор Райдер взял кофейную чашечку из рук сына.
- Целых два года и девять месяцев я предвкушал эту минуту, Джек... но
она превосходит все мои мечты.
- Отец... я должен....
- Хороший кофе, табак, горячая вода - величайшие блага на земле.
Полчасика проведешь здесь - и чист, как стеклышко, телом и душой!
- Отец...
- Что? Ты можешь еще что-нибудь к этому добавить?
- Мы... мы живем здесь уже почти два года...
- Меньше, чем я был там. Вам здесь нравится?
- Да.
- А мне там не нравилось. Ты изучаешь медицину?
- Нет. Ботанику.
- Отлично. Тебе не придется иметь дело с людьми.
- Мне обещают работу в здешнем ботаническом саду с начала будущего
года. И я... я помолвлен.
- Замечательно! Я за ранние браки.
- Верил тоже помолвлена.
- А твоя мать случайно не помолвлена?
- Отец!
- Дорогой мой, никто не застрахован от того, что его бросят. Зачем
ожидать от своей семьи больше, чем от других? Pas si bete {Я не так глуп
(франц.).}.
Глядя на это улыбающееся лицо, с которого горячая вода уже сгоняла
тюремную благодать, юноша ощутил прилив раскаяния.
- У нас ни разу не было подходящего случая сказать тебе, как мы жалели
тебя. Но мы до сих пор никак не можем понять, зачем ты это сделал?
- Разве я сделал бы это, если б знал, что все раскроется? Но женщина
погибала, отправлялась ко всем чертям... а я рисковал немногим... И вот,
пожалуйста! Никогда никого не спасай, если это сопряжено с риском для тебя,
Джек. Я думаю, ты с этим согласен.
Юноша сильно покраснел. Ну как он мог сказать то, что собирался!
- Я совсем не намерен поджимать хвост, - продолжал его отец. - Тебя не
затруднит отнести чашку?
- Может, ты хочешь еще, отец?
- Нет, благодарю. Когда вы обедаете?
- В половине восьмого.
- Принеси мне, пожалуйста, бритву, а то сегодня утром меня брили
каким-то тесаком.
- Сейчас принесу.
И сын пошел за бритвой. Не видя перед собой этого улыбающегося, чужого
человека в ванне, он снова взял себя в руки. Он должен поговорить с ним
начистоту - и поговорит!
Когда он вернулся с бритвенным прибором, отец лежал, закрыв глаза,
глубоко погрузившись в воду.
Прижавшись спиной к двери, сын выпалил:
- Здесь никто ничего не знает. Все думают, что мама вдова.
Человек в ванне открыл глаза, и снова на лице его появилась улыбка.
- Ты в этом уверен?
- Да. Я знаю, что Мэйбл, девушка, с которой я обручен, ничего не
подозревает. Она придет сегодня к обеду. И Родди Блейдс, жених Берил, тоже.
- Мэйбл и Родди. Рад узнать их имена. Будь любезен, дай мне то большое
полотенце. Я сейчас буду мыть голову.
Подав отцу полотенце, юноша повернулся, чтобы уйти. Но у двери
остановился.
- Отец...
- Вот именно! Эти естественные родственные связи постоянны и не
подлежат изменению.
Юноша повернулся и выбежал из ванной. Внизу, у лестницы, мать и сестра
ожидали его.
- Ну?
- Ничего не вышло. Я просто не мог заявить ему, что мы хотим, чтобы он
уехал.
- Конечно, мой дорогой, я понимаю.
- Ах, мама! Джек, ты должен!..
- Не могу. Я сейчас пойду их предупредить.
И, схватив шляпу, Джек убежал. Он бежал в вечернем тумане мимо
маленьких домиков и пытался что-нибудь придумать. На углу, в конце ряда
домиков, он остановился и позвонил.
- Можно видеть мисс Мэйбл?
- Она одевается, сэр. Войдите, пожалуйста.
- Нет. Я подожду здесь.
Стоя в темноте на крыльце, он репетировал: "Ты прости, но к нам приехал
неожиданно один человек по делу..." Да, но что сказать, по какому делу?
- Здравствуй, Джек!
В дверях появилось видение - русая головка, розовое круглое,
голубоглазое личико над пушистым свитером.
- Послушай, дорогая... закрой дверь.
- Зачем? Что такое? Что-нибудь случилось?
- Да, изрядная неприятность.... Сегодня тебе нельзя будет к нам прийти,
Мэйбл.
- Не обнимай так крепко! А почему нельзя?
