Оскар Лутс. Осень
страница №2
...ржи пальцы скрещенными и думай обо мне.- Пальцы? - молодая супруга беспомощно оглядывается. Как это делается?
И... и зачем?
- Сегодня в волостном доме, пожалуй, что в последний раз, станут давать
землю - участникам Освободительной войны; если я и на сей раз не получу свою
долю, то может случиться, не получу ее никогда - эти болваны уже все лучшие
куски отхватили. А ведь и я тоже был одним из тех, кто ...
- Высоко ли поднималась кровь врагов, когда ты сражался? - спрашивает
младший брат Бенно с совершенно невинным видом, но не трудно заметить, что
где-то внутри этого пустомели хихикает полдюжины доморощенных дьяволят. - В
деревне поговаривают, будто кровь доходила тебе до колен? Это правда?
- Нет, - Георг мотает головой, - эта кровь, она доходила до твоего
носа. Жалко, что ты в ней не утонул! - И бросив полотенце на раскаленную
плиту, добавляет: - Скажи, оболдуй, бывал ли ты на войне?
- Почему это я должен был пойти именно туда, где и без того было полно
бравых вояк вроде тебя? В то время, как вражеская кровь поднималась до
твоего кадыка, я реквизировал для эстонской армии лошадей своих земляков,
ремни для седел, вообще все, что подворачивалось под руку, и за хорошие
деньги скупал порванные и окровавленные шинели. Так что ты и впрямь можешь
убедиться, что и я имел дело с кровью. Ах да, я еще порядком повозился с
плесневелой мукой. Видит Бог, мы заплати хорошую цену, а если кому и
задолжали, так по сей день выплачиваем, да еще и с большими процентами.
Тут Георг натягивает на себя свой военных времен френч и не удостаивает
больше своего младшего брата даже взглядом, только бросает через плечо
свистящим шепотом:
- Кто тебе наплел такое? Я убью этого человека!
- Ах, дорогой Аадниель стало быть, тебе придется выловить и укокошить
множество людей, только как ты их всех изловишь?
- Но тебя-то, мерзавца, во всяком случае поймаю! Разъяренный, как бык,
Георг подступает к брату. - Попробуй ты мне!..
- Дети! Дети! - Постаревшая мамаша Кийр кидается разнимать сыновей. -
Неужели вы не можете поладить?! Вспомните хотя бы своего покойного брата
Виктора, который и вправду... Подумай только, Йорх, ты же идешь получать
новопоселенческий надел его именем. Сам бы ты ничего не получил.
- Я? Я? - Старший сын свирепо фыркает, стуча себя в грудь. - Я уже
давно должен бы получить надел в самом сердце какой-нибудь бывшей рыцарской
мызы.8
- Ну да, - бормочет младший брат, - сердце рыцарского замка и... еще
хвост впридачу.
- Не стану! - поворачивается Георг спиной к матери, когда она
приглашает его пить кофе. - Не сяду я за один стол с таким пустомелей!
- Боже милостивый! - мать семейства всплескивает руками. - Теперь,
когда мы одолели внешнего врага, неужели именно теперь станем враждовать
друг с другом! Вот, дорогой Виктор нас покинул и...
- Будто мы одни ссоримся! - Аадниель хватает с плиты дымящееся
полотенце. - То-то я чувствую, что пахнет паленым! Это, конечно, Бенно
подбросил его сюда, назло мне. Интересно, - он смотрит выпученными глазами
на родителей, - как это вы умудрились сотворить и всучить белому свету такое
животное!
- Выходит, сотворили... - мамаша Кийр вытирает уголки век. - Разве ж
он... ведь он все же наш сын и твой брат. Что же тут... Никак не пойму,
отчего ты после войны стал таким ядовитым? Мы же не виноваты, что тебе не
выделяют землю. И вообще, Йорх, золотко мое, что бы ты стал делать с этой
землей?
- Слушай ты его болтовню! - произносит совершенно состарившийся
мастер-портной Кийр, почесывая свою лысую голову. - Сидел бы дома да шил...
пока есть что шить, и незачем без конца нести всякий вздор. Прежде всего, на
нашей земле мир, и это самое главное.
- Йорх хочет заделаться герцогом Курляндским,9 - подзуживает
младший брат, влезая на портновский стол, - но он не получил не только
топора, но даже и топорища, вот и накидывается на любого, кто только под
руку подвернется.
- Заткнись, - рявкает Георг Аадниель. - Если тут и имеет право
кто-нибудь говорить, так это - я. Не будь меня, что бы со всеми вами было?
- А что, нас уже и на свете нету? - тихо спрашивает отец. - Что ты
бушуешь? Это я и твоя мать тебя взрастили и в меру сил выстроили этот дом,
эту хибару. А что сделал ты? Если у тебя есть какая-то копейка в банке, так
и она тоже была приобретена с нашей помощью. Да, да не смотри на меня так, -
именно с нашей помощью. Покойный Виктор... действительно был настоящим
мужчиной, и его я по сей день оплакиваю, но... Что ты сделал хотя бы с той
же Юули?
- Я должна держать пальцы скрещенными! - Всхлипнув, молодая хозяйка
склоняется над швейной машинкой. - Благодарение Господу, что хоть вы,
старики, относитесь ко мне по-доброму, иначе я... уже давно была бы...
- Помолчи и ты! - вновь рявкает Кийр на свою чувствительную жену. -
Разве ты не видишь и не слышишь, что здесь, в этом чертовом доме, карканья и
без тебя хватает? А пальцы можешь скрестить только часу в десятом.
- Говори мне, что хочешь, - отвечает сквозь слезы Юули, - только оставь
в покое родителей. Что они сделали тебе плохого? Не они же распределяют
землю.
- Я вообще больше не скажу тебе ни одного слова, - огрызается
разъяренный Йорх, - а пойду в корчму; накачаю их, дьяволов как следует -
поглядим, что из этого выйдет. Я поездил по России и знаю, что в таком
случае говорят русские: не подмажешь - не поедешь. Вот я пойду и подмажу
этих уполномоченных так, что небесам жарко станет. Ничего, эдак не разорюсь.
Свиное г... с опилками!
- Ну да-а, - растягивая слова, произносит Бенно с портновского стола, -
только смотри, не вымажься этим свиным добром.
- Это не твоя забота, ты, швабра! Поди постригись - глянь в зеркало,
как ты выглядишь! Чучело гороховое! Скажи-ка, поганыш, когда ты в последний
раз чистил зубы?
- А что, зубы тоже надо постричь? Тогда уж лучше ты постриги свой язык,
чересчур острым стал у тебя этот инструмент.
- Оболдуй!
