Натаниель Готорн. Алая буква
страница №3
...ые шли вокругвсего холла, висели доспехи - не наследственные реликвии, вроде портретов, а
настоящие латы, самой современной выделки, изготовленные на заказ искусным
лондонским оружейником в тот год, когда губернатор Беллингхем уехал в Новую
Англию. Тут были и стальной шлем, и панцирь, и латный воротник, и
наголенники, а ниже - пара рукавиц и меч; все, в особенности же шлем и
нагрудник, было начищено до такой степени, что искрилось белым блеском,
отбрасывая яркие блики на пол. Эти блистающие доспехи являлись не просто
бесполезным украшением, но частенько служили губернатору на торжественных
смотрах и воинских ученьях, а также сверкали на нем, когда он выступал во
главе полка во время Пеквотской кампании. Ибо хотя по образованию Беллингхем
был законоведом и привык говорить о Бэконе, Коке, Нуа и Финче как о своих
собратьях по профессии, требования новой родины превратили его не только в
государственного мужа и правителя, но и в воина.
Сверкающие латы понравились маленькой Перл не меньше, чем искрящийся
фасад дома, и она загляделась на отполированный до зеркального блеска
нагрудник.
- Мама! - воскликнула она. - Я вижу тебя! Посмотри! Посмотри!
Чтобы доставить девочке удовольствие, Гестер посмотрела и прежде всего
увидела алую букву, увеличенную, благодаря свойствам этого изогнутого
зеркала, до гигантских размеров. Она почти совсем заслонила собою Гестер.
Перл показала пальцем вверх, на такое же отражение в зеркальной поверхности
шлема, улыбаясь насмешливой улыбкой эльфа, столь обычной на ее личике. Это
выражению недоброго веселья было так подчеркнуто и усилено зеркалом, что
Гестер опять показалось, будто она видит не свою дочь, а какого-то злого
бесенка, принявшего облик Перл.
- Пойдем, Перл, - сказала она, уводя девочку. - Посмотри, какой
замечательный сад! Наверно, там есть такие красивые цветы, каких мы не
видели в лесу.
Перл тотчас же подбежала к оконной амбразуре в дальнем конце холла и
взглянула на лужайку, покрытую низко срезанной травой и обсаженную
низкорослым, некрасивым подобием кустарника. Здесь, по эту сторону
Атлантического океана, на неблагодарной почве и в условиях жестокой борьбы
за существование, владелец дома, видимо, изменил традиционному английскому
пристрастию к декоративному садоводству. На самом виду росли капустные
кочаны, а посаженная в отдалении тыква дотянулась плетями до дома и принесла
один из своих огромных плодов прямо под окно холла, словно предупреждая
губернатора, что лучшего украшения, чем эта глыба растительного золота,
земля Новой Англии дать не может. Однако в саду все же росло несколько
кустов роз и много яблонь, потомков тех, быть может, что были посажены
достопочтенным мистером Блэкстоном, первым поселенцем на полуострове,
полулегендарной личностью, проезжающей по страницам наших старинных
летописей верхом на буйволе.
Увидев кусты роз. Перл стала умолять, чтобы ей дали красную розу, и
никак не хотела успокоиться.
- Тише, доченька, тише! - уговаривала ее Гестер. - Не плачь, маленькая
Перл! Я слышу голоса в саду. Сюда идет губернатор, и с ним еще джентльмены.
Действительно, в просвете садовой аллеи показалось несколько человек,
направлявшихся к дому. Перл, не обращая ни малейшего внимания на уговоры
матери, издала душераздирающий вопль, но сразу же смолкла - не из
послушания, а потому, что появление неизвестных людей задело ее живое и
неустойчивое любопытство.
ГЛАВА VIII. ЭЛЬФ И ПАСТОР
Губернатор Беллингхем в просторном халате и удобном берете, то есть в
излюбленном домашнем костюме пожилых джентльменов, шел впереди, показывая,
очевидно, свою усадьбу и объясняя, какие усовершенствования он собирается в
ней ввести. Его седая борода покоилась на широком круге брыжей, туго
накрахмаленных, как полагалось в минувшие времена короля Иакова I, придавая
голове губернатора некоторое сходство с головой Иоанна Крестителя на блюде.
Чопорность, непреклонность облика этого пуританина, тронутого изморозью
поздней, осенней поры жизни, плохо вязалась с обстановкой мирских радостей,
которой он явно старался себя окружить. Но было бы ошибкою полагать, что
наши славные прадеды, постоянно говорившие и думавшие о человеческой жизни
как о временно ниспосланном испытании и тяжкой борьбе и непритворно готовые
отречься во имя долга от всех земных благ и от самой этой жизни, считали
делом своей чести отказ от таких удобств и даже роскоши, какие им были
доступны. Этому, например, никогда не учил почтенный пастор Джон Уилсон, чья
белоснежная борода виднелась за плечом губернатора Беллингхема, в то время
как ее владелец доказывал, что груши и персики вполне могут приспособиться к
климату Новой Англии, а румяные гроздья будут вызревать возле солнечной
садовой ограды. У старого священника, вскормленного обильной грудью
англиканской церкви, был давно сложившийся и законный вкус ко всем приятным,
удобным вещам, и хотя Джон Уилсон казался суровым, произнося проповеди или
публично осуждая таких грешниц, как Гестер Прин, тем не менее в частной
жизни он отличался сердечной благожелательностью, и поселенцы питали к нему
более теплые чувства, чем к его коллегам.
Вслед за губернатором и мистером Уилсоном шло еще двое гостей:
преподобный Артур Димсдейл, которого читатель безусловно помнит, как
невольного и кратковременного участника сцены у позорного столба, и, плечо к
плечу с ним, старый Роджер Чиллингуорс, весьма искусный в медицине человек,
два или три года назад поселившийся в городе. Ученый муж, по общему мнению,
был не только врачом, но и другом молодого священника, здоровье которого
сильно пострадало за последнее время из-за чрезмерной приверженности к
трудам и обязанностям, связанным с его саном. Шедший впереди губернатор
поднялся по ступеням и, раскрыв створки стеклянной двери холла, очутился
лицом к лицу с маленькой Перл. Тень от занавеса, падая на Гестер, частично
скрывала ее.
