Джон Голсуорси. Из сборника "Моментальные снимки"
страница №6
...ушится на одного из них или на всех вместе. Как ни кинь, а дело дрянь,хуже некуда. Не удивительно, что шантаж считается таким омерзительным
преступлением. Это самый бессердечный и скользкий из всех человеческих
проступков - так паук оплетает паутиной свою жертву, так убивается всякое
чувство сострадания, так возникает опустошенность, гибнет вера! Но все
обернулось бы еще хуже, будь его совесть не чиста. А так ли уж она чиста?
Стал бы он разве ходить к этой молоденькой цветочнице, да не один раз, а
три, если б она не была такой хорошенькой, с такими красивыми темно-карими
глазами, с грубоватым, но таким проникновенным голосом? Стал бы он разве
навещать старую, неряшливую цветочницу, что сидит вон на том углу, хоть и ей
живется не легче? Честность в нем ответила: нет. Но чувство справедливости
внесло поправку: если ему и нравится глядеть на хорошенькое личико, что ж в
атом дурного - он был требователен к себе и уверток не терпел. Зато Ольга
так цинична; она непременно спросила бы его, отчего он не навестил и эту
старуху цветочницу, и того хромого, что предает спички, и вообще всех
несчастных в квартале. Но что сделано, то сделано - надо смело идти
навстречу опасности. Только вот куда идти? В полицию? К жене? Или к самой
девушке, чтобы выяснить, причастна ли она к этому вымогательству? А может,
дождаться шести часов, встретиться с тем подлецом и показать ему, где раки
зимуют? Грентер ни на что не мог решиться. Все казалось ему равно смелым - и
так и этак будет правильно. Но еще смелее пренебречь этим!
Волны угомонились, и полноводная река внизу под ним мирно серебрилась
на солнце. Эта умиротворенность вернула ему то безмятежное настроение, в
каком он пребывал лишь недавно, когда переходил набережную, чтобы взглянуть
на воду. Вот он здесь, у реки, на которой стоит этот огромный город, - он,
Грентер, высокий, сильный, сытый и, если и не богатый, то вполне
благополучный; а рядом - сотни тысяч таких, как та бедная девушка-цветочница
или этот мрачный бродяга, которые скользят по краю пропасти, именуемой
нуждой. Для него эта река - источник эстетического наслаждения, для них -
быть может, последнее прибежище.
Она так и сказала, но нищие, вероятно, всегда так говорят, чтобы
разжалобить, вот и этот проходимец тоже: "Рассчитывать не на что... дошел до
ручки".
И все же хотелось быть справедливым! Если бы только он мог узнать о них
все... Но, увы, он не знал ничего!
"Нет, не могу поверить, что она такое неблагодарное, жалкое создание! -
думал он. - Надо вернуться и поговорить с ней еще раз..."
И он пошел назад по Окли-стрит до самого ее дома и, поднявшись по
лестнице, пропахшей керосином, постучал в приотворенную дверь, за которой
ему виден был ее ребенок, прижитый неизвестно с кем; видимо, его только что
покормили, и теперь он, сидя в корзине из-под цветов, невозмутимо глазел на
Грентера. Взгляд этот словно предупреждал его: "Смотри, как бы тебя не
приняли за моего отца. Сможешь ли ты доказать свое алиби, старина?" И
Грентер почти бессознательно начал припоминать, где он был месяцев
четырнадцать - шестнадцать назад. Не в Лондоне - благодарение богу! С женой
в Бретани - весь прошлый июль, август и сентябрь. Позвякивая в кармане
монетами, Грентер разглядывал ребенка. Этот малыш вполне мог быть
четырехмесячным, хоть и выглядел старше! Ребенок улыбнулся беззубым ртом.
"Да!" - сказал он и протянул свою крошечную ручонку. Грентер перестал
звенеть монетами и оглядел комнату. Когда он впервые пришел сюда месяц
назад, чтобы проверить, правду ли рассказала ему эта девушка, которую он
случайно встретил на улице, комната была в самом плачевном виде. Убеждение,
что людей портят условия, в которых они живут, заставило его прийти еще раз,
а сегодня он пришел снова. Ему хотелось убедиться, говорил он себе, что он
не бросает деньги на ветер. И действительно, в комнате, такой крохотной, что
кровать и корзина с ребенком заполняли ее почти всю и ему повернуться было
негде, как будто появились какие-то признаки уюта. Однако чем дольше он
осматривал комнату, тем глупее себя чувствовал, досадуя, что вообще явился
сюда, хотя бы и с самыми благими намерениями, которые, собственно, и были
всему виной. Но, повернувшись, чтобы уйти, он увидел девушку, поднимавшуюся
по лестнице с пакетом в руках и, судя по запаху мяты, с конфетой за щекой.
Ну, конечно, она очень уж скуластая, как он этого раньше не заметил, да и
брови у нее чересчур крутые - настоящая цыганка! Она улыбнулась ему темными,
блестящими, как у щенка, глазами, а он сказал своим тонким голосом:
- Я вернулся, чтобы спросить вас кое о чем.
- Пожалуйста.
- Знаете вы мужчину, смуглого, с худым лицом, немного косого, который
прежде служил в армии?
- А как его зовут, сэр?
- Не знаю; он шел за мной от самого вашего дома до набережной, а там
попытался меня шантажировать. Вам известно, что такое шантаж?
- Нет, сэр.
Крадучись, по-кошачьи, она быстро шмыгнула мимо него, подхватила на
руки ребенка и, спрятав за него лицо, искоса глянула на Грентера своими
темными глазами. У Грентера вздернулись брови, уголки рта опустились. Самое
невероятное чувство охватило его. Хоть он и не терпел поэтической
напыщенности, ему показалось, словно... ну, словно бы что-то доисторическое,
первобытное, змеиное, кошачье и вместе с тем обезьянье промелькнуло в этом
диком, беспокойном взгляде и в желтом личике ребенка. Конечно, без нее дело
не обошлось, это так же верно, как то, что он стоит сейчас здесь; и уж, во
всяком случае, она знает обо всем!
- Это опасная игра, - бросил он. - Скажите ему, пусть прекратит ее, не
то ему же хуже будет.
Спускаясь по лестнице, он размышлял: "Вот самый удобный случай, какой
только мог представиться, чтобы заглянуть в душу человеческую, а ты бежишь
от него". Мысль эта так взволновала его, что, уже выйдя на улицу, он
остановился в нерешительности. Шофер, мывший машину, с любопытством поглядел
на него. И Чарлз Грентер двинулся прочь.