- Это я слышу сегодня уже не первый раз; удивительно, что ты при своей
необыкновенной мудрости не нашел для меня за это время какого-нибудь другого
почетного звания. У самого в кармане украденные у казны деньги, а еще и
похваляется! Стыдно тебе должно быть. Неужели ты и вправду считаешь, будто
мы твою службу тряпичником принимаем всерьез? Не принимаем! - Бенно качает
головой, сидя спиной к брату, - Не принимаем! Я хоть и молод, но столько-то
почитания и еще кое-чего другого по отношению к матери и отцу у меня есть,
чтобы не оскорблять их на каждом слове.
- А что ты делал, когда ходил в школу, ты, прохвост?
- Это было тогда, но теперь - это теперь! К одному разум приходит в
голову с годами, а у другого, наоборот, исчезает.
Итак - заседание уполномоченных в паунвереском волостном правлении ...
Но еще до его начала волостной служитель, иначе посыльный, Якоб Тюма,
отдает своей жене распоряжение приготовить сегодня к завтраку что-нибудь
позабористее, или вроде того, - поди знай, сколько времени продлится
заседание и выберет ли он минутку пообедать.
- Ишь ты, - усмехается госпожа Тюма, - сегодня заседание, это мне
известно, а вот что за фрукт это твое позабористее, я запамятовала, Однажды
ты и впрямь просил что-то похожее, но мне уже не вспомнить, что именно,
- Не придуривайся! - произносит супруг серьезно. Приготовь, пока я
расставляю в зале скамейки.
- Хорошо, а что именно?
- Поджарь ветчину и залей яйцом - это достаточно забористо и очень
хорошо идет под кофе.
- Ах, та-ак! - произносит, растягивая слова, госпожа Тюма.
- Да, так, - ворчливо говорит глава семьи, выходит из своей квартиры,
пересекает прихожую и вступает в так называемый судебный зал, как именуют
это помещение по старинке, невзирая на то, что теперь здесь происходят,
главным образом, заседания иного порядка. В одном из углов зала помощник
волостного секретаря, молодой человек по фамилии Сярби, устроил нечто вроде
филиала канцелярии, ибо незачем по каждому пустяку беспокоить самого
господина секретаря, если вопрос можно решить тут же, на месте.
Когда Тюма заходит в зал, помощник секретаря оказывается уже на своем
посту, перебирает какие-то бумаги на крохотном столике.
- Доброе утро, молодой господин!
- 3драсьте, здрасьте, господин здешний домовой! - дружески кивает Сярби
в ответ. - Как идут дела?
- Ничего идут, знай подстегивай, - говорит служитель, тогда как мысли
его заняты жареной ветчиной с яичницей.
- Хо-хо, черт побери! - Секретарь откидывает на положенное ей место
прядь своих белесых волос. - Кого же это вы собираетесь подстегивать?
- Там будет видно ... - "Домовой" пожимает плечами. Но теперь ему и
впрямь придется немного помешать молодому человеку. Перво-наперво надо
подмести пол, затем расставить, как положено, скамейки - сегодня совещание
уполномоченных.
- Скамейки - еще куда ни шло, хотя заседание пройдет как-нибудь и без
того, а уж пол мести - глупость.
- Как так?
- А то - не глупость? Придут сюда в грязных сапожищах, нанесут слякоти,
и потом все равно придется делать уборку.
- Так-то оно так, но я все же немного пройдусь метелкой.
- Пройдитесь, пройдитесь, вольно вам напускать на себя важность. По
мне, хоть вымойте этот пол, навощите и отполируйте.
Служитель, он же домовой, споро заканчивает свою работу.
- Так, - говорит он, - теперь я на время оставлю вас в покое. Теперь
надобно ...
Дальше он не продолжает - зачем говорить о вкусном завтраке, если это
не относится к делу.
Помощник секретаря, или просто помощник, как его называет волостной
люд, вновь остается наедине со своими бумагами. Это один из тех молодых
людей, кто родился в городе, рос и ходил в школу в городе, а затем под
давлением обстоятельств, чуть ли не со слезами на глазах, перебрался в
деревню. Однако, чтобы получить хотя бы эту должность, пришлось проявить
большое упорство да изворотливость, поскольку претендентов было густо,
словно песка на берегу моря, и не окажись у него в паунвереских краях
влиятельных родственников, кто знает, чем бы все кончилось. Да, здесь его
юную душу гнетут тяжкое одиночество и скука, особенно теперь, в осеннюю
пору, но что поделаешь - не может же он, в самом деле, годами жить на
иждивении своих малоимущих родителей. Старикам Сярби и без того пришлось
достаточно побороться с судьбой, чтобы помочь сыну закончить, школу.
Единственное, что хоть немного утешает его в свободные от работы часы,
это книги из местной библиотеки. Утешение, конечно, слабоватое, потому что
художественная литература поновее капает в библиотеку словно сквозь игольное
ушко. Разве только газеты ... Без них можно было бы умереть. Более или менее
близкими знакомствами он здесь не обзавелся, хотя мог бы иметь их даже и в
избытке, - ибо он все же помощник. Однако в таком случае он должен был бы
чаще бывать в "погребке друзей" и участвовать в застольях, которые изо дня в
день там устраиваются. Туда захаживают зажиточные хуторяне, из тех, кто
построил себе модные дома и обзавелся новой обстановкой с роялем и
радиоприемником; там развлекается даже некая особа с высшим образованием, но
царящая в этом заведении атмосфера не вполне устраивает нашего молодого
человека, и кроме того ...
Кроме того, когда молодой Сярби покидал отчий кров, его видавший виды
родитель сказал:
"Будь начеку, парень! Я знаю, в деревне тебе поначалу будет скучно, там
некуда пойти: ни театра, ни кино, ни кафе, нет молодых людей твоего круга.
Смотри, не вздумай от скуки кутить! На такой волостной должности, какую ты
теперь собираешься занять, эта опасность особенно велика. Предлагающих и
соблазняющих, без сомнения, найдется предостаточно. В свое время я тоже жил
в деревне и видел, во что превращался какой-нибудь вполне достойный человек,
стоило ему только быть избранным волостным старостой или судьей ... Не один
крепкий хутор пришел в упадок, пропал ни за понюх табаку, а его бывший
хозяин закончил дни своей жизни где-нибудь в баньке-развалюхе, а то даже и в
богадельне. Поэтому будь начеку".
Эти отцовские слова всегда вспоминаются молодому "помощнику", когда он
проходит паунвереским поселком и слышит доносящиеся откуда-то громкие голоса
и нестройное пение. "Конечно, - думает он, усмехаясь, нет у меня еще ни кола
ни двора, но я смогу обрести и то, и другое, если ... Ведь неспроста же
старик давал мне наставления". И если его иной раз в лавке или еще где
приглашают зайти ненадолго в заднее помещение, он, бывает, и впрямь заходит,
однако особо там не задерживается, - нельзя, его ждет работа.
