Джеймс Олдридж. Дело чести
страница №3
...рый греки предоставили для командыобслуживания, они отправились в Ларису. По дороге не разговаривали,
главным образом потому, что в грузовике это было трудно. Когда приехали в
пустовавшую новую гостиницу, куда они перебрались, их ждало разочарование,
так как там не было ни людей, ни света, ни тепла. Они дрожали от холода и
от пронизывающей сырости. Хикки подъехал как раз, когда они вылезали из
грузовика. Они спросили, как себя чувствует Горелль, и Хикки ответил, что,
по-видимому, все обойдется благополучно.
Увидев Финна и Брюера, он улыбнулся.
- Остаются, значит, только Вэйн и Соут, - сказал он.
- Это у Вэйна загорелась машина, - объяснил ему Тэп.
- А на парашюте выбросился Соут? Он, да?
- Да. Финн видел его, - подтвердил Квейль.
- Как сбили Вэйна? - спросил Хикки.
- Надо полагать, что его подбили, когда он вышел из пике как раз под
одной из "Савой", - сказал Тэп. - Я не знал, что это был он. Очевидно, он
вслед за мной бросился под "Савойю" на выручку к тебе.
- Так. Пойдемте ко мне и выясним все подробно, - сказал Хикки.
Да, сейчас они все выяснят. Каждый расскажет, что он делал и что он
видел. Один за другим они расскажут обо всем. А пока они сидели и ждали,
что скажет Джон Квейль. Они всегда уступали первое место Квейлю и совсем
не потому, что он был старшим по чину или держал себя начальнически. Это
делалось как-то само собой. Хикки это замечал, но сами они - нет. Тэпу
вообще было все равно. А Ричардсон и другие просто ждали, что скажет
Квейль, прежде чем высказать свое мнение. Констэнс, тот ждал случая
похохотать, когда кто-нибудь расскажет смешной эпизод. Брюер, растянувшись
на постели с ногами, ждал, чтобы кто-нибудь начал. Ему тоже было все
равно, просто Квейль обычно точно знал, что случилось, а потому лучше
подождать, что скажет он. Это упрощало дело. Пока Квейль и Хикки взаимно
проверяли свои наблюдения, Финн повернулся к Ричардсону.
- Ты видел Вэйна? - спросил он.
Ричардсон взглянул на него своими большими глазами и медленно покачал
головой:
- Нет, не видел. Не он ли был над нами?
Херси, сидя на полу, выдергивал гвоздь из сапога. Он смешно сморщил
лицо и казался гораздо старше других.
- Он был в другой стороне, - сказал Херси.
- Начнем, - сказал Хикки, обращаясь ко всем. - Выясним все, как
следует. Квейль говорит, что он сбил два бомбардировщика и, возможно, еще
один, четыре истребителя и, возможно, еще два.
Это послужило началом. Один за другим они рассказывали, кто что сбил.
Ричардсон заявил, что сбил двух бомбардировщиков и, возможно, одного "42".
Финн сбил двух "42" и, возможно, еще одного. Херси сообщил, что, вероятно,
сбил одного бомбардировщика и, наверное, двух "42". Брюер тихо сказал,
что, по его мнению, он сбил одного "42", и Квейль подтвердил: "Да, точно,
сбил; я видел, как падал сбитый им истребитель". Брюер еще сказал, что он
видел, как Соут сбил одного до того, как ему пришлось выброситься с
парашютом.
Заслушали индивидуальные заявки, потом обсудили все в целом и, наконец,
дали Хикки подвести итоги. Сам Хикки сбил одного бомбардировщика и двух
истребителей.
- Результаты неплохие, - сказал он. - Пять бомбардировщиков, десять
истребителей и, возможно, еще восемь. А как наши машины? - спросил он
Херси, уже вставшего с пола.
- Ну что ж, - сказал Херси без всякого выражения. - Самолеты Соута и
Вэйна погибли. Самолет Горелля ничего, но самолет Тэпа пострадал.
Недостает двух стрингеров за кабиной.
Херси начал снимать с себя комбинезон и вдруг заметил кровь на
запястье.
- А я все думал, что это там мокрое, - удивился он.
- Ну и крепкий ты парень, - заметил Тэп.
- Да это простая царапина, дружище, - сказал Херси смеясь.