- Ну-ну. Так... есть причины.
- А я знаю! Твой отец вышел из тюрьмы.
- Что? Да как ты...
- Ну, конечно, мы все это знаем. Теперь мы должны быть очень
внимательны к нему.
- Неужели ты хочешь сказать, что Родди и все... а мы-то думали, что
никто ничего не знает.
- Что ты, все знают! Одни к этому относятся так, другие иначе. Я -
иначе.
- А ты знаешь, что он сделал?
- Да, я раздобыла газету и прочла весь отчет о процессе.
- Но почему ты мне ничего не рассказала?
- А ты почему не говорил?
- Это было так ужасно! А ты как думаешь?
- Я думаю, что с ним поступили безобразно.
- Но нельзя же разрешать подобные вещи.
- Почему нельзя?
- Но откуда же тогда будут браться люди?
- Англия и так перенаселена. Все это говорят.
- Это - совсем другое дело. А тут закон.
- Слушай, если ты хочешь спорить, то заходи в дом. Тут здорово холодно.
- Нет, я не хочу спорить. Мне надо еще предупредить Родди. Как хорошо,
что ты все понимаешь, милая! Только... ты не знаешь моего отца.
- Значит, мне нельзя прийти?
- Не сегодня. Мама...
- Она, наверное, страшно рада?
- Д-да... она рада...
- Ну, всего хорошего. И знаешь что, ты отправляйся домой, а я скажу
Родди. Ну-ну, не мни меня!
Возвращаясь бегом домой мимо маленьких домиков, Джек думал: "Как
странно, боже мой! Все оказалось наоборот. Она! Она!.. Это очень
современно".
3
Бывший Э 299 сидел у камина, зажав сигарету в улыбающихся губах. Перед
ним стоял стакан. В камине потрескивали угли. Часы пробили одиннадцать.
Бросив окурок в золу, он потянулся и встал. Поднялся по лестнице, открыл
первую дверь. В комнате было темно. Послышался тихий голос:
- Филипп?
- Я.
Он повернул выключатель, вспыхнул свет. Его жена сидела в постели очень
бледная. Она пролепетала:
- Сегодня? Ты непременно хочешь?..
Бывший Э 299 подошел к кровати, губы его все улыбались, в глазах было
голодное выражение.
- Вовсе нет. В тюрьме приучают к воздержанию. Тебе сейчас противно?..
Пусть будет так. Спокойной ночи.
Голос из постели еле слышно отозвался:
- Филипп, ты меня прости. Но все это... так неожиданно... И я...
- Пустяки.
Он повернул выключатель, и свет погас. Дверь закрылась.
Три человека не могли уснуть в доме. Один спал. Те трое, что не спали,
думали:
"Если бы только он дал нам повод пожалеть его! Если бы мы могли его
полюбить! Его самообладание просто пугает и отталкивает. Оно неестественно.
Ему бы следовало искать нашего сочувствия и сочувствовать нам. А он,
кажется, ни к себе, ни к нам, ни к кому на свете ничего не чувствует. А что
будет завтра? Разве можно теперь жить здесь? Сможем ли мы терпеть его
присутствие в доме или поблизости? Он страшен!"
Спящий лежал в постели, в настоящей постели впервые за тысячу и одну
ночь. Глаза на лице, как бы вырезанном из слоновой кости, были крепко
закрыты. Он спал и во сне улыбался, радуясь мягкости своего ложа. Уже после
рассвета бодрствующие уснули, а спящий проснулся. Его взгляд искал одежду,
сложенную на полке в углу, а пониже - блестящую жестяную кружку, искал
глазок в двери и полосу клеевой краски на стенах тесной, накрепко замкнутой
камеры. И вдруг кровь отлила от сердца: ничего этого не было! Все его
существо боролось с фантастичностью окружающего. Он лежит в комнате и видит,
как свет пробивается сквозь ситцевые занавески, и на нем ночная рубашка. А
под ним самая настоящая простыня! Он вздрогнул, не смея себе поверить, затем
откинулся назад и лежал, улыбаясь, разглядывая оклеенный бумагой потолок.
III
1
- Так не может продолжаться, мама! Не может! В его присутствии я
чувствую себя жалким червяком. Я тоже сбегу, как Берил. У него одна цель -
заставить всех чувствовать себя мелкими и ничтожными.
- Не забывай, что он пережил.
- Но я не понимаю, почему он должен отыгрываться на нас. Мы ничего ему
не сделали, только страдаем из-за него.