В то самое время как помощник волостного секретаря перебирает свои
бумаги, а достопочтенный господин Тюма наслаждается любимым блюдом, один из
жителей Паунвере проявляет лихорадочную активность и выжимает из себя все,
что только возможно.
Георг Аадниель Кийр сидит в вышеупомянутом "погребке" в компании
нескольких членов правления и щедро угощает своих дорогих друзей. На столе
перед собравшимися стоят фужеры, несколько бутылок необыкновенно вкусного
лимонада, груда нарезанного хлеба, два ополовиненных круга колбасы, слегка
позеленевших и со скользкой кожицей.
Сам портной пылает лицом, словно раскаленная каменка, время от времени
смахивая со лба пот.
- Ну, угощайтесь, друзья! - он подвигает фужеры и колбасу. - Не то
остынет! Все равно скоро надо будет идти в волостное правление и поглядеть,
что там выйдет. Ужо-тка, тогда увидим, есть ли еще справедливость на
паунвереской земле или и она тоже эмигрировала куда-нибудь в Аргентину или в
Бразилию. Чего ты ждешь, Юри? Что ты зеваешь, Яан? И вообще все, кто тут
есть! Поддадим так, чтобы дым коромыслом стоял. Э-эх, после совещания еще
добавим, но сначала надо как следует подкрепиться. Послушай, вяэнаский Март,
ты ничего не пьешь - что за комедию ты ломаешь?
- Ох, господин Кийр, - бормочет Март, щуря глаза и едва ворочая языком,
- я и т-так п-перебрал. Уже в-вроде бы ...
- Э-эх, что значит перебрал! Лучше растянуть брюхо, чем добрую еду на
тарелке оставить.
- И то правда, но ... ик, ик ... - И взъерошенный вяэнаский Март,
каждый волосок на голове и в бороде которого норовит расти в собственном
направлении, тяжело опускается щекой на руку; перед носом у него огрызок
колбасы, на нее он теперь роняет пепел папиросы, будто это лучшая приправа.
- Ой, черт побери! - вдруг вскрикивает Кийр, взглянув из окна на
грязную дорогу. - Там едет мой старый школьный друг, Тыниссон, как вы
думаете, не позвать ли его сюда?
- Ясное дело, позвать! - раздаются голоса. - Пусть старый бочонок с
салом тоже поставит пару бутылок.
- Нет, речь не о том! - Георг Аадниель машет руками, поспешая к двери.
- Я просто так хотел с ним поговорить, он парень башковитый.
Тыниссон произносит "тпру" И останавливает лошадь. - Ну, что стряслось?
- Его плотно сбитое тело принимает в телеге полулежачее положение.
- Зайди!
- А чего я там потерял?
- Да просто так ... перекинемся парой слов. Там сидят еще и другие
хозяева.
- Шел бы ты лучше на ярмарку горшками торговать! - бормочет Тыниссон,
вновь принимает сидячее положение и едет дальше.
- Видали, вот чертов пентюх! - Портной морщит нос. - Боров объевшийся,
лень даже с телеги слезть! Гордец дерьмовый! Ишь ты, компания паунвересцев
ему не подходит! Удивительно, как этот толстомясый получил на войне крест за
какую-то ерундовую царапину. Правда, поговаривают, будто у него было тяжелое
пулевое ранение, но это, ясное дело, пустая болтовня. Однако крест есть
крест - тут уж ничего не попишешь. Эх, если бы и у него, Йорха, был такой!
Тогда бы он ... ог-го-о! А теперь, черт подери, даже немного неловко
возвращаться назад к этим выпивохам на даровщинку: они небось видели, что
Тыниссон ни во что не ставит его приглашение.
Но вернуться придется - нельзя же такое мероприятие на полпути бросить,
раз уж оно начато.
- Подайте сюда еще пару бутылок! - приказывает он как ни в чем не
бывало, тогда как в душе у него мрак, а в сердце - затаенная злоба. В мыслях
же: "Тряхну еще чуток мошной, поди, не разорюсь, ведь на весы положено
многое". Во всяком случае, хотя бы эти деятели, кого он сейчас тут ублажает,
его люди. А иной раз бывает достаточно даже и одного горластого мужика,
чтобы провести какое-нибудь решение, из тех, на которые по началу не
очень-то можно и надеяться.
- Ваше здоровье! Да здравствует справедливость в Паунвере, так же как и
во всем мире!
- Ваше здоровье, ваше здоровье! - подхватывают участники застолья. - Да
здравствует!
Однако дело в конце концов доходит все же до того, что откладывать
больше нельзя - надо идти на заседание. Кийр держит в руке карманные часы,
переминается с ноги на ногу, понуждая своих дорогих друзей поспешать. Скоро
уже час, как уполномоченным следовало быть в волостном доме. Начало
заседания, разумеется, затягивается, как обычно, но все же оно еще никогда
не затягивалось до ночи. Нет, Господь видит, пора уже двигаться, гут ничего
не поделаешь.
- Двигаться так двигаться, - недовольно соглашаются уполномоченные,
поднимаясь из-за стола, где было очень приятно посиживать, тем более, что их
уже так и подмывало затянуть песню. Под прикрытием возникшей при этом
сумятицы Карла из Подари решил еще кое-что урвать, - схватив со стола
изрядный кус колбасы, он с жадностью запихивает его себе в рот и пытается
проглотить. Но что слишком, то слишком: не в меру большой кусок застревает у
мужика в горле и на минуту-другую лицо Карлы становится таким же зеленым,
как и та колбаса, которую он незаметно для собутыльников вознамерился
съесть. Картина удручающая. Вот-вот покинет этот мир человек, который
находится в расцвете своих сил и от которого еще многого можно ожидать.
Однако кризис разрешается: половина куска вылетает наружу, тогда как вторая
благополучно следует в желудок. И к тому времени, когда Кийр со своим
изрядно накачавшимся ударным отрядом направляет шаги в сторону волостного
дома, хозяин хутора Подари вновь - парень хоть куда, только слезы все еще
катятся из его набрякших глаз.
И когда развеселая команда приближается к волостному дому, словно бы
собираясь взять его штурмом, даже лошади навостряют уши: интересно, кто это
там опять идет?
Нет ничего удивительного в том, что в этот день и час во дворе
паунвереского волостного дома образовывается настоящая ярмарка; здесь почти
столько же лошадей и телег, как в Сионском войске.10 Страдная
пора позади сюда прибыли даже и многие из членов правления хотя бы просто
затем, чтобы посмотреть и послушать, что творится на белом свете. Гляди-ка,
даже старый раяский хозяин приехал и беседует с саареским. - Эхма, что
говорить, небось ... Ну да теперь, видать, дело это так далеко зашло, что
говорить, небось ... Нет, ну чего уж опосля-то...