II
Когда он вошел в свою квартиру, жена его готовила чай в маленькой
гостиной. Она была невысокая, но хорошо сложенная, с карими глазами на
несколько плоском лице, сильно напудренном и довольно миловидном. В жилах ее
текла польская кровь; Грентер теперь никогда не поверял ей свои сокровенные
мысли, так как давно признался себе, что в вопросах морали он выше нее. Он
не имел ни малейшего желания считать себя выше нее - часто это было просто
неловко, но что поделаешь. Сегодня же, когда его пытались шантажировать, он
чувствовал себя даже более чем неловко. Очень уж неприятно падать с
пьедестала, на который ты вовсе и не хотел взбираться.
Усевшись в полированное кресло с черными подушками, он принялся было
толковать о желтеющих листьях, но, перехватив ее взгляд и улыбку,
почувствовал, что она догадывается о его беспокойстве.
- Тебя когда-нибудь интересовало, как живут другие люди? - спросил он,
позвякивая чайной ложкой.
- Какие люди, Чарлз?
- Конечно, не такие, как мы; ну, знаешь, продавцы спичек, цветочницы -
словом, люди, которые, так сказать, дошли до ручки.
- Пожалуй, нет.
Если б только он мог рассказать ей об этой ужасной встрече - и при этом
не упасть со своего пьедестала!
- А меня это занимает чрезвычайно. Представляешь, такая бездна
любопытного может открыться тебе.
Ее улыбка, казалось, говорила: "Бездна... моя душа и та для тебя
закрыта". И в самом деле, слишком много в ней было славянского, и в мягких
блестящих глазах, и в матовой коже ее плоского, миловидного лица. Загадка,
совершеннейшая загадка! У самого подножия пьедестала разверзалась бездна,
будто... будто у острова Филэ посреди древнего Нила, где еще сохранились
древние колонны {Филэ - остров на Ниле в Египте, на котором сохранилось
множество древних храмов и колоннад; с начала XX века остров этот затоплен,
и видеть его можно только с июля по октябрь, когда открыты шлюзы Асуанской
плотины.}. Как глупо!
- Я часто думаю, - продолжал он, - каково было бы мне, если б я сам
оказался на их месте.
- Ты? Ну нет, ведь ты такой большой и величественный, дорогой; не
успеешь и оглянуться, как сам король назначит тебе пенсию.
Грентер, бренча в кармане монетами, встал с полированного кресла. В его
воображении одна за другой, словно кадры кинофильма, возникали живые
картины: серебристая, залитая солнцем река, и этот мерзавец с перекошенной,
мрачной физиономией - вот он открыл рот и что-то хрипит; и этот ребенок с
желтым личиком, и девица с черными цыганскими глазами; а потом - полицейский
суд и, наконец, он сам, там, на суде, заставляет их отвечать по всей
строгости закона. И вдруг он выпалил:
- Сегодня на набережной меня пытались шантажировать.
Она не ответила, а когда он в раздражении обернулся, то увидел, что она
заткнула уши.
- Да перестанешь ли ты наконец бренчать! - сказала она.
Проклятье! Она ничего не слышала.
- Со мной произошло целое приключение, - снова начал он. - Знаешь
девушку-цветочницу, что стоит на углу Тайт-стрит?
- Да. Такая нахальная цыганка.
- Гм! Так вот, я как-то купил у нее цветы, и она мне рассказала о себе
такую душещипательную историю, что я зашел к ней, желая проверить, правда
это или нет. Оказалось, все правда, и я, понимаешь, дал ей денег. Потом я
решил, что хорошо бы поглядеть, как она их тратит, и, понимаешь, зашел к ней
опять...
Жена прошептала: "О Чарлз!" - и он поспешил закончить:
- А сегодня, подумай только, за мной увязался какой-то мерзавец и
пытался меня шантажировать - вымогал десять фунтов.
Он услышал какие-то странные звуки и оглянулся. Откинувшись на спинку
кресла, жена его давилась от смеха.
И тут Грентер понял, что именно этого он боялся больше всего. Он
боялся, что жена будет смеяться над ним, когда он падет с пьедестала! Да!
Именно это страшило его, а вовсе не то, что она усомнится в его верности. Он
слишком большой, думалось ему, чтобы позволить смеяться над собой. Он и в
самом деле был слишком большим. Природа установила предел, который не должны
превышать мужья...
- Не вижу, что тут смешного! - холодно заметил он. - Нет более гнусного
преступления, чем шантаж.
Его жена перестала смеяться; две слезы скатились по ее щекам.
- Ты дал ему деньги? - спросила она уже спокойно.
- Конечно, нет.
- А чем он угрожал?
- Угрожал рассказать тебе.
- Но что же?
- Свои грязные выдумки о моих невинных визитах. - От слез в пудре
образовалось два ручейка, и он добавил со злостью: - Ну, конечно, он ведь с
тобой не знаком.
Жена вытерла платком глаза, и по комнате распространился запах герани.
- Мне кажется, - продолжал Грентер, - что ты бы еще больше
развеселилась, если б за всем этим действительно крылось что-то!
- О нет, Чарлз! А может... тут и в самом деле что-то кроется?
Грентер посмотрел на нее в упор.
- К сожалению, должен огорчить тебя: нет.
Он увидел, как она прикрыла рот платком, и, резко повернувшись, вышел
из комнаты.
Он ушел к себе в кабинет и сел у камина. Так, значит, это смешно быть
верным мужем? И вдруг у него мелькнула мысль: "Если моя жена могла обратить
все это в шутку, как же... как же она сама?..." Гадкая мысль! Несправедливая
мысль! Словно этот негодяй, шантажируя его, в самом деле осквернил его душу,
и в ней остались лишь низкие побуждения. Пробили часы на соседней церкви.
Уже шесть! Этот проходимец придет на набережную и будет ждать своих десяти
фунтов. Грентер поднялся. Его долг пойти и передать этого человека в руки
полиции.
"Ну, уж нет! - подумал он со злобой. - Пусть придет сюда! Я очень хочу,
чтобы он пришел сюда! Я его проучу!"
Но какой-то стыд остановил его. Подобно большинству крупных людей, он
не привык применять силу - в жизни пальцем никого не тронул, даже в детстве
- ни разу случая не представилось. Он подошел к окну. Отсюда сквозь деревья
ему был виден в надвигающихся сумерках парапет набережной, и сразу же - так
и есть! - он разглядел этого человека, который, словно голодный пес, сновал
взад-вперед. Грентер стоял у окна и смотрел, позвякивая монетами, -
взволнованный, торжествующий, злой, снедаемый любопытством. Что этот негодяй
станет делать дальше? Начнет обходить все квартиры подряд в этом огромном
доме? А эта девица тоже там - эта цветочница со своим желтолицым ребенком?