- Это что за явление? - удивленно спросил губернатор, глядя на алую
фигурку, стоявшую перед ним. - Право же, я ничего подобного не видел со
времен старого короля Иакова, когда я был суетен и считал великой честью,
если меня приглашали на придворный маскарад. На рождество там появлялся
целый рой подобных маленьких существ, и мы называли их детьми деда Мороза.
Но как попала эта гостья в мой дом?
- Да, действительно! - воскликнул добрый старый мистер Уилсон. - Что
это за птичка с алыми перышками? Знаете, я видел точно такие фигурки, когда
солнечные лучи проникали сквозь цветные оконные стекла и на пол ложились
золотые и пурпурные пятна. Но это было на старой родине. Скажи нам, малютка,
кто ты такая и почему твоей матери пришла фантазия так странно тебя
нарядить? Ты христианский ребенок? Учили тебя катехизису? Может быть, ты
злой эльф или фея, которых, нам казалось, мы оставили вместе с разными
папистскими пережитками в доброй старой Англии?
- Я - мамина дочка, - ответило алое видение, - и зовут меня Перл.
- Перл? Скорее Рубин, или Коралл, или в крайнем случае Красная Роза,
если судить по твоему цвету! - (заметил старый священник, тщетно пытаясь
потрепать рукой щечку маленькой Перл. - А где же твоя мама? О, я вижу! -
добавил он и, повернувшись к губернатору Беллингхему, шепнул: - Это то самое
дитя греха, о котором мы с вами беседовали. А вон стоит несчастная Гестер
Прин, ее мать.
- Что вы говорите? - воскликнул губернатор. - Впрочем, мы могли
предвидеть, что мать такого ребенка должна быть блудницей, подлинной
вавилонской блудницей. Но пришла она вовремя, и мы сразу же займемся этим
делом.
Губернатор Беллингхем и его спутники вошли в холл.
- Гестер Прин, в последнее время о тебе было много разговоров, - сказал
губернатор, и его суровые глаза впились в носительницу алой буквы. - Нам
пришлось всесторонне обсудить вопрос о том, согласно ли с совестью поступили
мы, облеченные властью и влиянием люди, вручив бессмертную душу стоящего
здесь ребенка попечению женщины, которая оступилась и попала в западню
соблазнов мира сего. Ты мать этого ребенка, скажи же свое слово! Не думаешь
ли ты, что если девочку возьмут у тебя, и скромно оденут, и будут держать в
строгости, и научат истинам, божественным и человеческим, это послужит
благополучию твоей дочери на земле и спасению ее души на небе? Что для этого
можешь сделать ты?
- Я могу научить мою маленькую Перл тому, чему меня научило вот это! -
ответила Гестер Прин, дотрагиваясь пальцем до красной буквы.
- Женщина, это символ твоего позора! - сурово ответил губернатор. - Мы
хотим передать ребенка в другие руки именно из-за нечистого пятна, на
которое указывает буква.
- Тем не менее, - бледная, но не теряя спокойствия, ответила мать, -
этот знак научил меня, учит каждый день, учит в эту самую минуту тому, что
поможет моему ребенку стать благоразумнее и лучше, чем была я, хотя мне уже
ничто не поможет.
- Мы будем судить с осмотрительностью, - оказал Беллингхем, - и глубоко
обдумаем, как нам надлежит поступить. Достопочтенный отец Уилсон, задайте
вопросы Перл - поскольку таково ее имя - и выясните, получает ли она ту
христианскую пищу, какую должен получать каждый ребенок в этом возрасте.
Старый пастор сел в кресло и попробовал притянуть к себе Перл. Но
девочка, не привыкшая к прикосновению чьих-либо рук, кроме материнских,
выбежала в открытую дверь и остановилась на верхней ступеньке, похожая на
неприрученную тропическую птичку с яркими перышками, готовую вот-вот
вспорхнуть и улететь. Мистер Уилсон, весьма удивленный тем, что Перл
вырвалась от него, ибо его добродушная старческая внешность обычно
располагала к нему детей, все же попытался задать ей вопрос.
- Перл, - торжественно произнес он, - ты должна прилежно учиться, чтобы
в должное время в твоем сердце засиял драгоценный перл. Можешь ты сказать,
дитя мое, кто тебя создал?
Перл отлично знала, кто ее создал, так как Гестер, дочь благочестивых
родителей, вскоре после разговора с дочерью о небесном отце начала внушать
ей истины, которые человеческий разум, не достигший еще полной зрелости,
впитывает в себя с неослабным вниманием. Успехи Перл за три первых года ее
жизни были таковы, что она могла бы с успехом ответить на все вопросы по
Ново-английскому букварю или по первому столбцу Вестминстерского катехизиса,
хотя и в глаза не видела этих прославленных учебников. Но именно в эту на
редкость неподходящую минуту девочкой овладело упрямство, так или иначе
свойственное всем детям, а ей в особенности, и она либо вообще молчала, либо
говорила невпопад. Сперва маленькая Перл, сунув палец в рот, сердито
отказалась отвечать на вопросы доброго мистера Уилсона, а под конец заявила,
что никто ее не создал, а просто мать нашла в розовом кусте у дверей тюрьмы.
Эта выдумка была, очевидно, навеяна как близостью красных роз
губернатора, - Перл все еще стояла на ступеньке лестницы, - так и
воспоминанием о розовом кусте возле тюрьмы, мимо которого она в этот день
проходила.
Старый Роджер Чиллингуорс, улыбаясь, шепнул что-то на ухо молодому
священнику. Гестер взглянула на врача, и даже в эту минуту, когда решалась
ее судьба, не могла не поразиться перемене, происшедшей в нем с тех давних
пор, когда она близко его знала: он стал еще безобразнее - смуглые щеки еще
потемнели, искривленная фигура совсем сгорбилась. На мгновение глаза их
встретились, но Гестер сразу же пришлось сосредоточить все свое внимание на
том, что происходило в холле.
- Это ужасно! - возмущался губернатор, медленно приходя в себя от
изумления, в которое поверг его ответ Перл. - Девочке уже три года, а она не
знает, кто ее создал! Ее душа погружена во тьму, она не понимает ни своей
теперешней порочности, ни того, что ей уготовано в будущем! Я думаю,
джентльмены, нам не о чем больше спрашивать.
Гестер схватила Перл и прижала ее к себе, гневно глядя на старого
пуританина. Одинокая, отвергнутая миром, владевшая только этим сокровищем,
отогревавшим ее сердце, она считала свои права неотъемлемыми и готова была
ценой собственной жизни отстаивать их против всего мира.