По-прежнему молодой и свежий Яан Имелик приостанавливается то тут, то
там, жаль только, нет у него с собою каннеля, не то отхватил бы какую-нибудь
веселую пьеску, порадовал бы сердце. Увидев подъезжающего не спеша Йоозепа
Тоотса, старого друга, он готов чуть ли не задушить того в своих объятиях.
- Ох ты, дорогой Йоозеп, неужто жив?
- Живой, как видишь, - смеется юлесооский хозяин, - только живу
неважно.
- Чего же тебе не хватает, старый герой?
- Не болтай вздора - герой! Скажи это слово Кийру, ему, может быть, оно
больше по душе придется, а мне все одно. Я с удовольствием стал бы ничем ...
будь это возможно.
- Что же такое с тобой стряслось? - спрашивает Имелик, глядя на друга
простодушными синими глазами, которые у него, так сказать, всегда при себе.
- Ты же ведь не какой-нибудь... какой-нибудь... Не знаю, как и выразиться.
Имелик трясет руки школьного друга, весь - готовность помочь.
Однако больше им ничего не удается сказать друг другу, возле них
внезапно, словно челнок в ткацком стане, возникает их школьный приятель,
рыжеголовый Кийр.
- Ну так здравствуйте! - произносит он кисло-сладким голосом.
- Здрасьте, здрасьте! - отвечает Яан Имелик, доброжелательства которого
хватает на всех. - Ты тоже пришел на заседание?
- Не-ет, - портной трясет головой, - я же в волостном правлении не
состою. Пришел просто так ... посмотреть. А впрочем, чего попусту
скрытничать, все и без того уже более или менее всем известно, так вот,
пришел из-за того самого земельного надела, который по всей правде и
справедливости должен бы получить мой брат, погибший на Освободительной
войне.
- Скажи теперь, Яан, - Тоотс усмехается, - это свое недавнее слово, ну,
ты знаешь.
- Да Бог с ним! - Имелик подталкивает своего школьного друга. И,
обращаясь к Кийру, продолжает: - А разве твой погибший брат уже не получил
свой надел?
- Так-то оно так, но и его наследникам тоже должно бы что-нибудь
достаться. Неужели ты, Имелик, считаешь, что это много, если родители моего
братишки за жизнь своего сына обретут маленький поселенческий хутор?
- Я сейчас так вдруг не могу сказать, много это или мало, однако мне
все же известно, что у родителей твоего брата есть еще два рослых сына,
которые прекрасным образом могут их прокормить. Да и что станут делать
старики с поселенческим наделом? Какие из них работники на лугу или на
пашне?
- Ах, черт! - Йорх Аадниель хватается за живот и сгибается крючком.
- Что с тобой? - сочувственно спрашивает Имелик.
- Страшная резь, - жалуется Кийр, вращая глазами. - Ох ты, черт побери!
Погодите тут немного, я кое-куда сбегаю, и чем это они меня там, в заведении
для хуторян, напичкали?!
И Кийр исчезает из глаз с проворством веретена, однако совершенно
непонятным образом он спешит отнюдь не туда, куда следует, а прямиком
влетает в судебный зал к помощнику секретаря, словно бы ищет у последнего
совета и помощи по случаю рези в желудке. Вначале кажется, будто Аадниель и
сам ошарашен своим поведением, вся его фигура выражает растерянность. Зачем
он, черт побери, вторгся именно сюда? Какая-то побудительная причина все же
должна была быть - без этого ничего не движется в этом мире. Штанины хорошо
сшитых брюк Кийра дрожмя дрожат, как на ветру, как бывало в школьные годы,
кота он предотвращал и разоблачал всевозможные штуки и трюки своих
"добронравных" соучеников.
- Господин Сярби, - останавливается он перед столиком помощника
секретаря, - дайте мне бумагу.
- Бумагу? - Молодой человек оглядывает пришельца. Какую бумагу? Со
штемпелем или без?
- Ох, - охает Йорх, - мне совершенно все равно, хоть так, хоть эдак.
Главное, дайте поскорее. У меня ...
- Что у вас? Какое-нибудь торговое дело?
- Да, - поджимает Кийр ляжки, - чисто господнее дело. Но вроде бы уже
поздно. Тысяча чертей, дьявол побери эту столетнюю колбасу цвета радуги!
- Какой-нибудь, незаполненный листок я для вас найду, - Сярби роется в
груде всяких бумаг. - Минуточку ... Это требует некоторого времени. Но...
может быть, присядете?
- Нет, - Кийр оглядывается на дверь, - недосуг мне присаживаться.
Он получает два листка чистой бумаги и бочком-бочком удаляется; к чести
его, и истины ради, надо заметить, что он не забывает поблагодарить.
В дверях Кийр сталкивается со служителем Тюма, последний еще носит на
усах кусочки яичницы и почему-то несколько не в духе.
- Дьявольщина! - бранится он, не ответив на приветствие портного. -
Только что начисто подмел все полы, а теперь отсюда несет такой вонью,
словно кто себе в штаны наклал.
- Ну-у, - бормочет Йорх, - ветром вонь развеет.
И после этого Аадниель направляется, наконец, в то место, куда должен
был пойти в первую очередь; следом за ним, словно трос, тянется мощный
аромат. Портной спускает в очко свои подштанники и смотрит им вслед с таким
видом, будто хочет сказать: "Мир праху твоему!"
Однако во всем этом еще не было бы ничего особенного - подобные
действия остаются личным делом каждого человека - не подоспей к месту
действия вездесущий Кристьян Либле, которому, конечно же, совершенно нечего
делать в волостном доме, но... Но когда это было, чтобы звонарь не объявился
там, где в связи с каким-нибудь скандалом сошлись двое или трое или хотя бы
один единственный человек?
- Ой ты, поганая шкура! - Звонарь прищуривает свой единственный глаз. -
Стало быть, вот оно как создают этот новый мировой порядок: до того, как
сесть на рундук, штаны вроде как напрочь скидывают! Мой дедушка, -
продолжает Либле, - он был чуток постарше, чем я сейчас, держал кобылу
Манни; и он ее, стало быть, берег, как медведь свои бубенчики, и ежели эта
его дорогая Мани, хоть среди дороги, хоть еще где, настраивалась помочиться,
дедушка сей же час снимал с нее дугу. Ну да Бог с ним, со всем этим! Но
такого я еще вроде как не видел ни во сне ни наяву, чтоб человек, когда он
идет по делу, все как есть с себя посбрасывал и стоял гольем, что твоя
морковка. Хе-е, хе-е, господин Кийр, а вы сюда, часом, зашли не спортом
заниматься!
- Замолчи, Либле! - шепчет портной. - Ни слова больше - не знаешь ты,
что ли, как иной раз дело обернуться может. Видишь ли, эта чертова колбаса
весь организм расстроила.