Он увидел, как человек, за которым он наблюдал, крадучись, пересек улицу и
скрылся в тени домов. В этот волнующий миг Грентер прорвал карман брюк:
монеты со звоном покатились по полу. Он еще искал последнюю монету, когда
раздался звонок, - до этого он все-таки не верил, что проходимец осмелится
прийти к нему домой! Он резко выпрямился и вышел в прихожую. Прислуги они не
держали, поэтому в квартире не было никого, кроме него и жены. Снова
раздался звонок, и жена тоже вышла в прихожую.
- Это мой приятель с набережной, который так тебя развеселил. Я хочу,
чтобы ты его увидела, - сказал он мрачно.
Заметив на ее лице виноватое и вместе с тем насмешливое выражение, он
отворил входную дверь.
Ну, конечно! Перед ним стоял этот человек. При электрическом свете, на
фоне драпировок вид у него был особенно жалкий. Скверный тип, но все-таки
бедный и несчастный, в драных башмаках, худое, перекошенное лицо дергается,
сам весь какой-то ощипанный, и только в голодных глазах затаилась угроза.
- Входите, - сказал Грентер. - Полагаю, вы хотите видеть мою жену.
Человек подался назад.
- Я вовсе не хочу ее видеть, - зашептал он, - если вы сами меня к этому
не вынудите. Дайте нам пять фунтов, господин, и я отстану от вас. Разве я
хочу ссорить мужа с женой?
- Входите, - повторил Грентер. - Она ждет вас.
Человек не двигался с места, молча облизывая бескровные губы, словно
прикидывал, как ему теперь выпутаться из этой истории.
- Ну, смотрите, - вдруг сказал он. - Вы еще пожалеете.
- Я пожалею, если ты не войдешь. Очень уж ты занятный парень и к тому
же отъявленный негодяй.
- А кто меня сделал таким? - вырвалось у того, - Как, по-вашему?
- Войдете вы наконец?
- Да.
Он вошел, и Грентер запер за ним дверь. Это было все равно, что
впустить в дом змею или бешеную собаку, но он испытывал почти удовольствие:
слишком свежо было воспоминание о том, как его высмеяли.
- А теперь, - сказал он, - прошу вас! - И распахнул дверь гостиной.
Оборванец робко проскользнул в дверь, щурясь от яркого света.
Грентер подошел к жене, стоявшей у камина.
- У этого господина, кажется, к тебе важное дело.
Его вдруг поразило выражение ее лица: неужели она испугалась? И он
почувствовал какую-то радость, видя, что им обоим сильно не по себе.
- Что ж, - произнес он иронически. - Быть может, мне лучше не слушать?
Отойдя, он прислонился к двери и заткнул пальцами уши. Он заметил, что
оборванец, бросив украдкой взгляд в его сторону, подошел к его жене; губы
его быстро зашевелились, потом она что-то ответила, и он подумал: "Какого
черта я заткнул себе уши?" Он опустил руки, и в это время человек обернулся
и сказал:
- Я ухожу, сэр; ошибочка вышла, очень сожалею, что обеспокоил вас.
Жена снова повернулась к камину; Грентер; с чувством некоторого
замешательства отворил дверь. Когда оборванец проходил мимо, он схватил его
за руку и втащил к себе в кабинет, потом запер дверь и положил ключ в
карман.
- Ну-с! Попался, подлец! - сказал он.
Человек переминался с ноги на ногу, шаркая по полу драными башмаками.
- Не бейте меня, господин. А не то, глядите, у меня нож.
- Я не собираюсь тебя бить. Я отправлю тебя в полицию.
У того забегали глаза в поисках спасения, потом он, словно
завороженный, уставился на пылающий камин.
- Что для вас десять фунтов? - вдруг заговорил он. - Вы б и не
заметили.
Грентер улыбнулся.
- Как видно, голубчик, ты не отдаешь себе отчета в том, что шантаж -
самое гнусное из всех преступлений, какие только способен совершить человек.
И он подошел к телефону.
Глаза оборванца, темные, бегающие, наглые и голодные, шарили по
комнате.
- Нет, - сказал он с какой-то неожиданной решимостью. - Вы не сделаете
этого, сэр!
То ли его взгляд, то ли тон его голоса остановили Грентера.
- Но ведь если я не позвоню в полицию, ты опять станешь шантажировать
первого встречного. Ты опаснее гадюки!
У оборванца задрожали губы, он прикрыл рот рукой и проговорил:
- Я такой же человек, как и вы. Просто дошел до крайности - вот и все.
Поглядите на меня!
Грентер скользнул взглядом по его дрожащей руке.
- Да, но такие, как ты, убивают всякую веру в человека, - возразил он
горячо.
- Постойте, сэр! Вот вы побыли бы в моей шкуре, только б попробовали! О
господи! Попробовали бы пожить, как я жил эти полгода - клянчил и унижался,
чтоб получить работу! - Он глубоко вздохнул. - Конченый человек никому не
нужен! Что это за жизнь? Собачья жизнь, будь она проклята. И когда я увидел
вас, такого здоровяка, - простите меня, сэр, - сытого, довольного, я не
удержался и попросил у вас денег. Просто не мог совладать с собой, да, да.
- Нет, - отрезал Грентер сурово. - Не выйдет. Это не могло произойти
случайно. Вы все взвесили, все обдумали заранее. Шантаж - самый грязный и
подлый поступок, его совершают только с холодным сердцем. Вам нет никакого
дела до ваших жертв, чью жизнь вы разбиваете, чью веру в людей губите. - С
этими словами он взялся за телефонную трубку. Оборванец задрожал.
- Постойте! Ведь нужно же мне есть. И одеваться. Не могу ведь я жить
святым духом. И ходить раздетым.
И пока голос оборванца звучал в этой уютной комнате, Грентер не
шевелился.
- Пощадите нас, сэр! Пощадите! Вам не понять, сколько соблазнов меня
окружает. Не зовите полицию. Больше это никогда не повторится... даю
слово... пожалейте меня! Я и так уже хлебнул горя. Отпустите меня, сэр!
Грентер застыл на месте, неподвижный, словно стены его квартиры, но
внутри него шла тяжкая борьба - не между жалостью и чувством долга, а между
жаждой мести и каким-то ужасом, - ему, преуспевающему человеку, страшно было
использовать свою власть против жалкого оборванца.
- Отпустите меня, сэр, - опять донесся до него хриплый голос. - Будьте
человеком!
Грентер повесил трубку и отпер дверь.
- Ладно, ступай!
Оборванец поспешно выбежал из комнаты.
- Ну, слава богу! - сказал он. - Счастливо оставаться! А что касается
вашей супруги, так я беру свои слова назад. Я ее и не видел ни разу. Все,
что я ей сказал, ерунда.