- Эту девочку мне дал господь! - воскликнула она. - Он дал мне ее,
чтобы возместить все, что вы у меня отняли! В ней мое счастье и мое мучение!
Перл удерживает меня в жизни, и она же меня карает! Разве вы не видите, что
она тоже - алая буква, но эту алую букву я люблю, и поэтому нет для меня на
свете страшнее возмездия, чем она! Вы не отнимете ее у меня! Прежде отнимите
жизнь!
- Бедная женщина! - оказал не совсем очерствевший старый священник. -
За ребенком будут хорошо присматривать, гораздо лучше, чем ты сама.
- Господь вверил ее мне! - почти до крика повышая голос, повторила
Гестер. - Я ее не отдам! - И тут, движимая внезапным порывом, она обернулась
к молодому священнику, мистеру Димсдейлу, на которого до сих пор, казалось,
ни разу не взглянула. - Вступись же хоть ты за меня! - воскликнула она. - Ты
был моим пастырем и пекся о моей душе; ты знаешь меня лучше, чем эти люди! Я
не отдам ребенка! Вступись за меня! В тебе больше доброты, чем в них, и ты
знаешь, что скрыто в моем сердце, и каковы материнские права, и насколько
они велики, когда у матери нет ничего, кроме ее ребенка и алой буквы! Защити
же меня! Я не отдам ребенка! Защити меня!
Услышав этот странный и страстный призыв, говоривший о том, что Гестер
доведена почти до безумия, мистер Димсдейл побледнел и, прижав руку к
сердцу, как делал всякий раз, когда что-нибудь задевало его необычайно
обостренную чувствительность, сразу же выступил вперед. Он казался еще более
измученным и исхудалым, чем во время описанной нами сцены у позорного
столба, и потому ли, что его здоровье пошатнулось, по другой ли причине, но
в беспокойной и печальной глубине больших черных глаз молодого священника
таился целый мир страданий.
- В ее словах есть правда, - оказал он голосом, мягким и дрожащим, но
столь сильным, что по холлу прокатилось эхо, на которое отозвались пустые
доспехи. - Есть правда и в словах Гестер и в чувствах, ее одушевляющих!
Господь дал ей ребенка, а вместе с ним и бессознательное понимание его нужд
и характера - совсем необычного, насколько можно судить; такого понимания
больше не может быть ни у единого смертного существа. А кроме того, разве не
таится нечто высокое и священное в отношениях этой матери и этого ребенка?
- Что вы хотите оказать, любезный мистер Димсдейл? - прервал его
губернатор. - Объяснитесь, пожалуйста!
- Безусловно, таится, - ответил сам себе мистер Димсдейл. - Ибо, не
согласившись с этим, мы тем самым стали бы утверждать, что небесный отец -
создатель всего сущего - легко принимает греховный проступок и не делает
различия между нечестивой страстью и святой любовью. Это дитя отцовского
греха и материнского позора явилось на свет по воле вседержителя, чтобы
множеством способов воздействовать на сердце той, которая так горячо и с
такой горькой мукой молит о праве не расставаться с ним. Ребенок дан был
матери как благословение - единственное благословение ее жизни! Дан он был
также, - и это признала она сама, - как наказание, как пытка, как острая
боль, которая настигает в самые неожиданные минуты, как удар хлыста, как
вечное терзание среди отравленной радости. Разве не выразила она этого в
одеянии несчастной малютки, которое неуклонно напоминает нам о красном
знаке, испепеляющем грудь грешницы?
- Хорошо оказано! - воскликнул добрый мистер Уилсон. - Я боялся, что
женщиной движет низменное желание превратить девочку в фиглярку.
- Нет, о нет! - продолжал священник. - Поверьте мне, она понимает, что,
подарив ей ребенка, господь сотворил великое чудо. Пусть же она чувствует -
а иначе, по моему мнению, и быть не может, - что это благодеяние было
свершено для того, чтобы сохранить живой душу матери и предостеречь от еще
более черных бездн греха, куда, в противном случае, ее мог бы ввергнуть
дьявол. Поэтому правильно, что бедной грешнице вверено дитя с бессмертной
душой, существо, могущее заслужить вечные муки или вечное блаженство,
ребенок, порученный ее попечению, дабы она воспитала его в добродетели и
ежесекундно помнила, глядя на него, о своем падении и вместе с тем понимала,
что если она вырастит этого ребенка - священный дар творца - достойным
небес, ребенок откроет врата небес и для своей матери. В этом грешная мать
счастливее грешного отца. Во имя Гестер Прин, а также во имя несчастного
ребенка, оставим их жить так, как предначертало провидение!
- Мой друг, вы говорите с удивительным пылом, - заметил, улыбаясь,
старый Роджер Чиллингуорс.
- В словах моего молодого брата содержится глубокая правда, - добавил
преподобный мистер Уилсон. - А что скажете вы, глубокоуважаемый мистер
Беллингхем? Он убедительно говорил в защиту бедной женщины, не так ли?
- Очень убедительно, - ответил губернатор, - и привел такие веские
доводы, что мы оставим все по-старому, во всяком случае до тех пор, пока эта
женщина не свершит нового греха. Однако нужно позаботиться, чтобы вы или
мистер Димсдейл как следует, по всем правилам, проверили знания ребенка в
катехизисе. Сверх того, в должное время нужно будет позаботиться о том,
чтобы девочка начала посещать школу и церковь.
Окончив речь, мистер Димсдейл отошел в сторону и стал так, что его лицо
частично скрылось за тяжелыми складками занавеса, а залитая солнцем фигура
отбросила тень на пол, - и эта тень трепетала от волнения, только что
пережитого молодым священником. Перл, необузданный и ветреный маленький
эльф, тихонько подкралась к нему и, обхватив обеими ручонками его руку,
прижалась к ней щекой. Эта ласка была так нежна и ненавязчива, что Гестер,
следившая взглядом за дочерью, подумала: "Неужели это моя Перл?" Однако она
знала, что сердце ее дочери способно к любви, хотя выражалась эта любовь
главным образом в страстных порывах и едва ли два раза за всю жизнь девочки
была смягчена такой нежностью. И так как на свете нет ничего слаще, - не
считая долгожданного внимания женщины, - чем знаки детского предпочтения,
оказанного внезапно, по какой-то внутренней симпатии, и поэтому словно
подтверждающего, что в нас действительно таится нечто достойное любви,
священник обернулся, положил руку на головку девочке и, секунду
поколебавшись, поцеловал ее в лоб. Но неожиданный прилив чувств у Перл тут
же сменился весельем, и она запрыгала по холлу с такой воздушной легкостью,
что старый мистер Уилсон усомнился, касается ли она ножками пола.