- Да, да, - бормочет Либле в ответ. - Оно вроде бы так. - При этом он
вешает брюки своего собрата на единственный ржавый гвоздь, который торчит в
стене нужника. - А теперь, - добавляет звонарь ворчливо, - отойди чуток
подальше - и у меня тоже тут кой-какие дела есть, не могу я их улаживать,
ежели кто другой смотрит. Будь так добр, выдь наружу.
- А мои штаны? - в отчаянии вскрикивает Кийр. Нижние отправились туда,
куда они отправились, но верхние?! Они куда подевались? Отдай их, дорогой
друг!
- Да Бог с ними, с этими штанами! - Паунвереский звонарь машет рукой. -
Ведь не штаны мужика красят, а в аккурат наоборот. Ступай, ступай! - и
выталкивает голого до пояса, словно журавль, портного за дверь.
- Силы небесные и вся чертова рать! - восклицает Имелик, обращаясь к
Тоотсу, - погляди-ка туда! Кийр разгуливает по волостному двору без штанов!
Ты когда-нибудь видел такое?
- Хм-хм-хм, пуп-пуп-пуп, - смеется Тоотс. - Нет, не видел. Кто знает,
может Йорх по новому кругу пошел. Может, он именно таким манером
рассчитывает побыстрее заполучить свой поселенческий надел. Хм-хм-хм.
Вскоре после этого на крыльце волостного дома, словно живое воплощение
указующей власти, появляется помощник секретаря и звонит в колокольчик:
заседание начинается. К этому времени у портного Кийра брюки уже на
положенном им месте, и он, с какой стороны ни возьми, парень-хват; только
вот опять небольшая загвоздка - он вынужден остаться с наружной стороны
дверей, поскольку не является членом совета уполномоченных. Но подслушать-то
все же можно, о чем говорят там, внутри, в судебном зале, возле стола
секретаря и так далее.
Председателем собрания избирается весьма напористый мужик, это можно
заключить даже по звуку его голоса. В этом голосе сила и властность
человека, от которого зависит благополучие многих граждан Паунвере. Урезают
жалованье, где только можно, однако в то же самое время какому-нибудь своему
мужику даже и прибавляют: пусть живет и здравствует, у него невпроворот
работы: шуточное ли дело, когда человек...
Протокол пишет секретарь сам, и уж от себя-то он любую беду отведет.
Если какой-нибудь горластый бобыль рвется обкарнать его жалованье, то
получает в ответ такую мощную отповедь, что у всех уполномоченных начинают
гореть уши.
В конце концов дело все же доходит до обсуждения и тщательного
взвешивания того самого прошения Георга Аадниеля Кийра, которое он в
письменном виде подавал уже трижды. Бог Троицу любит, как говорит народная
мудрость.
- Да, - берет слово тот самый вяэнаский Март, - вообще-то поселенческий
удел сгодился бы каждому, но у нас есть мужики и победнее, из тех, кто на
войне угробил свое здоровье ... Вроде бы не мешало и на них обратить
внимание.
- Видали, какой дьявол! - буравит Кийр ухо Кристьяна Либле. - Налопался
за мой счет, как пиявка, а теперь напрашивается на скандал. Я пойду и
пристукну его.
- Послушай, приятель, - от тебя несет.
- Ну и что с того, но этого мужика я пристукну, моя душа не вытерпит.
И Аадниель Кийр, словно очумелый, сопровождаемый своим ароматным
"тросом", врывается в судебный зал и рявкает под самым носом
председательствующего:
- Получу я этот надел или не получу? Мой брат ...
- Прошу вас выйти отсюда! - Председательствующий делает легкий взмах
рукой, - вам здесь не место!
Поселенческого надела Кийр, разумеется, не получает и в страшном
душевном расстройстве устремляется прямиком домой, по дороге думая: "Кто же
из нас свалял олуха, я или эти дьяволы там, в волостном доме - вот вопрос?"
А некоторые из его недавних собутыльников, выйдя из судебного зала,
смачно плюют куда придется и спрашивают друг друга: - Куда же делся господин
Кийр? Он ведь обещал нам кое-что поставить после заседания.
Но господин Кийр к тому времени уже приходит домой; бормоча проклятия,
спешит он в свою спальню.
- Послушай, Йорх, - говорит сквозь полуоткрытую дверь Бенно, терпение
которого лопнуло словно костюм по наметке, - ты хоть бы сказал, как решилось
твое дело в волостном доме.
- А ты, сорока, поди спроси у них самих, у тех, кто мутит воду, Не
желают дать мне завоеванную мною территорию, и все тут.
- Какую территорию ты имеешь в виду, дорогой братец? Турцию, что ли?
Говорят, там полно огромных кусищ земли, которые только и ждут могучих
земледельцев.
- Ты - последний мерзавец! - гудит Йорх из глубины комнаты, что, между
прочим, вовсе не так уж и далеко: жилые помещения Кийров отнюдь не из
просторных.
Тут разражается плачем женушка Георга Аадниеля: она видит, что ее
дражайший супруг вконец выведен из равновесия, что с ним случилось нечто из
ряда вон выходящее; и жизнь, которая сулила столько радостей, так и норовит
ускользнуть сквозь пальцы. В чем, собственно, суть - этого Юули, привыкшая к
чисто практической деятельности, не понимает. Да, в каком-нибудь заказанном
ей платье она разбирается, а вот по какой такой причине ее законный супруг в
последнее время то и дело бушует этого ее ум уяснить не в состоянии. Из
одних острых углов состоит теперь ее муж. Вот и милую Маали он вроде бы до
того довел, что народ болтает... Кто бы мог ожидать от Георга чего-либо
подобного!
Внезапно гремит щеколда наружной двери, и все в доме умолкают.
- Кто это может быть? - спрашивает мамаша Кийр, распространяя вокруг
резкие кухонные запахи. - Идите же наконец поглядите, кто там.
- Сию минуту, - ворчит Бенно, слезая с портновского стола.
В сопровождении Бенно в рабочую комнату входит господин средних лет, в
котором хозяева узнают Арно Тали.
- Иисусе Христе! - вскрикивает госпожа Кийр необычайно звонким голосом,
- никак это вы, саареский Арно?
- Да, я и есть. Приехал на несколько дней поглядеть, как поживают
паунвересцы. Пока что вижу, по меньшей мере, у вас все в порядке.
Старая госпожа Кийр вытирает передником сидение одного из стульев и
предлагает гостю присесть.
- Садитесь, господин Тали! - говорит она радушно. Как это вы тут
очутились?