Он прошел через прихожую и, прежде чем Грентер успел сказать хоть
слово, скрылся за дверью; его торопливые, шаркающие шаги замерли на
лестнице. "А что касается вашей супруги - беру свои слова назад. Я ее и не
видел ни разу. Все это ерунда!" Боже мой! Этому негодяю не удалось
шантажировать его, и тогда он попытался шантажировать его жену - его жену,
которая еще совсем недавно смеялась над его верностью! И она, кажется,
испугалась! "Все это ерунда!" Ее напудренное лицо дрогнуло под его взглядом,
и на мгновение сквозь маску проглянул страх. А он дал этому негодяю уйти!
Страх! Так вот где собака зарыта!.. Шантаж - самый омерзительный из всех
человеческих проступков!.. Его жена!... Но, как же теперь?..
ГЕДОНИСТ
Перевод Г. Злобина
Я хорошо помню Руперта К. Ванесса потому, что он был очень красивый и
видный мужчина, и еще потому, что в характере его и поведении сказывалась та
философия, которая, зародившись до войны, была забыта в пережитые нами
тревожные годы, а сейчас снова расцвела пышным цветом.
Руперт К. Ванесс был коренной житель Нью-Йорка, но страстно любил
Италию. Знакомые терялись в догадках насчет его происхождения. Во внешности
этого человека чувствовалась родовитость, о ней свидетельствовало и его имя.
Мне, однако, так и не удалось узнать, что означала буква "К" перед его
фамилией. Три предположения равно возбуждали любопытство, уж не были ли его
отдаленные предки шотландскими горцами, и "К" означает "Кеннет" или "Кейт"?
Или в его жилах текла германская либо скандинавская кровь - и тогда это
могло быть "Курт" или "Кнут"? И наконец не было ли у него в роду выходцев из
Сирии либо Армении, и отсюда - Калил или Кассим? Голубизна его красивых глаз
исключала, казалось, последнее предположение, но в его пользу говорил изгиб
ноздрей и черноватый отлив каштановых волос, которые, кстати сказать,
начинали уже редеть и серебриться в то время, когда я познакомился с
Рупертом. Иногда лицо у него бывало утомленное и обрюзгшее, а тело не
желало, казалось, умещаться в отлично сшитом костюме - но, как-никак, ему
уже стукнуло пятьдесят пять.
В Ванессе нетрудно было угадать человека, склонного к философическим
размышлениям, хотя он никогда не утомлял собеседника изложением своих
взглядов, предоставляя судить о них по тому, что он ел и пил, какие
предпочитал сигары и костюмы и какими окружал себя красивыми вещами и
людьми. Его считали богатым, ибо в его присутствии никогда не возникала
мысль о деньгах. Поток жизни мягко и бесшумно обтекал этого человека или
застывал на месте при идеальной температуре, подобно воздуху в оранжерее,
где малейший сквознячок может погубить редкое растение.
Сравнение Руперта К. Ванесса с цветком кажется мне особенно удачным,
когда я вспоминаю один незначительный случай в Саду Магнолий, близ
Чарльстона, в штате Южная Каролина.
Ванесс принадлежал к тому типу мужчин, о которых нельзя с уверенностью
сказать, увиваются ли они за хорошенькими молодыми женщинами, или
хорошенькие молодые женщины увиваются за ними. Внешность, богатство, вкусы и
репутация Ванесса делали его центром общего внимания, однако возраст,
редеющие волосы и округлившееся брюшко несколько затемняли блеск этого
светила, так что решить, был ли Руперт мотыльком или свечой, было нелегко.
Нелегко даже мне, хотя я в течение всего марта наблюдал за ним и мисс
Сабиной Мойрой в Чарльстоне. Случайный наблюдатель сказал бы, что она
"играет им", как выразился знакомый мне молодой поэт, но я не был случайным
наблюдателем. Для меня Ванесс обладал притягательностью сложной теоремы, и я
старался понять его и мисс Монрой, поглубже заглянуть в их сердца. Эта
очаровательная девушка была, кажется, уроженкой Балтимора, и говорили, что в
жилах ее есть капля креольской крови. Высокая, гибкая, с темно-каштановыми
волосами и густыми черными бровями, с кроткими живыми глазами и прелестным
ртом (когда она не подчеркивала его линий помадой), мисс Монрой, более всех
девушек, каких я знал, поражала своей энергией, полнотой жизненных сил.
Приятно было смотреть, как она танцует, ездит верхом, играет в теннис. Глаза
ее всегда смеялись, болтала она с заразительной живостью и никогда не
казалась усталой или скучающей. Словом, мисс Монрой была весьма
"привлекательна", если употребить это избитое выражение. И великий знаток
женщин, Ванесс, был явно увлечен ею. О присяжном поклоннике женской красоты
не скажешь сразу, сознательно ли он решил добавить к своей коллекции еще
одну хорошенькую женщину, или ухаживание стало для него просто привычкой.
Как бы то ни было, Ванесс не отходил от мисс Монрой ни на шаг: он
отправлялся с нею на прогулки в экипаже или верхом, ездил в концерты, играл
в карты и единственно не танцевал с ней, хотя иногда был готов решиться и на
это. И все время он не сводил с нее своих красивых, лучистых глаз.
Почему мисс Монрой до двадцати шести лет не вышла замуж, оставалось
загадкой для окружающих, пока кто-то из них не сообразил, что, обладая
редкой способностью наслаждаться жизнью, мисс Монрой попросту не нашла
времени для замужества. Исключительное здоровье позволяло ей находиться в
движении восемнадцать часов в сутки. Спала она, должно быть, сладко, как
ребенок. Легко было себе представить, что мисс Монрой погружалась в сон без
сновидений, как только голова ее касалась подушки, и спала безмятежно до тех
пор, пока не наступало время вставать и бежать под душ.
Как я уже сказал, Ванесс, вернее, его философия была для меня erat
demonstrandum {То, что требуется доказать (лат.).}. В ту пору я был в
несколько подавленном настроении. Микроб фатализма, проникший в умы
художников и писателей еще до войны, в это тяжкое время распространился еще
шире. Способна ли цивилизация, основанная единственно на создании
материальных благ, дать человеку нечто большее, чем простое стремление
накоплять все больше и больше этих благ? Может ли она способствовать
прогрессу, пусть даже материальному, не только в тех странах, где ресурсы
пока сильно превышают потребности населения? Война убедила меня, что люди
слишком драчливы, чтобы понять, что счастье личности заключено в общем
счастье. Люди жестокие, грубые, воинственные, своекорыстные всегда, думалось
мне, будут брать верх над кроткими и благородными. Словом, в мире не было и
половины, не было и сотой доли того альтруизма, которого могло бы хватить на
всех. Простой человеческий героизм, который выявила или подчеркнула война,
не внушал надежд: слишком легко играли на нем высокопоставленные хищники.