- Я готов поверить, что в девчонке скрыта колдовская сила, - сказал он
мистеру Димсдейлу. - Ей не нужно старушечьего помела, чтобы улететь через
трубу!
- Странный ребенок! - заметил старый Роджер Чиллингуорс. - В ней очень
заметно сходство с матерью. Но как вы думаете, джентльмены, может ли
философ, изучив характер девочки, восстановить душевный облик отца и таким
образом догадаться, кто он такой?
- Нет, мы взяли бы грех на душу, если бы в таком вопросе положились на
мирскую философию - сказал мистер Уилсон. - Лучше уж просить откровения в
посте и молитве, а еще лучше - вовсе не касаться тайны, пока провидение само
не пожелает раскрыть ее нам. К тому же каждый добрый христианин имеет право
проявлять отцовскую доброту по отношению к несчастному покинутому ребенку.
Таким образом, все уладилось наилучшим образом, и Гестер с Перл
покинули дом губернатора. Говорят, что когда они спускались с лестницы, в
одной из комнат вдруг распахнулось решетчатое окно, и солнце осветило лицо
миссис Хиббинс, сварливой сестры губернатора, той самой, которую несколько
лет спустя сожгли на костре как ведьму.
- Тс-с! - прошептала она, и ее зловещая физиономия словно бросила тень
на сияющий приветливой новизной дом. - Хочешь погулять с нами нынче ночью? В
лесу соберется веселая компания, и я вроде как поручилась Черному человеку,
что пригожая Гестер Прин придет со мной.
- Передайте от моего имени извинения, - с торжествующей улыбкой
ответила Гестер. - Мне нужно быть дома и присматривать за моей маленькой
Перл. Если бы ее отняли у меня, я, не раздумывая, пошла бы с тобой в лес и
собственной кровью подписала свое имя в книге Черного человека.
- Все равно, мы скоро тебя заполучим! - нахмурившись, ответила ведьма и
скрылась в глубине комнаты.
И этот разговор, если только он не вымышлен, а происходил в
действительности, служит доказательством того, что молодой священник был
прав, возражая против разлучения падшей матери с плодом ее слабости. Будучи
совсем крошкой, девочка уже спасла ее от козней сатаны.
ГЛАВА IX. ВРАЧ
Читатель помнит, что Роджер Чиллингуорс некогда носил другое имя, но
пришел к решению никогда и никому его не открывать. Мы рассказывали о
пожилом, утомленном дальней дорогой человеке, который оказался в толпе,
созерцавшей отвратительную сцену бесчестья Гестер Прин; он только что
выбрался из грозного девственного леса и сразу же увидел женщину, с которой
были связаны все его надежды на радости и тепло домашнего очага,
выставленной на всеобщее поругание, как символ греха. Ее женская честь была
втоптана в грязь. Сплетни жужжали вокруг нее на рыночной площади. Если бы
вести об этой женщине дошли до ее родных или спутников незапятнанного
прошлого, им пришлось бы разделить этот позор в точном соотношении и
соответствии со степенью нерушимости и святости их прежних с нею связей.
Зачем же было человеку, соединенному с павшей женщиной узами особенно
тесными и священными, выходить вперед и требовать столь сомнительное
достояние, раз от него самого зависело - делать это или не делать? Он не
пожелал стать рядом с нею у позорного столба. Узнанный одной лишь Гестер,
владея ключом к ее молчанию, он решил скрыть свое имя, отрешиться от прежних
интересов и привязанностей и в этом смысле полностью исчезнуть из жизни,
словно его и впрямь поглотила глубь океана, как давным-давно утверждали
досужие толки. Как только это совершится, у него появятся новые интересы,
новая цель в жизни - пусть темная, а может быть и предосудительная, но такая
захватывающая, что для ее достижения он должен будет напрячь все свои силы и
способности.
Приняв это решение, он поселился в пуританском городке под именем
Роджера Чиллингуорса; единственными его рекомендациями были незаурядные
знания и ум. Благодаря прежним своим занятиям он был весьма сведущ в
современной ему медицине, поэтому представился как врач, и как таковой был
всеми радушно принят. Искусные лекари и хирурги редко появлялись в колонии.
Они в общем не разделяли того религиозного пыла, который заставил эмигрантов
пересечь Атлантический океан. Возможно, что эти люди, употребив свои самые
благородные и ценные способности на исследование человеческого тела и
отдавшись изучению сложных хитросплетений этого удивительного механизма,
столь мастерски выполненного, словно он заключает в себе всю суть жизни,
утратили понимание духовной стороны бытия. Так или иначе, здоровье добрых
жителей Бостона, в той мере, в какой это касалось медицины, находилось до
сих пор под опекой престарелого дьякона и одновременно лекаря, который в
подтверждение своей осведомленности мог сослаться не столько на диплом,
сколько на благочестие и добродетельную жизнь. Единственным костоправом был
человек, соединявший случайные упражнения в этом высоком искусстве с
ежедневным фехтованием бритвой. Для такой врачебной корпорации Роджер
Чиллингуорс был блестящим приобретением. Он быстро доказал свое знакомство
со старинным, внушительным и громоздким процессом приготовления лекарств,
где каждое снадобье содержало множество мудреных, разнородных ингредиентов в
таких замысловатых сочетаниях, словно в результате должен был получиться
эликсир жизни. К тому же во время индейского плена он хорошо изучил свойства
местных трав и растений и не скрывал от своих пациентов, что эти простые
лекарства - дар природы неученым дикарям - внушают ему не меньше доверия,
чем европейская фармакопея, которую сотни лет разрабатывали просвещенные
врачи.