- Очутиться тут - не диво, получил два-три дня отпуска - вот и приехал
поглядеть, что поделывают в Паунвере; зашел и к вам немного передохнуть и
спросить, как идут у вас дела. Нет, не беспокойтесь, надолго я у вас не
задержусь, скоро я снова пойду дальше. - Арно Тали садится на предложенный
стул. - А что, Йорха нет дома?
- Где же мне еще быть? - Из-за дверей высовывается старший сын. - О-о!
- восклицает он слегка сиплым голосом. - Никак ты, дорогой школьный друг, в
кои-то веки!
Аадниель Кийр подходит к Арно Тали, пожимает ему руку, - по всему
видно, он действительно рад приходу школьного приятеля.
- Ну, как там у вас, в Таллинне, живут? - спрашивает Аадниель, слегка
кривя рот. - У нас тут дела отнюдь не на высоте. Вот хоть и сегодня, ходил я
в волостное правление, надеялся получить немного землицы за своего погибшего
на войне брата Виктора, но - вышвырнули. А не мог бы ты, дорогой друг Тали,
там, в Таллинне, замолвить за меня словечко?
- Я ... настолько слаб в аграрной политике, что в этом отношении ничего
не могу обещать, - Тали улыбается, - я никогда не беру на себя
обязательства, если не в состоянии их выполнить. Но... поговорить-то я все
же тут и там могу, кое-какие знакомства у меня есть. Однако, насколько я
понимаю, дела такого рода лучше начинать именно тут, на месте.
- Тут они уже давным-давно начаты, - отвечает Кийр, - только вот
местные власти настроены на иной лад. Получается так, что мои справедливые
слова всерьез не принимаются.
- Хорошо, - устало произносит Арно, барабаня по столу пальцами, - так и
быть, я сделаю для тебя все, что смогу, только дай мне соответствующие
бумаги. Через два дня я опять поеду в Таллинн, к тому времени уже будут
позади эти "клистирные праздники", как их называет некий тартуский писатель,
который нам обоим прекрасно известен.
- Нет, я от своего не отступлю, - Георг Аадниель подтягивает брюки, при
этом ан помочах отрывается одна из пуговиц и со стуком катится под
портновский стол.
Снова громыхает наружная дверь. Нельзя сказать, чтобы это испугало
хозяев, однако некоторое возбуждение они все же испытывают.
- Кто это там опять? - Бенно бросает из рук ножницы.
С иголкой во рту спешит он отворить дверь, которая в эти неспокойные
дни обычно на крюке. Хотя еще и не совсем стемнело, Бог знает, кто может
пожаловать.
Но на этот раз для тревоги нет оснований, - нарушитель спокойствия не
кто иной, как давным-давно известный всему Паунвере звонарь Кристьян Либле.
- Ах, это ты! - Бенно делает шаг в сторону и пропускает гостя в дом.
- Ну привет, Йорх! Чего это ты оттуда, из волостного дома, так быстро
убег? После-то все обернулось вроде как в твою пользу. - И лишь после этих
слов Либле добавляет: - Здрасьте, хозяева дома!
- Что обернулось в мою пользу? - Аадниель смотрит на Либле расширенными
глазами.
- Все! - машет звонарь своими заскорузлыми руками. - Все вроде как шло
путем. Только вот горе, что от тебя несло. Будь я трижды проклят, ежели бы
знал, где ты понабрался этакой дьявольской вонищи!
- Да говори наконец, мазурик, что там в конце концов произошло? -
Мастер-портной чешет себе живот.
- Все в порядке. - Либле скручивает, как обычно, себе цигарку толщиною
с хорошую жердь. После этого его единственный глаз проясняется - звонарь
замечает своего старинного друга Арно. - Господи Боже мой! - Либле даже
приседает. - Неужто это и впрямь Арно?
- А кто же еще, - отвечает Тали, улыбаясь, - куда же я мог деться? Или
ты желал моей смерти? Я ведь тебе ничего плохого не сделал, старина
Кристьян.
- Силы небесные! - Звонарь пытается поцеловать руку Арно Тали. - Кто
же, когда же такое говорил, будто ты... вы... мне зла желали? Сердце у меня
так и прыгает от радости, что я снова сподобился увидеть вас тут, в наших
краях... или все одно где. Я даже и во сне вас видал.
- Можешь меня и теперь на "ты" называть, мы же с тобой были друзьями,
говорили друг другу "ты", ну, тогда... Помнишь ли ты еще, как я однажды
рождественским вечером залез на колокольню?
- Ох, дорогой господин Арно, как не помнить! - Единственный,
покрасневший глаз Либле увлажняется, звонарь трет его грязным рукавом
пальто. - Как же не помнить. А так-то я здорово поглупел, это говорят все
паунвересцы, но память у меня вроде как ясная. Не знаю, дорогой Арно, хотел
бы я еще что-нибудь сказать в этой своей радости, но... Позволь мне
поцеловать твою руку!
- Не дури, Кристьян! - Тали прячет руки за спину. И нить беседы
старинных приятелей все тянется и тянется, пока наконец Георг Аадниель Кийр
не произносит велико слово:
- Теперь, черт подери, рвану в столицу.
- Добро, - отзывается Арно Тали. - В таком случае поедем вместе.
- Поеду в Таллинн, - повторяет портной, - и проверю, неужели же и
впрямь на этом свете нет правды и справедливости; а если все же есть, то я
схвачу их за рога и рвану к себе, если же нет, брошу к чертовой бабушке всю
эту возню и беготню.
И чем дольше Кийр разговаривает об этом с братом и женой, тем злее
становятся его душа и мысли; когда же наступает отмеченный в календаре день,
Кийр хватает из угла зонтик, угрожающе насупливает брови и произносит:
- Ну вот, теперь я пойду и погляжу!
- Йорх отправляется в Печоры поросят крестить, - Бенно спрыгивает с
рабочего стола. - Вот было бы здорово посмотреть, как он поведет свои дела,
как заполучит свой законный надел, который завоевал своей грудью. Ох, святые
силы, до чего же мне хочется оказаться рядом с Йорхом, когда он будет
улаживать свои отношения с правдой и справедливостью.
Супруга же Йорха скрещивает на груди руки, и только одному Богу
известно, какие мысли роятся в ее благонравной голове. Муж уходит, это
бесспорно, но куда именно, этого она, как всегда, не знает наверняка.
Георг Аадниель Кийр добирается вместе с Арно Тали до станции, с
угрожающим видом требует билет прямиком до Таллинна и, уже сидя в поезде
среди других пассажиров, вновь возвышает голос.
- Разве же это порядок? - вопрошает он сипло, ни на кого не глядя. -
Вот я еду в столицу Эстонии к великим и могущественным деятелям и не знаю,
что со мною будет, а ведь ищу только правды и справедливости.
Арно Тали слушает речь школьного приятеля, но сам лишь изредка
вставляет какое-нибудь словечко. Кийра же это ничуть не смущает, слишком он
озабочен своими планами во время этой важной для него поездки.