Развитие науки в целом как будто толкало человечество назад. Я сильно
подозревал, что было время, когда население нашей планеты, хотя и не такое
малочисленное и менее приспособленное к жизни, обладало лучшим здоровьем,
чем сейчас. Ну, а если говорить о религии, я никогда не верил, что
Провидение вознаграждает достойных жалости несчастных людей блаженством на
том свете. Эта доктрина представлялась мне совершенно нелогичной, ибо еще
более достойны жалости толстокожие и преуспевающие на этом свете, те, кого,
как известно из изречения о верблюде и игольном ушке, наша религия всех
оптом отправляет в ад. Успех, власть, богатство, все то, к чему стремятся
спекулянты, премьеры, педагоги, все, кому не дано в капле росы увидеть
Всевышнего, услышать его в пастушьем колокольчике и чуять в свежем
благоухании мяты, казалось мне чем-то вроде гнили. И тем не менее с каждым
днем становилось очевиднее, что именно эти люди были победителями в игре,
называемой жизнью, были осью вселенной, той вселенной, которую они, с
одобрения представляемого ими большинства, успешно превращали в место, где
невозможно жить. Казалось почти бесполезным помогать ближнему, ибо такого
рода попытки лишь золотили пилюлю и давали повод нашим упорствующим в своих
распрях вожакам снова и снова ввергать нас в пучину бедствий. Оттого и искал
я повсюду чего-нибудь, во что можно было бы верить, и готов был принять даже
Руперта К. Ванесса с его проповедью жизни для наслаждений. Но может ли
человек жить только для наслаждения? Способны ли прекрасные картины, редкие
фрукты и вина, хорошая музыка, аромат азалий и дорогой табак, а главное,
общество красивых женщин давать постоянно пищу уму и сердцу, быть идеалом
жизни для человека? Это-то мне и хотелось выяснить.
Всякий, кто приезжает весной в Чарльстон, не преминет, рано или поздно,
побывать в Саду Магнолий. Поскольку я художник и пишу только цветы и
деревья, я провожу много времени в парках и смею утверждать, что нет в мире
уголка более восхитительного, чем Сад Магнолий. Даже до того, как расцветают
магнолии, он так хорош, что по сравнению с ним флорентийские сады Боболи,
коричные сады Коломбо, Консепсион в Малаге, Версаль, Хэмптон Корт,
Дженералиф в Гранаде и Ля Мортола кажутся второсортными.
Никогда еще рука человека не создавала такой буйной и щедрой
растительности, таких ярких красок, но вместе с тем что-то меланхолическое и
призрачное есть в этом саду. Словно среди пустыни как по волшебству возник
земной рай, заколдованное царство. Сияющий цветами азалий и магнолий, он
расположен вокруг небольшого озера, над которым склоняются поросшие серым
флоридским мхом высокие деревья. Какое-то нездешнее очарование этого места
влекло меня, как влекут к себе юношу берега Ионийского моря, неведомый
Восток или далекие тихоокеанские острова. Я часами сидел подле сказочного
озера, остро ощущая невозможность перенести эту красоту кистью на полотно. А
мне так хотелось написать картину, подобную "Фонтану" Элле - она висит в
Люксембургском музее. Но я знал, что не сумею.
Однажды в солнечный полдень, сидя у кустов азалий и наблюдая, как
чернокожий садовник - настолько старый, что, как мне рассказывали, он начал
жизнь рабом и по сей день сохранил приветливость и учтивость негров тех
времен - подрезает ветви, я услышал совсем близко голос Руперта К. Ванесса.
Он говорил: "Мисс Монрой, для меня не существует ничего, кроме красоты".
Оба стояли, по-видимому, за купой азалий, ярдах в четырех, но видеть их
я не мог.
- Красота - это очень широкое понятие. Скажите точнее, мистер Ванесс.
- Один пример дороже целой тонны теоретических рассуждений. Сейчас
красота передо мной.
- Вы уклоняетесь от ответа. О какой красоте вы говорили - красоте плоти
или духа?
- Что вы называете духом? Я ведь язычник.
- Да? Я тоже. Однако и греки были язычниками.
- Дух всего лишь сублимация чувственных ощущений.
- Вот как?
- Да, мне понадобилась целая жизнь, чтобы убедиться в этом.
- Значит, то настроение, которое навевает на меня этот сад, - чисто
чувственное по своей природе?
- Разумеется. Если бы вы были слепы и глухи, не могли бы обонять и
осязать, разве оно возникло бы, это настроение?
- Ваши слова приводят меня в уныние, мистер Ванесс.
- Что поделаешь, сударыня, такова действительность. И я в юности строил
воздушные замки, мечтал бог весть о чем. Даже писал стихи.
- Правда? И хорошие, мистер Ванесс?
- Плохие. И очень скоро я понял, подлинные ощущения дороже всех
возвышенных грез и стремлений.
- Но что с вами будет, когда все ощущения притупятся?
- Буду греться на солнышке и медленно угасать.
- Мне нравится ваша откровенность.
- Вы, разумеется, считаете меня циником. Но я не такое ничтожество,
мисс Сабина. Циник - это осел и позер, щеголяющий своим цинизмом. А мне
гордиться нечем: не вижу оснований гордиться тем, что вижу правду
человеческой жизни.
- А что, если бы вы были бедны?
- Тогда мои органы чувств функционировали бы дольше. А когда они бы в
конце концов притупились, я бы умер быстрее от недостатка еды и тепла. Вот и
все.
- Вы когда-нибудь были влюблены, мистер Ванесс?
- Я сейчас влюблен.
- И что же, в вашей любви нет преданности, нет ничего возвышенного?
- Нет. Она стремится к обладанию.
- Я никогда не любила. Но мне кажется, если бы любила, я хотела бы
отдать всю себя, а не только завладеть любимым человеком.
- Вы в этом уверены? Сабина, а ведь я люблю вас.
- О! Ну что, пойдем дальше?
Я услышал их удаляющиеся шаги и снова остался один; только неподалеку у
кустов возился садовник.
"Какая исчерпывающая декларация гедонизма! - думал я. - Как проста и
убедительна философия Ванесса! Философия почти ассирийская, достойная и
Людовика Пятнадцатого!"
Подошел старик негр.
- Хороший закат, - сказал он учтиво хрипловатым полушепотом. - И мух
нет.
- Да, Ричард, очень хороший. Вообще здесь чудесное место, лучшее в
мире.