- Он вовсе не хочет обидеть нас или кого другого.
- Ну да! У всякого, кто заговорит с ним, сразу пропадает желание
продолжать. Он как будто кожу сдирает с человека. Это похоже на болезнь.
- Его можно только жалеть.
- Но он вполне счастлив, мама. Он просто берет реванш.
- Если бы в тот первый вечер...
- Мы пытались. Ничего не вышло. Он совершенно ни в ком не нуждается.
Как быть завтра вечером?
- Мы не можем оставить его одного в канун рождества, Джек.
- Тогда нам придется взять его с собой к Берил. Здесь я не выдержу.
Смотри! Вон он идет.
Бывший Э 299, с книгой под мышкой, большими легкими шагами прошел под
окном, у которого стояли мать и сын.
- Не может быть, чтобы он не видел нас. А прошел как мимо пустого
места!
2
Бывший Э 299 с книгой под мышкой вошел в Нью-Гарденс и сел на скамейку.
Бонна с тремя детьми подошла и уселась рядом.
- Питер, Джоан и Майкл, - сказал бывший Э 299, - имена очень модные.
Воспитательница беспокойно заерзала на месте: этот джентльмен такой
странный. И чего он улыбается?
- Чему вы их обучаете?
- Чтению, письму, счету, сэр, и рассказываю из библии.
- А дети умные?.. М-да, не очень. Правдивы?.. Нет! Ну да, дети никогда
не бывают правдивыми.
Бонна нервно сжала руки.
- Питер, - сказала она, - где твой мяч? Пойдемте поищем его.
- Да он у меня, мисс Сомерс.
- А! Все равно, здесь очень свежо. Идем.
Она ушла, и Питер, Джоан и Майкл поплелись за ней.
Бывший Э 299 продолжал улыбаться. Китайский мопс, тащивший за собой
пожилую толстую даму, подошел и обнюхал его брюки.
- Это он чует запах моей кошки, - пояснил бывший Э 299. - Кошки и
собаки любят, знаете ли...
Подхватив своего мопса и держа его под мышкой, как шотландскую волынку,
толстая дама, переваливаясь, словно встревоженная гусыня, поспешила уйти.
Прошло несколько минут. Рабочий с женой сели на скамейку полюбоваться
Пагодой.
- Любопытное строение! - сказал бывший Э 299.
- Да! - отозвался рабочий. - Говорят, японское.
- Китайское, мой друг. Хороший народ китайцы. Никакого уважения к
человеческой жизни.
- Что такое? Хороший... Так вы сказали...
- Именно так.
- Гм!..
Жена рабочего выглянула из-за него.
- Пошли, Джон! Тут мне солнце в глаза.
Рабочий встал.
- Хороший народ, вы сказали? Вот как?
- Да.
Жена потянула рабочего за рукав.
- Ну, перестань ввязываться в споры с незнакомым. Идем!
И она увела мужа.
Часы пробили двенадцать. Бывший Э 299 поднялся и вышел из сада. Пройдя
мимо нескольких домиков, он позвонил у входа в маленькую мастерскую.
- Если ваш отец все еще не видит, я бы почитал ему, как бывало.
- Пожалуйте, сэр. Отец ослеп навсегда.
- Так я и полагал.
На диване под красными султанами раскрашенного ковыля сидел невысокий,
коренастый мужчина и вырезал из дерева статуэтку. Он засопел и обратил
невидящие глаза в сторону гостя. Все черты его квадратного лица, казалось,
говорили: "Меня не сломишь".
- Что вы вырезаете? - спросил бывший Э 299.
- Сегодня канун рождества, вот я и вырезаю Христа. Они у меня довольно
хорошо получаются. Хотите этого?
- Спасибо.
- До конца бодро держался наш господь, не так ли? "Люби ближнего, как
самого себя!" Значит, надо любить и себя. И он себя любил, думается мне.
Впрочем, я не осуждаю его за это.
- Пожалуй, легче любить ближних, когда их не видишь, верно?
- Что, что? Разрешите мне ощупать ваше лицо. Это мне здорово поможет
справиться с моим деревянным Христом. Я их стараюсь делать похожими на живых
людей.
Бывший Э 299 нагнулся, и слепой ощупал его лицо кончиками пальцев.
- Высокие скулы, глаза сидят глубоко, надбровья совсем особенные, лоб
невысокий, волосы густые. От скул идут вниз две впадины, нос тонкий, с
горбинкой, подбородок острый. Усов нет. Вы улыбаетесь, не так ли? А зубы у
вас свои? Надо вам сказать, вы замечательная модель. Я не всегда делаю
Христа с бородой. Как вам угодно, чтобы он висел или нес крест?