У отца нашего Господа много утренних благодатей, и одну из них он
протягивает через свой рабочий стол Кийру в руки, когда последний прибывает
на таллиннский вокзал. Сонный и хмурый Кийр выбирается следом за Арно Тали
из вагона, проходит в помещение буфета и выпивает стакан горячего чая.
Погодите, погодите, теперь-то он покажет этим землемерам, где раки зимуют!
Примерно через час наши старые приятели расстаются; Тали направляется
своей дорогой, Кийр же грозится немедля "двинуть" на Тоомпеа.11 И
герой войны Георг Аадниель Кийр действительно начинает двигаться к центру
города...как всегда, бочком вперед. Намерение похвальное, однако туда, куда
он направляется, найти дорогу оказывается не так-то просто; по пути он
ворчит и подает сам себе какие-то знаки, и чертыхается, - сдалась ему эта
поездка и это хождение!
Добравшись до Тоомпеа, самого святого места эстонской столицы, наш
путешественник до того устает, что вынужден присесть на скамейку. Школяры и
государственные чиновники проходят мимо него и вскидывают брови. "Этот фрукт
- из провинции", - думают они, чувствуя себя умудренными и проницательными.
- Прекрасно, и куда же вы желаете пойти? - спрашивает вдруг чей-то
голос.
- Я? - Кийр поднимает свою хмурую физиономию. - Я хочу пойти к самому
главному начальству, я хочу посмотреть, получу ли я свой поселенческий надел
или не получу?
- Отчего же вам и не получить, я имею отношение к этому самому
учреждению, вот я и выхлопочу вам поселенческий надел и еще кое-что сверх
того.
Кийр становится приветливее. Мысленно он уже и речь готовит, чтобы
произнести ее перед высоким государственным чиновником, который раздает
поселенческие наделы.
Великий деятель продолжает свой путь, поднимается все выше и выше в
гору, Кийр же, наш рыцарь из Паламузе,12 неуверенно, все так же
бочком, двигается следом, - черт знает, далеко ли тот его заведет.
Там, на Тоомпеа, портному удается попасть на прием к какому-то
огромному, толстому господину. Непонятным образом штанины Аадниеля начинают
вибрировать, - стоять перед лицом высокого господина вовсе не так просто,
как ему представлялось, в сравнении с этим даже сама дорога от Паунвере до
Таллинна была пустяком.
Большой господин извлекает из кармана длинную папиросу, вставляет ее в
еще более длинный мундштук и говорит нашему Кийру:
- Документы, документы, мой дорогой!
Георг Аадниель начинает мусолить во рту какое-то слово, будто хочет
обкатать его до тонкости. В конце концов он все же находит соответствующее
обращение, которое так долго вертелось у него на языке ...
- Идемте! - изрекает "глубокоуважаемый капитан", - я посмотрю ваше
дело.
В то время, как Кийр отправился в Таллинн, чтобы провернуть великое
коммерческое предприятие на предмет получения надела, старый молотило Либле,
а может, и кто другой, пустил по Паунвере завиральный слушок:
"Господин Георг Аадниель Кийр поехал в Таллинн с тем, чтобы повеситься,
ежели ему не дадут земельного надела".
Супруга Кийра, Помощник Начальника Станции, эта молодая женщина,
ходившая когда-то в красной шляпке, тайком плакала, слушая болтовню Либле,
которую она прекрасно разумеет, потому что женщина эта, с тихой и понимающей
душой, отнюдь не глупа, разве что излишне меланхолична. Если в предыдущей
книге мы позволили себе немного пошутить в ее адрес, то теперь должны
втихомолку взять свои слова обратно, ибо сплошь и рядом человек оказывается
гораздо достойнее, чем представлялось нам по первому впечатлению.
И вот теперь молодой Бенно тоже не стесняется.
- Что ты хнычешь! - восклицает он, сидя на портновском столе. - Очень
возможно, что из Йорха - когда перебесится - еще толк выйдет, а не выйдет,
так тоже не беда.
Умудренный жизнью старый папаша Кийр усмехается и тому, и этому, и
наконец сам вставляет в разговор два-три слова:
- Ну да, вообще-то у него, поганыша, большого изъяна нет, только очень
уж он вспыльчивый.
- Кого это ты называешь поганышем, неужели своего кровного сына? -
спрашивает мамаша Кийр. - Он же собирается привели тебе из Таллинна целый
хутор, то-то будет счастлив, если ему это удастся.
Под окном слышится громкое урчание: Бенно подцепил где-то пса и теперь
с ним играет - пес голоден, а у младшего мастера в кармане имеется кое-что
из съестного. К кому же собака может быть более расположена, чем к человеку,
у которого есть еда в кармане?!
В это время мимо домика портного, прихрамывая, бредет мужчина, имя
которого Йоозеп Тоотс. Пишущий эти строки уже запамятовал, куда именно он
ковыляет, однако совершенно ясно, что юлесооский хозяин опять становится
активным; а может, им движет какая-нибудь старая обида на Кийра? Бенно же,
который слывет самым общительным среди паунвересцев мужеского пола, хватает
Тоотса за одну полу, собака - за вторую, и таким образом они удерживают его
на месте; бывалый солдат Йоозеп Тоотс ничуть не пугается, он лишь смеется
своим обычным смехом: хм-хм-хм-пуп-пуп-пуп.
- Нет, зайти-то я зайду, - говорит он, - но в последнее время я что-то
не встречаю своего приятеля и бывшего одноклассника Георга Аадниеля. Куда он
подевался?
- Поди знай ... - Бенно пожимает плечами. И, отгоняя собаку в сторону,
добавляет: - Сказал, что поедет в Таллинн.
- Ах вот оно что, - юлесооский хозяин усмехается. Ну да, я уже слышал в
паунвереской лавке, будто он поехал туда, чтобы себя ... ну, как бы это
сказать ... себя повесить.
- Повесить?! - Младший отпрыск Кийров таращит глаза. - Дома-то он об
этом ни словечком не обмолвился. Вроде бы собирался о земельном наделе
похлопотать, мол, как бы заполучить поселенческий хутор. Насколько я знаю, о
том, чтобы повеситься, и речи не было. Брехня все это - такой человек себя
не повесит, скорее кому-нибудь другому накинет петлю на шею.
- Ясное дело. Черт знает, кто такую ахинею выдумал. Ежели бы Йорх и
впрямь захотел себя на сук вздернуть, с чего бы ему ради этого в Таллинн
ехать? Нет, нет, у твоего братца живучая и жилистая душа - уж он-то подобной
глупости не выкинет; мог, конечно, где и обронить какое-нибудь словцо,
просто так, шутки ради. - И, взглянув через плечо, Тоотс спрашивает: - А это
ваша собака?