- Самое лучшее, - отозвался негр, растягивая слова. - Когда была война,
янки хотели сжечь дом. Те, что пришли с Шерманом. Конечно, они сильно
рассердились на хозяина за то, что он перед отъездом спрятал столовое
серебро. Мой старик отец был у него вроде управляющего. Так вот, янки
забрали его. Майор приказывает моему старику: покажи, где серебро. А мой
старик посмотрел на него и говорит: "За кого вы меня принимаете? За
черномазого труса, за доносчика? Нет, сэр, делайте что хотите со мной и моим
сыном, но я не Иуда, и он тоже. Нет, сэр!" А майор велел поставить его у
того высокого дуба, вон там, и говорит: "Ах ты, неблагодарный! Ради тебя мы
пришли сюда. Пришли, чтобы освободить вас, негров, а ты не хочешь говорить.
Отвечай, где серебро, не то, ей-богу, застрелю!" "Стреляйте, сэр, - говорит
мой старик, - но я не скажу". Тогда они начали стрелять так, что пули
ложились совсем близко от него: хотели запугать. Я тогда был мальчонкой и
собственными глазами видел, сэр, как стоял мой старик, храбро этак, как
герой. Они не вытянули из него ни слова, сэр. Потому что он любил своих
хозяев, очень любил.
Негр улыбнулся, и по его блаженной улыбке видно было, что он не только
рад вспомнить еще раз эту семейную легенду, но что он сам встал бы под пули,
но не предал бы людей, которых любил.
- Интересная история, Ричард. Вот только... Упрямый был чудак, твой
отец, не так ли?
Негр посмотрел на меня ошеломленно и с явным негодованием, но затем
лицо его снова расплылось в широкой улыбке, и он засмеялся хрипло и
негромко.
- Конечно, сэр, конечно! Упрямый чудак был мой старик! Да, да! - И он
ушел, посмеиваясь.
Не успел садовник отойти, как снова послышались шаги за кустами азалий
и голос мисс Монрой:
- Значит, согласно вашей философии, любящие - это фавн и нимфа? А вы
сумели бы сыграть такую роль?
- Дайте мне только возможность...
Голос Ванесса прозвучал так горячо, что я отчетливо представил себе,
как вспыхнуло его лицо, как заблестели красивые глаза и задрожали выхоленные
руки.
За кустом раздался звонкий, задорный смех.
- Ну что ж! Тогда поймайте меня!
Я услышал, как, шурша платьем и задевая им за ветви, побежала мисс
Монрой, затем удивленное восклицание Ванесса и его топанье по тропинке среди
гущи азалий. Я молил небо, чтобы они не повернули назад и не увидели меня.
Напряженно вслушиваясь, я услышал снова смех девушки, затем шумное пыхтение
Ванесса, проклятье вполголоса... Издалека донеслось призывное "ау!". Спустя
несколько минут появился Ванесс. Он шел, пошатываясь, еле переводя дух,
бледный от жары и досады. Грудь его тяжело вздымалась и опускалась, рукой он
держался за бок, по лицу градом катился пот. Жалкое зрелище представлял
этот побежденный охотник за любовью! Увидев меня, он остановился,
пробормотал что-то и, резко повернувшись, пошел прочь. А я смотрел ему вслед
и дивился: куда девались его утонченность и щегольство, все то, за что он
ратовал?
Я не знаю, как он и мисс Монрой добирались до Чарльстона; полагаю, что
не в одном вагоне. Я же всю дорогу был погружен в глубокое раздумье. Я
понимал, что стал свидетелем трагедии, и не хотелось мне встретиться снова с
Ванессом.
Он не вышел к обеду, а мисс Монрой сидела за столом веселая, как
всегда. И хотя я был рад, что он не мог догнать ее, я в глубине души все же
досадовал на то, как откровенно молодость торжествует победу. На Сабине было
черное платье, в волосах и на груди красные цветы. Никогда еще она не
выглядела такой хорошенькой и жизнерадостной.
После обеда, вместо того, чтобы наслаждаться сигарой в прохладной тени
у фонтана, я вышел в парк и присел подле памятника какому-то знаменитому в
этих местах общественному деятелю. Вечер был чудесный, нежно благоухало
неподалеку какое-то дерево или кустарник, а листья акации, озаренные белым
электрическим светом, ясно вырисовывались на густой синеве неба. И
светлячки. Если бы не было на земле этих жучков, то их, право же, стоило бы
выдумать. Словом, вечер был точно предназначен для гедонистов!
И вдруг перед моим мысленным взором предстал Ванесс, одетый, как
всегда, с иголочки, но бледный, задыхающийся, растерянный; затем благодаря
странной игре зрения я увидел подле него отца старого негра: он был привязан
к дубу, вокруг свистели пули, но лицо его было преображено высоким чувством.
Так они и стояли рядом - глашатай наслаждений, зависящих от размера талии, и
олицетворение верной любви, которой не страшна смерть!
"Ага, - подумал я. - Так кто же из вас посмеется последним?"
А затем и в самом деле у фонаря появился Ванесс с сигарой в зубах и в
плаще, распахнутом так, что виднелась его шелковая подкладка. Беспощадный
свет фонаря упал на его бледное, обрюзгшее лицо с горькими складками у рта.
И в тот миг мне стало жаль, очень жаль Руперта К. Ванесса.
ДОБРОДЕТЕЛЬ
Перевод Г. Любимовой
Гарольд Мелеш, мелкий служащий страхового общества, вызванный в
полицейский суд в качестве свидетеля по делу о разбитом автомобиле, впервые
столкнулся с тем, как применяются законы, и это его ошеломило. Его
детски-наивные, голубые глаза широко раскрылись, на гладком лбу внезапно
появились морщины, кудрявые волосы зашевелились на голове, руки невольно
сжали соломенную шляпу. В суде слушалось дело четырех девиц легкого
поведения; трех девиц приговорили к тюремному заключению, а одну - к штрафу,
и вот тут-то Гарольд разволновался не на шутку. Быть может, его волнение
объяснялось тем, что эта девушка была внешне интереснее и явно моложе
других, а также тем, что она плакала.
- Для первого раза - два фунта десять шиллингов.
- Но у меня нет денег, сэр.
- Что ж, в таком случае - две недели тюрьмы.
Слезы оставляли дорожки на ее напудренных щеках, горлом она издавала
какие-то странные звуки - все это в конце концов довело молодого Мелеша до
точки кипения. Он взял полицейского за рукав.
- Вот! Возьмите! - сказал он. - Я плачу за нее штраф.
В эту минуту он почувствовал, что холодный взгляд полицейского пробежал
по его лицу, как отвратительное насекомое.
- А это кто? Ваша подружка?
- Нет.
- Тогда я не приму у вас денег. Все равно через месяц она опять
попадется.
Девушка прошла мимо Гарольда, и, увидев, как она судорожно глотает
слезы, он твердо заявил:
- Это меня не касается. Я плачу штраф.
Он снова ощутил на себе липкий взгляд полицейского.
- Тогда пойдемте со мной.