- Как хотите. А свое лицо вы когда-нибудь копировали?
- Не для него. Вот для героев и государственных деятелей я гожусь. Свое
лицо я придал капитану Скотту. У меня тип лица более задиристый, а у вас оно
суровое и немного пронзительное, подходит для святых, мучеников и им
подобных. Я еще разок пройдусь по вашему лицу, тогда мне будет все ясно. Так
- острый кадык, одно плечо слегка перекошено, уши немного торчат. Вы
довольно высокий и худой, да? При ходьбе выбрасываете ноги? Дайте на минутку
вашу руку. Наверно, вы грызете ногти. Глаза голубые, а? И в середине такие
светлые точки, да? Волосы у вас до того, как начали седеть, были рыжеватые,
угадал? Ну, вот спасибо, очень вам обязан. А теперь, если желаете почитать,
читайте, а я буду работать.
Бывший Э 299 открыл книгу:
- "...Но вот однажды Гедлибергу не посчастливилось, он оскорбил
проезжего, возможно, даже не подозревая об этом и уж, разумеется, не жалея о
содеянном, ибо Гедлиберг был сам себе голова, и его мало тревожило, что о
нем думают всякие чужаки. Однако на сей раз следовало бы сделать исключение,
так как по натуре своей человек этот был зол и мстителен..."
- Ага! - воскликнул с чувством слепой. - Вот то-то и оно. Кстати, о
чувствах, почему вы ко мне так по-дружески относитесь, позвольте вас
спросить?
- Я могу на вас смотреть, мой друг, а вы меня не видите.
- Ха! А как у вас со всеми остальными?
- Они могут смотреть на меня, а я могу их не видеть.
- Понятно! Мизантропия. Есть причины для этого?
- Тюрьма.
- Ого! Изгнанник, отвергнутый людьми.
- Скорее наоборот.
Слепой перестал резать и выдалбливать.
- Я люблю независимость, - сказал он. - Мне нравится человек, который
способен идти своим путем. Наблюдали когда-нибудь кошек? Люди большей частью
подобны собакам, и редко попадается человек, похожий на кошку. А за что вы
попали туда? Не слишком бесцеремонный вопрос?
- Я медик.
- Вот как! Скажите, что принимать, когда жжет под сердцем?
- А это смотря отчего жжет.
- Понимаю, что вы хотите сказать. Когда я стал слепнуть, у меня ужасно
жгло в сердце. Но я перетерпел это. Что толку? Хуже этого уже не бывает, и
потому чувствуешь себя вроде как застрахованным.
- Вы правы, - сказал бывший Э 299 и встал.
Слепой повернулся к нему.
- Вы сейчас улыбаетесь? - спросил он. - Дайте мне, пожалуйста, еще раз
ощупать ваше лицо, когда вы улыбаетесь, а?
Бывший Э 299 нагнулся к его протянутым пальцам.
- Да, - сказал слепой, - то же самое с вами. Коснулись дна. Когда
зайдете в следующий раз, я кое-что покажу вам, и, думаю, вам понравится.
Спасибо за чтение.
- Когда вам надоест, скажите.
- Хорошо, скажу, - отозвался слепой и, сидя неподвижно, долго
прислушивался к затихающим шагам своего гостя.
3
Канун рождества. Ночь ненастная, ветреная, льет дождь. По улице идет
бывший Э 299 на два ярда впереди жены, их сын следует на два ярда позади
матери. В дверях, поджидая их, стоит закутанная в меха фигурка.
- Идем, милая. Прости, мы не могли не привести его.
- Конечно, вы должны были это сделать, Джек.
- Смотри, он даже не может идти с мамой рядом. Это болезнь. Сегодня он
отправился в церковь и в течение всей проповеди не сводил глаз со
священника. Бедняга викарий еле выдержал.
- А о чем была проповедь?
- О братской любви. Мама говорит, что он это делает не нарочно, но это
похоже на взгляд... как назывался тот зверь, у которого был такой страшный
взгляд?
- Василиск. Я пыталась, Джек, поставить себя на место твоего отца. Он
там, наверное, кровавые слезы с кровью глотал, а всякие хамы помыкали им,
как собакой, и это почти три года! Если тебя не сломят, так станешь на людей
не похож. И все же это лучше, чем если бы он вышел оттуда и пресмыкался.