Этот ученый чужеземец мог служить образцом благочестия, - внешнего, во
всяком случае. Вскоре после прибытия в Бостон он избрал своим духовным отцом
преподобного мистера Димсдейла. Молодой богослов, чьи редкие познания все
еще служили темой разговоров в Оксфорде, слыл среди наиболее ревностных
своих почитателей почти что апостолом, осененным благодатью и
предназначенным, если ему удастся прожить обычный жизненный срок, совершить
столь же славные деяния во имя неокрепшей новоанглийской церкви, какие
совершили отцы церкви в младенческие годы христианской веры. Однако как раз
в то время здоровье мистера Димсдейла начало явно сдавать. Люди, ближе всего
знакомые с его жизнью, утверждали, что бледность молодого священника
объясняется слишком большим пристрастием к ученым занятиям, до щепетильности
добросовестным исполнением своих обязанностей в приходе и, особенно, частыми
постами и бдениями, которыми он угнетал грубую земную плоть, дабы она не
смела затемнять и туманить светоч духа. Некоторые утверждали, что если
мистер Димсдейл умрет, значит земля недостойна носить его. Сам же священник,
с присущим ему смирением, заявлял, что если провидение сочтет нужным
прибрать его, значит он недостоин исполнять свою скромную миссию в этом
мире. При всех разногласиях по поводу причины недуга мистера Димсдейла в
самом недуге, никто не сомневался. Священник исхудал; в голосе его, все еще
звучном и мягком, появилась болезненная трещинка - печальное предвестие
телесного разрушения; люди замечали, что стоило мистеру Димсдейлу испугаться
или почувствовать какое-нибудь внезапное волнение, как он прижимал руку к
сердцу, вспыхивал и сразу же бледнел, что было свидетельством испытываемой
им боли.
Таково было состояние здоровья мистера Димсдейла, чей слабеющий
жизненный огонь, казалось, вот-вот преждевременно погаснет, когда в городе
поселился Роджер Чиллингуорс. Мало кто знал обстоятельства его появления в
Бостоне, столь неожиданного, словно старик свалился с неба или вышел из
преисподней, и окруженного тайной, которой легко было придать оттенок чуда.
Потом он стал известен как врач; многие видели, что он собирает травы,
полевые цветы, выкапывает корни, срезает сучки с лесных деревьев с
уверенностью человека, который знает скрытые целебные свойства растений,
кажущихся бесполезными невежественным глазам. О сэре Кинельме Дигби и других
знаменитостях, чьи познания в науке почитались почти сверхъестественными, он
не раз упоминал как о людях, с которыми вместе работал или состоял в
переписке. Почему, занимая такое положение в ученом мире, он приехал сюда?
Что понадобилось в этом диком краю человеку, чье место было в большом
городе? В ответ на эти вопросы распространился слух, - бессмысленный и тем
не менее подхваченный некоторыми вполне разумными людьми, - будто небеса
сотворили небывалое чудо и перенесли прославленного врача по воздуху из
немецкого университета прямо к дверям рабочей комнаты мистера Димсдейла!
Лица более здравомыслящие, которые понимали, что небеса достигают своих
целей без помощи сценических эффектов, носящих название чудесного
вмешательства, все же склонны были видеть в столь своевременном приезде
Роджера Чиллингуорса перст провидения.
Эту точку зрения подкреплял глубокий интерес врача к молодому
священнику: мистер Чиллингуорс избрал последнего в качестве своего духовного
наставника и всячески старался завоевать доверие и дружеское расположение
замкнутого от природы юноши. Он выражал большое беспокойство по поводу
здоровья своего пастыря и страстно желал поскорее приступить к лечению,
считая, что, если не мешкать, еще вполне возможно добиться хороших
результатов. Старейшины, дьяконы, почтенные матери семейств, молодые и
привлекательные девицы из паствы мистера Димсдейла также настаивали на том,
чтобы он испробовал искренне предложенную помощь искусного врача. Мистер
Днмсдейл мягко отклонял их просьбы.
- Мне не нужны лекарства, - говорил он.
Но кто мог поверить словам молодого священника, если с каждой неделей
щеки его становились все бледнее, голос - все более надтреснутым, а рука
прижималась к сердцу уже не случайным, а привычным жестом? Он устал от своих
обязанностей? Ищет смерти? Об этом торжественно спрашивали мистера Димсдейла
и старейшие бостонские священники и дьяконы его церкви, которые, по их
собственным словам, "взывали" к больному, указывая на то, что грешно
отвергать помощь, столь явно предлагаемую провидением. Мистер Димсдейл молча
слушал их и, наконец, обещал поговорить с врачом.
- Будь на то божья воля, - сказал преподобный мистер Димсдейл, когда,
решив сдержать свое слово, он обратился за врачебной помощью к Роджеру
Чиллингуорсу, - я предпочел бы не служить доказательством вашего искусства,
а окончить в скором времени свое земное существование, чтобы вместе со мной
исчезли все мои труды и горести, грехи и болезни, чтобы все суетное
успокоилось в могиле, а все духовное обрело новую жизнь.
- Именно так должен говорить молодой священник, - ответил Роджер
Чиллингуорс с тем напускным или врожденным спокойствием, которое было
присуще всему его поведению. - Юноши легко расстаются с жизнью, потому что
они еще не успели пустить в нее глубокие корни. А праведники, которые ходят
по земле, будучи душою с богом, хотели бы уйти из этой юдоли и быть с ним на
мощенных золотом улицах Нового Иерусалима.
- Нет, - возразил молодой пастор, прижимая руку к сердцу и слегка
морщась от боли, - будь я более достоин Нового Иерусалима, мне легче было бы
нести свое бремя здесь.
- Добродетельные люди всегда дурно думают о себе! - заметил врач.
Так случилось, что старый Роджер Чиллингуорс, человек, окруженный
тайной, стал постоянным врачом преподобпого мистера Димсдейла. И поскольку
душевные качества и склад характера пациента интересовали его не меньше, чем
сам недуг, постепенно эти люди, столь различные по возрасту, начали
проводить много времени вместе. Священнику нужен был свежий воздух, врачу -
целебные растения, поэтому они предпринимали далекие прогулки по морскому
берегу или по лесу, и часто слова их смешивались с журчанием и плеском волн
или торжественным гимном ветра в древесных вершинах. Нередко также они
навещали друг друга, и каждый видел комнату, где в уединении работал другой.