Нет, не их. Да и что они стали бы делать с этакой мохнатой мочалкой.
Просто околачивается тут, бродячая. Или, поди знай... Может, это сам Йорх
обернулся псом, если не получил земельного надела.
- Хм-хм-хм, пуп-пуп-пуп ... Эти слова не мешало бы услышать,
какому-нибудь паунверескому сплетнику - вот была бы потеха! А как вообще-то
ваши домашние поживают?
- Вполне сносно ... когда Йорха нет дома. Но стоит ему переступить
порог - никому никакого покоя, поедом всех ест, считает, что все
человечество - его враги. Интересно, что он там, в волостном доме, натворил?
По слухам, выкинул и вовсе непристойную штуку ...
- Ничего особенного там не было. - Тоотс машет рукой. - Твой брательник
чуток попринимал солнечные ванны.
- Но он вроде бы разгуливал без штанов во дворе волостного дома? Вы,
господин Тоотс, мне хоть и мало знакомы, но вообще-то, между нами говоря, у
Йорха, я думаю, не все дома. Будь он на войне контужен, так и сомнений бы не
было, но он ведь там словно за спиной старика Боженьки сидел!
- Да-а, - говорит Тоотс, растягивая слова, - такова она, жизнь на белом
свете. Но... но... - он вдруг делает жест в сторону большака, - Бенно,
посмотри, кто там идет!
- Кто? Где?
- Ну, там.
- Гм ... - молодой человек смотрит в указанном направлении, - так это
же Йорх, если не ошибаюсь. Нет, не ошибаюсь, он, собственной персоной.
Подождем, пусть, подойдет к дому, небось узнаем, с какими барабанами и
фанфарами его там, в Таллинне, встречали. Поначалу над ним не стоит
подтрунивать не то ничего не скажет.
- А не лучше ли будет, ежели я уйду? - Йоозеп Тоотс закуривает
папиросу.
- Почему же лучше? Правда, он ни ко мне, ни к вам особой симпатии не
питает. Но мы и без того сразу увидим, с какими козырями он оттуда, от
больших господ, возвращается. Имейте в виду, если он громко сопит, это не
предвещает ничего хорошего.
Аадниель Кийр подходит ближе и - по-видимому, он уже увидел Тоотса, да
и Бенно тоже, - намеревается зайти во двор с другой стороны, обогнув дом.
- Э-гей, приятель! - окликает его Бенно. - Куда это ты спешишь? Иди к
нам!
- Чего ты разорался? - доносится с большака.
- Вовсе я не разорался. Иди сюда и расскажи, как в Таллинне решилось.
- Тьфу, - фыркает Георг Аадниель. - Я едва на ногах стою. Зайдемте в
дом, я там все и расскажу, ежели есть что рассказывать. Здравствуй, Йоозеп!
Заходи - у меня в кармане двадцать капель "вакханалиуса", выпьем-ка его с
сахарной водицей. Уф, уф, ноги мои до того устали, что хоть прямо в грязь
ложись не сходя с места. Входите!
- Идем, идем, раз приглашают! - торопит Бенно Тоотса. - Братишка, как
видно, в сравнительно хорошем настроении. Не исключено, что ему повезло.
- Можно и войти. - Тоотс пожимает плечами. - Интересно послушать, какие
такие добрые известия привез Аадниель, или же какую - как говаривал он сам в
прежние времена - весть.
Собеседники входят во двор, тогда как Георг Аадниель уже плетется в
дом. Если он не валяет дурака, то, похоже, и впрямь сильно устал.
- Ну так здравствуй, юлесооский законный хозяин! - посмуглевший
путешественник кладет руку на плечо Тоотса, когда тот входит в дом. - В
кои-то веки я и тебя повидаю.
- Меня? - Йоозеп усмехается. - Меня можно повидать в любое время, а вот
тебя что-то нигде не было видно. Я только что услышал от Бенно, будто ты
ездил в столицу.
- Да, - Аадниель устало опускается на стул, - это святая истина, по
меньшей мере на сей раз этот недоносок сказал правду. Именно из Таллинна я
сейчас и приехал.
И что же хорошенького он там услышал?
- Хорошенького! - Йорх качает головой. - Кто тебе сказал, будто я там
мог услышать непременно хорошенькое? Садись, дорогой Йоозеп, это разговор
длинный. Только дай мне чуточку перевести дух; даже сердце стучит, словно с
цепи сорвалось.
- Ты, Йорх, назвал меня недоноском, - вмешивается в разговор младший
брат, - в таком случае разреши этому недоноску спросить, не ты ли привел с
собою этого страшного пса?
- Какого еще пса? Что ты несешь!
Пусть подойдет к окну и поглядит.
Георг Аадниель - хотя он и смертельно устал - подгоняемый любопытством,
тащится через силу к окну.
- Да я в жизни не видал такого страшилища. - Он мотает головой. - Даже
и во сне не видал.
Вот как. А он, Бенно, уже подумал было, что брат привел пса в подарок
домашним.
- Помолчи, Бенно! - ворчливо обрывает сына старый глава семьи. - Пусть
Йорх рассказывает, что он видел и слышал там, в дальних краях.
- Да что я мог там увидеть и услышать, - Георг снова садится на стул, -
гонять кулаком ветер да решетом воду носить можно и здесь, в Паунвере, с тем
же успехом, что и в Таллинне. Ик!
Только теперь, по тону школьного приятеля и по распространившемуся в
помещении запаху перегара, Тоотс замечает, что Аадниель слегка подвыпил.
Вдобавок к этому его платье порядком помято, волосы слиплись сосульками, а
обувь испачкана, словно ею месили грязь.
- Выходит, ты так ничего и не узнал? - робко спрашивает мамаша Кийр.
- Ничегошеньки! - Сын откидывается на спинку стула. И после недолгой
паузы добавляет: - Там и впрямь, была добрая дюжина капитанов и больших
господ, но какой мне от этого толк? Разговор у всех один и тот же: пусть я
принесу бумаги, документы; мол, такие вопросы, как выделение поселенческого
надела, должны первоначально рассматриваться в местном самоуправлении. Сами
же они только взвешивают принятое решение и, если найдут, что все в порядке,
тогда утверждают. И все время на языке у них одно и то же, словно бы я
требую для себя этот причитающийся нам надел и за свои военные заслуги!
Объяснял я, объяснял, что дело обстоит вовсе не так, что этот надел пошел бы
моим родителям за их погибшего сына; но ничего поумнее в ответ не услышал.
Нужны бумаги, документы, доверенность, я уж не помню, что еще. И когда они
мне, вдобавок ко всему, начали разъяснять, что у них среди претендующих на
землю чуть ли не десять категорий или очередей, то в моей голове и вовсе все
смешалось. Ох у...