Мелеш последовал за ним.
- Послушайте, - сказал полицейский одной из подчиненных ему девиц, -
этот господин уплатит штраф.
Покраснев от смущавших его взглядов, молодой человек вытащил все свои
деньги - два фунта пятнадцать шиллингов - и, протянув в уплату два фунта
десять шиллингов, подумал: "Боже мой! Что скажет Алиса?"
Но тут девушка дрожащим от волнения голосом сказала ему: "Спасибо", -
затем полицейский пробормотал: "Хоть вы и даром потратили деньги, а все-таки
это хороший поступок", - и Мелеш вышел на улицу. Настроение у него внезапно
испортилось; он впал в уныние, как будто, уплатив эти два фунта десять
шиллингов, утратил свою добродетель.
- Огромное спасибо! Вы так добры!.. - послышался сзади голос девушки.
Мелеш приподнял соломенную шляпу и, уступая дорогу девушке, неловко
посторонился. Девушка сунула ему в руку свой адрес.
- Будете поблизости - заходите в любое время, я буду рада. Я вам так
благодарна!
- Не за что!
Смущенный, как и она, Мелеш отправился в контору. Весь день он
чувствовал себя не в своей тарелке. Он не мог решить, как он поступил: как
дурак или как герой? Временами он возмущался: "До чего полицейские грубы с
этими девушками!", - но тут же возражал себе: "Не знаю. Должны же они как-то
с этим бороться". И Мелеш старался не думать, как он объяснит Алисе
исчезновение двух фунтов десяти шиллингов, на которые она очень
рассчитывала. Душа его была столь же бесхитростна, сколь бесхитростно было
выражение его лица.
Он пришел домой в обычное время - в половине седьмого. Он жил в ветхом
сером домишке, но здесь было немного зелени, и метро доходило и до этой
окраины. Жена только что уложила дочку и теперь сидела в гостиной и штопала
его носки. Она подняла голову - лоб у нее был гладкий, как колено, без
единой морщинки.
- Ты ужасно рвешь носки, Гарольд, - сказала она. - Вот все, что мне
удалось сделать с этой парой.
Глаза у Алисы были голубые и круглые, как фарфоровые блюдца, голос
монотонный, невыразительный. Отец ее был фермер. Мелеш проводил свой
очередной отпуск в Сомерсете и тогда же сделал ей предложение. Сейчас, устав
после целого дня работы и изнемогая от жары, он прежде всего подумал: "Как
плохо выглядит Алиса!"
- Ну и жара! Я иногда жалею, что у нас ребенок, - сказала она. - Он
связывает меня по вечерам. Жду не дождусь Троицы!
Мелеш, высокий и нескладный, наклонился и поцеловал ее в лоб. Черт
возьми! Как сказать ей, что он лишил их обоих праздничного отдыха? Он
понимал, что сделал ужасную вещь. Но, может быть, она поймет, что он не мог
спокойно смотреть, как девушку уводят в тюрьму у него на глазах. И, не доев
своего скудного ужина, он вдруг сказал:
- Сегодня утром я так расстроился! Меня вызвали в суд по делу о
разбитом автомобиле, - помнишь, я тебе говорил? - и там я увидел девушек с
Пикадилли. Полицейские обращаются с ними возмутительно!
Жена подняла голову, выражение лица у нее было детски-наивное.
- Что же они с ними сделали?
- Посадили в тюрьму за то, что те заговаривали с мужчинами на улице.
- А ведь это и правда нехорошо.
Раздраженный равнодушным тоном жены, Мелеш продолжал:
- Полицейские обращались с ними, точно с какой-то мразью.
- А разве они не мразь?
- Может быть, они и распутные, но ведь и мужчины не лучше.
- Мужчины не были бы такими, если бы не было этих девушек.
- Что называется - порочный круг, - заметил Мелеш и, довольный своим
каламбуром, добавил: - Две из них прехорошенькие.
Жена насмешливо улыбнулась.
- Надеюсь, с ними полицейские обращались мягче?
Это было чересчур цинично, и Гарольд выпалил:
- Одна совсем молоденькая, никогда не бывала прежде в полиции; дали ей
две недели только за то, что у нее не оказалось денег, - я не мог этого
вынести и заплатил за нее штраф.
На лбу у него выступил пот. Лицо жены порозовело.
- Заплатил? Сколько?
Он хотел было сказать: "Десять шиллингов", - но что-то в душе у него
воспротивилось этому.
- Обычный грабеж - два фунта десять шиллингов, - ответил Мелеш и
подумал мрачно: "Каким же я был дураком!"
И зачем у Алисы открылся рот, и зачем у нее такое глупое выражение
лица? Но лицо ее вдруг сморщилось и побелело; ему стало стыдно так, как
будто он ударил ее.
- Прости, Алиса, - пробормотал он. - Я не хотел за нее платить, но она
плакала.
- Как же ей не плакать? Дурак ты, Гарольд!
Мелеш, очень расстроенный, встал.
- Ну, а как бы ты поступила на моем месте?
- Я? Конечно, не мешала бы ей развратничать. Не твое это дела
Алиса тоже встала. Мелеш запустил пальцы в волосы. Он вспомнил
хорошенькое смущенное лицо девушки со следами слез, тот мягкий, приветливый,
естественный тон, каким она заговорила с ним.
Жена повернулась к нему спиной. Так! На него рассердились и долго будут
дуться. Ну, что ж, он это заслужил.
- Я признаю, что вел себя как дурак, - пробормотал он. - Но я надеялся,
- ты поймешь, что я почувствовал, когда увидел ее слезы. Поставь себя на ее
место.
По тому, как жена вскинула голову, он понял, что сказал какую-то
чудовищную глупость.
- А, так вот какого мнения ты обо мне!
Он схватил ее за плечо.
- Перестань, Алиса! Что за чепуха!
Она сбросила его руку.
- Ты понимаешь, какие это деньги? Ты лишил отдыха и меня и ребенка. А
все из-за того, что увидел слезы этой девки.
Не дав ему возразить, Алиса вышла из комнаты. В душе у него остался
неприятный осадок, как будто он совершил несправедливость. В самом деле,
пожертвовать ее отдыхом, пожертвовать отдыхом жены ради уличной девчонки!..
Да, но и себя он тоже лишил отдыха, и деньги эти достались ему нелегко.
Когда он явился в суд, у него и в мыслях не было, что он отдаст их девушке,
и отдал он их, не рассчитывая на вознаграждение. А что, если бы он
пожертвовал эти деньги на бедных - рассердилась бы тогда Алиса, хотя это и
лишило бы их отдыха? Большой разницы сам Мелеш в этом не видел.