- Как ты думаешь, Хикки, - спросил Тэп, - долго Горелль будет лежать?
- Думаю, что порядочно, - ответил Хикки, отрываясь от записной книжки.
- Его, вероятно, отправят в Египет.
- А как тебе удалось его подобрать? - спросил Квейль.
Он знал, что Хикки сам не расскажет, если его не спросить.
- Я заметил, что он задумался и стал терять высоту. Я дал ему
направление и привел за собой.
- А теперь пожрать бы чего-нибудь, - сказал Тэп. - У кого есть деньги?
- Можно пойти туда, где мы были вчера, - сказал Квейль.
У них набралось достаточно денег, чтобы заказать по блюду каждому.
Хикки отправился в греческий штаб, чтобы передать в Афины донесение.
Остальные пошли пить оузо. Едва они вошли, официант на минуту скрылся и
вернулся с австралийским греком Георгиосом.
- Дорогие друзья, - сказал Георгиос, входя в зал. - Наши хотят знать,
много ли вам удалось сегодня сбить итальянцев?
- Двадцать или тридцать, - ответил Тэп и опрокинул рюмку: - Садитесь,
выпьем!
- Благодарю вас, - сказал Георгиос. Он кого-то искал. - Вы,
действительно, немного очистили воздух. - Он снова поглядел по сторонам. -
А где же мой австралиец?
Тэп посмотрел на Квейля. Финн и Брюер, спорившие в другом конце стола,
сразу прекратили спор. Квейль поднял голову - все выжидающе смотрели на
него.
- Его сбили, - ответил Квейль Георгиосу.
- Да? Сбили?
- Да, - сказал Квейль.
Георгиос отвернулся. Потом обвел глазами летчиков и сказал
скороговоркой:
- Хороший был парень. По-настоящему хороший.
- Да, - тихо сказал Квейль. - Хороший.
- Очень, очень жаль, - пробормотал Георгиос. Он повернулся и поспешно
вышел из зала. По спине Георгиоса Квейль видел, что в душе у него
происходит борьба между чувствительным греком и равнодушным австралийцем,
и он так и не узнал, какая половина души его победила, потому что так и не
увидел лица грека.
7
Хикки не вернулся вечером из Янины. Он отправился туда осмотреть
аэродром и оборудование. А наутро они опять вылетели патрулировать, но
неприятельских самолетов не обнаружили. Погода стояла довольно ясная.
Вечером им прислали сводку, где говорилось, что уже двое суток итальянская
авиация не залетала в глубь страны, а в примечании сообщалось, что, по
мнению генерального штаба, это прямой результат победы, одержанной над
итальянцами восьмидесятой эскадрильей. Но имен Вэйна, Горелля или Соута
упомянуто не было. Квейлю не удалось пока выяснить что-нибудь насчет
Соута. По-видимому, Соут не был пока разыскан.
Вернувшись из поездки, Хикки сообщил, что эскадрилья переводится в
Янину. Городишко дрянной, но близко отовсюду. И в четверг утром девять
исправных самолетов вылетели в Янину. Самолетом Тэпа занялись механики,
его решено было оставить в резерве. Три самолета эскадрильи, оставшиеся в
Египте, дня через два тоже должны были прибыть.
Эскадрилья летела по прямой над горным проходом Метсово. С высоты
нескольких тысяч футов местность казалась Квейлю самой непривлекательной,
какую он когда-либо видел. Он думал о Елене. Он вспомнил название - Янина,
вспомнил, как Елена сказала, чтобы он не забыл его, что она приедет туда.
Если это именно тот городок, - наверное знать нельзя, эти греческие
названия звучат все одинаково, - то это будет замечательно. Если только
это тот самый городок... Они пролетали над горными кряжами,
громоздившимися друг на друга. На двух особенно высоких вершинах - не
менее девяти тысяч футов - лежал снег. Дорога извивалась в горах и кое-где
выбегала в мелькавшие внизу долины. Когда они приземлились на выбранной
Хикки площадке у подножия молчаливых гор, сеял противный мелкий дождь.
Площадка выглядела, как обыкновенное поле. Ни летных дорожек, ни ангаров,
и тут же преспокойно паслось стадо овец, в которое чуть не врезался Хикки
при посадке. Еще хуже Ларисы, подумал Квейль, отчаянная дыра...