Священника привлекало общество ученого, обладавшего такой глубиной и
свободой мысли, таким широким кругозором, какого напрасно было бы искать у
коллег мистера Димсдейла. По правде говоря, его изумляло и даже приводило в
смущение это обстоятельство. Он был священником по призванию, человеком
истинно религиозным, и самый склад ума увлекал его на путь страстной,
благоговейной веры, которая с годами становилась все глубже и глубже. При
любом общественном устройстве он не мог бы оказаться среди людей так
называемых "свободных взглядов", ибо для душевного спокойствия нуждался в
тяжелом железном каркасе религии, который, стесняя движения, в то же время
поддерживал его. Однако, глядя на вселенную через призму мировоззрения,
отличного от мировоззрения обычных его собеседников, он порою испытывал
какую-то трепетную радость. Словно распахнули окно в душной, непроветренной
комнате, где медленно увядала его жизнь; словно в эту комнату, озаренную
лишь лампой или затененным дневным светом и наполненную затхлым - в прямом и
переносном значении этого слова - запахом, источаемым книгами, ворвался
ветер. Но долго вдыхать слишком свежий и прохладный воздух мистер Димсдейл
не мог. Поэтому священник, а вслед за ним и врач возвращались в пределы
круга, очерченного для них церковью.
Роджер Чиллингуорс внимательно наблюдал за своим пациентом и в часы,
когда тот шел привычной будничной тропой в границах знакомых мыслей, и в
часы, когда он оказывался в иной духовной атмосфере, новизна которой могла
бы вызвать на поверхность какие-то новые черты его характера. Казалось, врач
считал необходимым изучить больного, прежде чем приступить к лечению.
Особенности души и разума всегда накладывают печать на болезни тела.
Духовная жизнь и воображение Артура Димсдейла были так богаты, способность
чувствовать так остра, что причину физического недуга, по-видимому,
следовало искать именно в них. Вот почему Роджер Чиллингуорс, искусный,
добрый и благожелательный врач, старался поглубже проникнуть в душу своего
пациента, рылся в его моральных принципах, заглядывал в воспоминания и,
подобно человеку, ищущему в темной пещере клад, осторожно ощупывал все, до
чего мог дотянуться. Трудно скрыть что-нибудь от исследователя, который
располагает возможностью и правом предпринять такие поиски, а также умеет их
вести. Человек, обремененный тайной, должен особенно избегать близости со
своим врачом. Если последний от природы наделен проницательностью и еще
чем-то неуловимым - назовем это хотя бы интуицией; если он не проявляет
назойливого самомнения или иных слишком заметных неприятных свойств; если у
него есть врожденное умение до такой степени настроиться в лад со своим
пациентом, что тот, сам того не замечая, думает вслух и проговаривается;
если подобные признания вызывают в ответ тихое сочувствие, выражаемое не
столько речами, сколько молчанием, отрывистым вздохом и лишь изредка -
отдельным словом, которые указывают, что говорящий понят; если качества,
нужные наперснику, усилены преимуществами, создаваемыми положением врача, -
неизбежно должна наступить такая минута, когда душа страдальца откроется и
темным, но прозрачным потоком вынесет на дневной свет свои сокровенные
тайны.
Роджер Чиллингуорс обладал всеми - или почти всеми - перечисленными
качествами. Как мы уже говорили, нечто вроде дружбы завязалось между этими
образованными людьми, чьи умы могли встречаться на таком обширном поприще,
как весь простор человеческой мысли и знания. Они обсуждали вопросы морали и
религии, дела общественные и частные, много говорили о вещах, касавшихся как
будто каждого из них; и все же время шло, а священник ни разу не заикнулся о
тайне, существование которой предполагал врач. Последний подозревал даже,
что ему не до конца известны проявления телесного недуга мистера Димсдейла.
Скрытность, поистине необыкновенная!
Спустя некоторое время друзья мистера Димсдейла, по наущению Роджера
Чиллингуорса, устроили так, что эти двое людей поселились в одном доме, и
уже ни единая волна из потока жизни священника не могла ускользнуть от взора
его заботливого и преданного врача. Когда это столь желанное событие
совершилось, ему радовались все жители города. Лучшей меры для выздоровления
молодого священника, по-видимому, нельзя было придумать, если не считать
женитьбы, о которой частенько напоминали ему имевшие на то право люди: ведь
он мог выбрать любую из многих духовно преданных ему юных девиц, обещавшую
стать в будущем преданной супругой. Впрочем, никто не надеялся, что Артура
Димсдейла можно будет в ближайшее время подвигнуть на этот шаг: он отклонял
все предложения такого рода, словно безбрачие духовенства было одним из тех
краеугольных камней, которые он клал в основу церковной дисциплины. И
поскольку мистер Димсдейл добровольно обрек себя на безрадостную трапезу за
чужим столом и страдания от холода, - ибо таков жребий тех, кто желает
греться у чужого очага, - постольку умудренный опытом, благожелательный
старый лекарь, почтительно и вместе с тем по-отцовски любивший молодого
священника, казался наиболее подходящим человеком для жизни бок о бок с ним.
Друзья поселились у благочестивой и почтенной вдовы, владелицы дома,
расположенного невдалеке от места, где потом было выстроено внушительное
здание Королевской церкви. С одной стороны дом граничил с кладбищем, некогда
усадьбой Айзека Джонсона, и, следовательно, был отлично приспособлен для
глубокомысленных размышлений, подобающих как священнику, так и врачу. Добрая
вдова, по-матерински заботливая, предоставила мистеру Димсдейлу солнечные
комнаты с выходящими на улицу окнами, завешенными тяжелыми шторами, чтобы
можно было, при желании, устроить себе днем тень. На стенах висели ковры,
вытканные, как говорили, в мастерских Гобелена и изображавшие историю Давида
и Вирсавии, а также пророка Натана; краски на коврах все еще не поблекли и
придавали красавице из библейской легенды почти такую же мрачную
живописность, как и предвещавшему беды ясновидцу. Сюда-то и перевез
исхудалый священник все свои книги, среди которых было много переплетенных в
пергамент творений отцов церкви, и писаний раввинов, и даже ученых
монашеских трудов, к которым протестантские богословы, хуля и понося их
авторов, все же не могли не прибегать. В другой половине дома старый Роджер
Чиллингуорс устроил свой кабинет и лабораторию - не такую, какая
сколько-нибудь удовлетворила бы современного ученого, но все же снабженную
перегонным кубом и приборами для смешивания снадобий и химических веществ,
хорошо знакомых этому опытному алхимику. Окруженные такими удобствами, оба
ученых мужа, устроившись в своих апартаментах, запросто навещали друг друга,
и каждый не без интереса наблюдал за работой соседа.