Мелеш сел и, поставив локти на колени, принялся разглядывать пионы на
брюссельском ковре, купленном в кредит. Мысли, всегда возникающие у живущих
вместе людей, когда они не согласны друг с другом, роились теперь в его
кудрявой голове, а глаза у него были испуганные и чистые, как у ребенка.
Если бы полицейские не обращались с девушками, как с мразью! И если бы она
не плакала! Дело даже не в ее слезах, а в том, как она плакала. А сам-то
судья - святой, что ли? Кто же имеет право так с ней обращаться? Может быть,
Алиса? Ну, нет! Но тут он снова представил себе Алису, бледную, задыхающуюся
от жары: она штопает его носки, она все время что-то делает для него или для
ребенка, а он пустил на ветер ее отдых! Да, он виноват! Его мучили угрызения
совести. Он должен подняться к ней и попытаться помириться, он заложит свой
велосипед, и Алиса отдохнет. Да, так он и сделает!
Он отворил дверь и прислушался. В домике царила зловещая тишина, только
с улицы доносились грохот автобусов, голоса детей, игравших на тротуаре, да
крики торговца, развозившего бананы в ручной тележке.
Алиса, по всей вероятности, была наверху, в спальне, с ребенком. Он
поднялся по чисто вымытой лестнице. Алисе хотелось, чтобы на лестнице был
постлан ковер, чтобы лестница была покрашена, и еще ей хотелось многого, но
всего нельзя было приобрести на четыре фунта десять шиллингов в неделю - его
жалованья хватало только на пропитание. Она должна помнить, что и ему тоже
кое-чего хочется, но чтобы приобрести - об этом он и не мечтает.
Дверь спальни была заперта. Он подергал ручку. Дверь внезапно
отворилась, и на площадку вышла Алиса.
- Я не хочу тебя видеть.
- Послушай, Алиса! Так нехорошо!
Она притворила дверь и загородила ему дорогу.
- Что нехорошо? Уходи, я не желаю тебя видеть. Так я и поверила, что ты
отдал ей деньги из-за того, что она плакала! Как тебе не стыдно!
Стыдно! Пожалуй, он проявил излишнее мягкосердечие, но стыдиться ему
нечего.
- Думаешь, я не знаю, что мужчинам нужно? Ну так и беги к своей
бесстыднице, если она тебе приглянулась.
Алиса стояла у двери, суровая и непреклонная, с красными пятнами на
щеках. Он уже готов был признать себя негодяем - такое осуждение выражала
вся ее фигура.
- Алиса! Ради бога! Не сходи с ума! Я же ничего плохого не сделал!
- Не сделал, так еще сделаешь. Убирайся! Видеть тебя не могу!
Осуждающий взгляд ее голубых глаз, злобный голос, горечь, кривившая ее
рот, - все это заставило его почувствовать, что он плохо знал свою жену. Он
прислонился к стене.
- Будь я проклят! - Больше он ничего не мог выговорить.
- Ты хочешь сказать, что она тебя ни о чем не просила?
Ладони у Мелеша вспотели. Ведь у него в кармане лежит адрес девушки!
- Если тебе доставляет удовольствие со мной ссориться, то я умываю
руки. Что я такого сделал?
- Отдал деньги, отложенные на отдых ребенка, грязной девке! Ты был
должен ей - вот в чем дело, или еще будешь должен. Что ж, действуй в том же
духе, только убирайся отсюда вон!
У него появилось отвратительное желание ударить ее по губам - ведь рот
у нее был такой жестокий!
- Да, теперь я понял, - сказал он раздельно.
Что же он понял? Он улавливал в ней нечто общее с полицейским судом, с
самими полицейскими, со всем тем беспощадным, неумолимым, хотя и
справедливым, что иногда обрушивается на людей.
- Я думал... я думаю... ты могла бы...
Он запнулся.
- Ах, вот оно что!
Этот возглас довел его до белого каления. Он стал спускаться с
лестницы.
- Лицемер!
Мелеш только хотел было ответить на новое оскорбление, но Алиса
хлопнула дверью и заперлась на ключ.
"Идиотка!" Лестничная площадка была слишком мала, чтобы вместить его
чувства. Разве стал бы он все рассказывать Алисе, если бы хоть что-нибудь за
собой знал? Но у него даже мыслей таких не было.
От досады у него кружилась голова. Он сбежал по лестнице, схватил с
вешалки соломенную шляпу и вышел из дому. На улице пахло лондонским туманом,
жареной рыбой, бензином, человеческим потом. Мелеш от волнения делал
огромные шаги; он испытывал физическую боль, и выражение лица у него было
страдальческое. И он женился на такой женщине! Это все равно, что жениться
на полицейском суде! Это бесчеловечно! Надо быть таким подозрительным и
добродетельным, как все! Какая польза в скромности и прямоте, если за них
получаешь такую награду?
Кто-то тронул его за плечо.
- Сударь! У вас вся спина белая. Позвольте, я вас почищу.
Мелеш, смущенный, стоял, а в это время полный белокурый мужчина чистил
его своей большой плоской ладонью. "Лицемер!" От возмущения на губах у
Мелеша выступила пена. Ну хорошо! Он ей покажет! Мелеш нащупал адрес девушки
и внезапно был поражен тем, что ему не нужно читать адрес, - он помнит его
наизусть: недалеко отсюда - на той стороне Юстон-Род. Чудно! Может быть, он
тогда машинально посмотрел на адрес? Говорят, будто есть подсознательный ум.
Пусть так. Но у него есть еще и сознательный ум, и этот сознательный ум
намерен проучить Алису. Вот и Юстон-Род. Переходя улицу, Мелеш почувствовал
странную и приятную слабость в ногах. Теперь он понимал, что собирается
сделать нечто нехорошее. Он идет к девушке не только для того, чтобы
проучить жену, но и потому, что надеется... А это дурно, очень дурно, и
выходит, что Алиса права.
Мелеш стоял на углу узкой площади, возле садовой ограды. Он облокотился
на ограду и заглянул в сад. Он всегда был откровенен с женой, и это она
виновата, что у него возникли такие желания. А вместе с тем приятная
слабость в ногах как бы доказывала, что она права. У него появилось
сомнение: а может быть, он испытывал то же ощущение и в суде? Как должен был
бы поступить на его месте любой другой человек, не считая Алисы и
полицейских? Отрешиться от добродетели, совершенно отрешиться от
добродетели. В саду заворковал голубь. "Будете поблизости - заходите в любое
время, я буду рада". Слова эти девушка произнесла с неподдельной
искренностью. Да и сама она была ничуть не хуже других. Тем не менее, если
бы Алиса отнеслась к происшествию в суде спокойно, он бы и не вспомнил о
девушке. Ну, ладно!.. В конце концов он решил уйти отсюда. Он человек
женатый, в это...