- Может быть. Осторожнее - дождь! Дай-ка я подыму твой капюшон, милая.
И шум дождя заглушает шепот.
А в прихожей, в дверях ярко освещенной комнаты под пучком омелы стоит
девушка с пушистыми волосами.
- Счастливого рождества, папа!
- Спасибо. Поцеловать тебя?
- Как хочешь. Мамочка, милая! Хелло, Джек, Мэйбл! Входите! Родди,
возьми у папы пальто.
- Как поживаете, сэр? Ужасная погода.
- Одно из преимуществ тюрьмы: нас никогда не беспокоила погода. Там
тоже вывешивали надписи в веночках из ягод остролиста: "Мир и Добро". Очень
мило! Христианство - великолепная мистификация, не правда ли?
И опять четверо идут по улице. Звонят колокола, призывают верующих на
ночное рождественское богослужение.
- Ну и вечерок!
- Джек, дай им уйти подальше - еще услышат.
- Хуже некуда! Да он хоть кого изведет! Я думал, после выпивки он
станет приятнее. Он ведь очень много выпил.
- Еще несколько дней осталось терпеть, а там...
- Ты согласна с мамой, Мэйбл, что он делает это не намеренно?
- Конечно, согласна.
- Как он сидит и улыбается! Ушел бы себе в пустыню и там улыбался!
- А может быть, он уже там...
4
- Это вам, - сказал слепой. - Все, что я могу сделать в моем положении.
С крестом пришлось повозиться. Боюсь, немного тяжеловат. Но я думаю, что вы
не взыщете.
- Да это настоящий шедевр!
- Серьезно? - спросил слепой. - Можно еще подправить красками. Тогда он
станет больше похож на человека.
- Обязательно это сделаю.
- Я бы оставил лицо и крест некрашеными. Но волосы, одежда и кровь
из-под тернового венца - все это выиграет, если немного подкрасить. Ну, а
как поживает человек, который совратил Гедлиберг?
Бывший Э 299 открыл книгу.
- "...Гудсон оглядел его с головы до пят, точно отыскивая на нем
местечко погаже, и сказал: "Так вы, значит, от комиссии по расследованию?"
Солсберри отвечает, что примерно так оно и есть. "Хм! А что им нужно -
подробности или достаточно общего ответа?" "Если подробности понадобятся,
мистер Гудсон, я приду еще раз, а пока дайте общий ответ". "Ну, хорошо,
тогда скажите им, пусть убираются к черту. Полагаю, этот общий ответ их
удовлетворит. А вам, Солсберри, советую: когда придете за подробностями, то
захватите корзинку, а то в чем вы потащите домой свои останки?"
Слепой засмеялся от удовольствия.
- Эх! Люблю я этого Твена. Хорошее чувство юмора - ничего приторного.
- Хинин и собачий лай?
- Собачий лай, да и хватка тоже, - сказал слепой. - А что вы сами
думаете о человеке?
- Мало или ничего.
- И все же в общем он не так уж плох. Возьмите нас с вами. У каждого из
нас свои неприятности, а мы веселимся, как мальчишки. Надо полагаться только
на самого себя, или придется страдать. Ведь вы то же самое думаете? Правда?
Вот и головой кивнули. Или мне показалось?
- Нет, не показалось. Похоже, что ваши глаза видят не хуже, чем у
зрячего.
- Они у меня блестящие, да? Мы с вами могли бы выплакать свои глаза. Но
мы этого не сделали. Вот почему я и говорю, что с нами дело обстоит не так
уж плохо. Отойди от мира и не вешай носа! Все равно счастливы вы будете
только тогда, когда решите, что в жизни хуже, чем сейчас, быть не может. Так
ведь, а?
- Да.
- Мне для этого понадобилось пять лет. А вам?
- Около трех.
- Что ж, у вас передо мной преимущество - происхождение и образование.
Это даже по голосу чувствуется - тонкий такой, насмешливый. А я начинал в
парикмахерской. И там мне не повезло - несчастный случай со щипцами для
завивки. Больше всего мне жаль, что не могу ходить на рыбалку. Некому
сводить меня. А вам не жаль, что вы больше не можете кромсать людей?
- Нет.
- Да, вероятно, у образованных людей вообще не бывает слабостей. А вот
у меня настоящая страсть к рыбалке. Не было случая, чтобы я пропустил хоть
одно воскресенье, в любую погоду. Вот почему я теперь занялся резьбой. Надо
иметь какой-ни...