Повторяем, что самые проницательные друзья преподобного Артура
Димсдейла, естественно, видели во всем этом руку провидения, пекущегося о
здоровье молодого священника, за которого так много людей молились в церкви,
и дома, и в тайниках сердца. Нужно, однако, сказать, что другая часть паствы
начала постепенно склоняться к иному взгляду на отношения между мистером
Димсдейлом и таинственным старым врачом. Когда невежественная толпа пытается
составить собственное мнение о вещах, ее очень легко обмануть. Но если она
судит, - а именно так обычно и бывает, - по подсказке своего большого и
горячего сердца, то нередко приходит к выводам столь глубоким и правильным,
что они кажутся откровениями свыше. В случае, о котором мы рассказываем,
люди не могли обосновать своего предубеждения против Роджера Чиллингуорса
никакими фактами или аргументами. Правда, какой-то престарелый ремесленник,
живший в Лондоне во время убийства сэра Томаса Овербери, лет за тридцать до
описываемых событий, клялся, что видел лекаря, носившего тогда другое имя, а
какое - рассказчик запамятовал, - в обществе доктора Формена, знаменитого
старого чернокнижника, замешанного в деле Овербери. Несколько человек
намекали, что, будучи в плену у дикарей, ученый обогащал свои медицинские
познания, принимая участие в заклинаниях индейских жрецов, всеми признанных
волшебников, нередко совершающих чудесные исцеления при помощи черной магии.
Многие - и среди них лица трезвого ума и большой наблюдательности, с чьим
мнением во всех других вопросах вполне стоило считаться, - утверждали, что
со времени появления в городе Роджера Чиллингуорса и в особенности с тех
пор, как он поселился с мистером Димсдейлом, его внешность очень изменилась.
Вначале у него было спокойное и задумчивое лицо ученого. Потом в этом лице
появилось что-то уродливое, злое, какие-то черты, прежде никем не
замеченные, но тем более явные, чем пристальней в них вглядываться. По
мнению простых людей, в лаборатории врача горел огонь преисподней,
питавшийся адским топливом, а поэтому, как и следовало ожидать, лицо старика
почернело от копоти.
Короче говоря, по городу поползли слухи, что сам сатана или его
посланец в образе старого Роджера Чиллингуорса искушает преподобного Артура
Димсдейла. Такому искушению подвергались на всем протяжении истории
христианства люди особенно святой жизни. Этот сатанинский слуга получил
господне соизволение на то, чтобы, втершись на какой-то срок в доверие к
священнику, злоумышлять против его духа. Ни один разумный человек не может,
конечно, сомневаться, на чьей стороне будет победа. Народ доверчиво ожидал,
что священник выйдет из борьбы, озаренный ореолом новой славы. Тем не менее
нельзя было не опечалиться при мысли о мучительных страданиях, быть может
претерпеваемых им на пути к полному своему торжеству.
Увы! Если судить по сумрачному ужасу, затаившемуся в глазах бедного
священника, борьба была нелегкой, а победа - весьма сомнительной.
ГЛАВА Х. ВРАЧ И БОЛЬНОЙ
Старый Роджер Чиллингуорс, человек уравновешенного нрава и доброго,
хотя и не слишком пылкого сердца, всю свою жизнь был неподкупно прям и чист
в отношениях с людьми. Поэтому он верил, что начинает расследование с
честным и суровым беспристрастием судии, стремящегося только к истине,
словно речь идет о воображаемых линиях и фигурах геометрической задачи, а не
о человеческих чувствах и нанесенных ему самому обидах. Но чем дальше он
заходил, тем безраздельнее им овладевала одна-единственная страсть,
свирепая, холодная и неотвратимая как рок, которая, захватив старика, уже не
отпускала до тех пор, пока он не исполнил всех ее требований. И он рылся в
душе несчастного священника, как рудокоп, ищущий золота, или, вернее, как
могильщик, который раскапывает могилу, думая найти на теле покойника
драгоценности, хотя скорее всего найдет лишь прах и тление. Горе тому, кто
только их ищет!
Порою в глазах врача появлялся недобрый синий огонь, подобный отблеску
горна или, скорее, вспышкам того страшного пламени, которое, вырываясь из
описанных Бэньяном зловещих врат в склоне холма, озаряло лицо пилигрима.
По-видимому, в породе, которую извлекал этот мрачный рудокоп, было нечто
вселявшее в него надежду!
"Хотя они и считают этого человека чистым, - размышлял он в одну из
таких минут, - хотя на первый взгляд в нем так сильно духовное начало, все
же он унаследовал от отца или от матери могучие животные инстинкты. Будем же
и дальше разрабатывать эту жилу!"
После долгих поисков в темных глубинах души священника, обнаружив
множество драгоценных материалов, в виде высоких чаяний блага для своего
народа, горячей любви к людям, чистых чувств, природного благочестия,
усиленного размышлениями и учеными занятиями и озаренного откровением свыше,
обескураженный Роджер Чиллингуорс, считая, быть может, это прекрасное золото
бесполезным хламом, возвращался вспять и начинал вести подкоп в другую
сторону. Он шел ощупью, так осторожно, такими бесшумными шагами и так часто
оглядывался по сторонам, точно был вором, пробиравшимся в спальню, чтобы
украсть сокровище, хранимое как зеница ока дремлющим, а возможно, и
бодрствующим владельцем. Вор заранее принял все меры предосторожности, но
пол временами поскрипывает, одежда шелестит, а когда он приближается к
постели, тень его падает на жертву. Иными слогами, мистер Димсдейл, нервная
чувствительность которого порою казалась какой-то сверхъестественной
интуицией, начал смутно ощущать, что в его жизнь вторглось нечто враждебное
его душевному покою. Но острота восприятия старого Роджера Чиллингуорса
также граничила с интуицией, поэтому священник, иногда удивленно
вскидывавший на него глаза, видел перед собой лишь врача, лишь бдительного,
сочувственного, доброго, но не навязчивого друга.
Быть может, мистер Димсдейл лучше разобрался бы в характере
Чиллингуорса, если бы некоторая мнительность, присущая несчастным людям, не
заставляла его относиться подозрительно ко всему человеческому роду. Никто
не пользовался его дружеским доверием, поэтому он не сумел распознать врага,
когда тот действительно появился. Он продолжал поддерживать приятельские
отношения со своим врачом, ежедневно встречаясь с ним либо у себя в
кабинете, либо в лаборатории старика, где любил отдыхать, наблюдая, как
растения превращаются в целительные снадобья.
Однажды, облокотившись на подоконник открытого окна, выходившего на
кладбище, и опершись лбом на руку, мистер Димсдейл беседовал с Роджером
Чиллингуорсом, который рассматривал в это время пучок невзрачных растений.
- Где, - спросил священник, искоса поглядывая на них, ибо у него в
последнее время появилась привычка смотреть только исподтишка на
интересующие его предметы - одушевленные и неодушевленные, - где, мой милый
доктор, вы нашли эти растения с такими темными, вялыми листьями?
- На кладбище, совсем близко отсюда, - ответил врач, не отрываясь от
своего занятия. - Я таких никогда раньше не встречал. Они росли на могиле,
где не было ни надгробья, ни дощечки с именем - одни эти уродливые травы, и
старались сохранить память о покойнике. Надо думать, они выросли из его
сердца и воплощают какую-нибудь отвратительную тайну, погребенную вместе с
ним. Лучше бы он исповедался в ней при жизни!
- Может быть, он искренне желал этого, но не мог? - возразил мистер
Димсдейл.
- А почему? - откликнулся врач. - Почему не мог, если сама природа так
горячо призывает к покаянию, что даже эти черные травы выросли из мертвого
сердца, открыто свидетельствуя о преступлении?
- Но ведь все это ваша фантазия, сэр! - ответил священник. - Мне
думается, что, кроме воли провидения, нет в мире такой силы, которая могла
бы раскрыть в словах, в символе или эмблеме тайну, погребенную в
человеческом сердце. Сердца, хранящие подобные грешные тайны, волей или
неволей должны скрывать их до того дня, когда все тайное станет явным. И в
святом писании я нигде не нашел прямого или косвенного указания на то, что
раскрытие человеческих мыслей и поступков во время Страшного суда должно
стать частью кары. Такое толкование было бы очень поверхностным. Быть может,
я глубоко заблуждаюсь, но мне кажется, что признания эти послужат лишь для
того, чтобы не оставить в неведении мыслящие существа, которые будут ждать в
этот день разрешения всех запутанных жизненных вопросов. А для полной их
разгадки понадобится знание человеческого сердца. И я склонен думать, что
сердца, скрывающие постыдные тайны, о которых вы только что говорили,
откроют их в тот последний день не с отвращением, а с несказанным
ликованием.
- Так почему же не поделиться ими на этом свете? - спросил Роджер
Чиллингуорс, бросив исподлобья беглый взгляд на священника. - Почему
грешникам заранее не доставить себе этой несказанной радости?
- Большей частью они так и поступают, - ответил священник, крепко
прижимая руку к груди, словно там все время что-то болело. - Сколько
страдальцев исповедовалось мне, - и не на смертном одре, а пользуясь добрым
здоровьем и незапятнанной репутацией. И я своими глазами всякий раз видел,
какое облегчение испытывали мои грешные братья после таких излияний! Точно
они, наконец, вышли в сад после того, как долгое время принуждены были
вдыхать воздух, оскверненный их же дыханием! Да и может ли быть иначе?
Неужели несчастный, виновный, скажем, в убийстве, предпочтет хранить труп в
собственном сердце, если у него есть возможность выбросить его на улицу, где
о нем позаботились бы добрые люди?
- Однако некоторые люди поступают со своими тайнами именно таким
образом, - спокойно возразил врач.
- Правильно, есть такие люди, - ответил мистер Димсдейл. - Но, не
говоря уже об очевидных причинах, может быть дело в том, что самый склад
характера замыкает им уста? Или же, я допускаю, что они хотя и грешны, но
все же полны рвения послужить во славу божью и на благо человечества;
поэтому им страшно предстать столь черными и порочными перед людьми, ибо
после этого они уже не смогут совершать добро и благочестивыми делами
искупить содеянное. Они принуждены жить среди себе подобных, чистые снаружи,
словно только что выпавший снег, и испытывают при этом невыразимые
страдания, так как сердца их запятнаны и загрязнены пороком и отмыть их они
не могут.
- Эти люди обманывают себя, - сказал Роджер Чиллингуорс несколько
горячее обычного и слегка погрозил пальцем. - Они страшатся позора, который
по справедливости должен быть их участью. Любовь к людям, ревностное
благочестие - кто знает, живут ли в сердцах эти святые чувства одновременно
с порочными помыслами, которым грех отпер дверь, чтобы они в свою очередь
размножали дьявольское семя? Но если грешники хотят воздать хвалу богу,
пусть не поднимают к небесам нечистые руки! Если хотят послужить людям,
пусть принудят себя к покаянному унижению, доказав тем самым существование и
могущество совести! О мой мудрый и благочестивый брат, не хочешь ли ты
убедить меня, что славе господней и людскому благоденствию лицемерие нужнее,
чем святая истина? Поверь мне, эти люди обманывают себя!
- Может быть, и так, - равнодушно ответил молодой священник, словно не
желая продолжать несвоевременный или неуместный спор; он обладал редким
умением уклоняться от любых разговоров, слишком сильно затрагивавших его
впечатлительную и нервную натуру. - А теперь я хотел бы спросить у моего
искусного врача, действительно ли он считает, что его трогательная забота о
моем немощном теле пошла мне на пользу?
Не успел Роджер Чиллингуорс ответить, как с кладбища, расположенного
рядом с их домом, донесся звонкий и неудержимый детский смех. Невольно
выглянув в открытое окно, - дело происходило летом, - священник увидел
Гестер Прин, которая вместе с маленькой Перл шла по тропинке между могилами.
Перл была прелестна как утро, но ею владел один из тех приступов злобного
веселья, во время которых она становилась совершенно недоступна жалости и
состраданию к людям. Сперва она непочтительно перескакивала с одной могилы
на другую, потом, добравшись до широкого, плоского, украшенного гербом
надгробья какого-то почтенного поселенца, может быть самого Айзека Джонсона,
начала на нем плясать. В ответ на материнские просьбы и приказания вести
себя как следует маленькая Перл остановилась и начала обрывать колючки с
высокого куста репейника, росшего возле могилы. Набрав горсть, она
расположила их по линиям алой буквы на платье матери, к которо...