Летчиков поджидал большой камуфлированный автобус, который должен был
везти их в город, раскинувшийся на берегу горного озера. Грек-шофер, в
синей форме воздушного флота, в синих обмотках на ногах, был весь
забрызган грязью. Подле автобуса стоял другой грек, высокого роста, в
армейской форме.
- Я капитан Александр Меллас, - сказал он, обращаясь к Хикки.
- Моя фамилия Хикки.
Он представил капитану остальных.
- Мне поручено сопровождать вас, - сказал Меллас. - Я отвезу вас в
город.
Они сели в автобус. Меллас сказал, что в городе очень рады прибытию
долгожданных истребителей... Они ехали по грязной ухабистой дороге, потом
по мокрым улицам пригородной деревни, вдоль которых в ожидании их уже
стояли толпы людей. Улицы были длинные, они то расширялись, то суживались,
все было наводнено солдатами, мулами и низкорослыми крестьянами,
торговавшими чем придется. В толпе громкими восклицаниями приветствовали
проезжавших летчиков. Они обогнули огромную скалу, поднимавшуюся отвесной
стеной на сто футов, и выехали на обсаженную деревьями дорогу, тянувшуюся
по берегу озера. Автобус остановился у отверстия в скале, несколько
каменных ступенек вели в пещеру.
- Тут наш штаб. Прошу вас, - сказал Меллас.
Они вышли из автобуса и поднялись по ступенькам в полутемную пещеру. За
столами, освещенными простыми электрическими лампочками и заваленными
бумагами, сидели люди в зеленой форме. В воздухе висели облака папиросного
дыма. Летчики стояли в ожидании, все взоры были устремлены на них.
Некоторые подходили к ним и пожимали им руки, а Меллас исчез в проходе,
который вел в другое помещение. Он вышел оттуда вместе с толстым греком с
большими щетинистыми усами, закрученными, как у маршала Буденного, хотя
вообще он нисколько не был похож на Буденного. Лицо его было изрыто оспой,
а нос красный от алкоголя.
- Это генерал...
Квейлю не удалось запомнить его фамилию. Меллас представил их генералу.
Генерал не говорил по-английски, но ответил на их приветствие, приложив
руку к козырьку и отчетливо щелкнув каблуками. Мундир его был расшит на
груди золотом, как у генерала сэра Эдмунда Айронсайда, хотя генерал был
покрыт грязью с головы до ног. Летчики тоже были грязные и небритые, а их
стоптанные сапоги были до колен облеплены грязью трех аэродромов.
Генерал предложил всем греческие папиросы, но с радостью спрятал их в
карман, когда Тэп вынул пачку американских сигарет "Честерфильд", за
которую он заплатил полкроны в английском военном магазине.
Из штаба летчики поехали в гостиницу "Акрополь", которая стояла на углу
пострадавшего от бомбардировки квартала. Фасад гостиницы был испещрен
следами шрапнели, половина окон была выбита. Меллас долго спорил со
здоровенным швейцаром, который спокойно распивал кофе. В конце концов они
получили три комнаты на девятерых. Впервые после отлета из Афин можно было
принять ванну, но ни у кого из них не было чистого белья. Они отдали целую
кучу белья горничной, небольшого роста и некрасивой, но с открытым,
смеющимся лицом. Тэп сказал, что он уже перемигнулся с ней, но Квейль
сомневался, что из этого что-нибудь выйдет. Она приготовила ванну, и пока
Тэп мылся, остальные спустились вниз в ресторан.
Улицы города кишмя кишели солдатами; такого множества греческих солдат
Квейль еще не видел. Мулы тоже попадались на каждом шагу, но всякое
движение останавливалось, когда на улице показывались летчики - это были
первые "инглизи", которых здесь когда-либо видели. По городу быстро
разнеслась весть, что прибыли истребители, которые будут охранять Янину от
итальянских бомбардировщиков. Летчики чувствовали себя неловко, их
смущало, что они здесь единственные англичане: они знали, что греки
ожидали не только английскую авиацию, но и английские войска. Меллас
шутливым тоном спросил Хикки, когда прибудут английские войска, но они
знали, что вопрос задан всерьез.
Ресторан был очень похож на кафе в Ларисе. Он был переполнен греческими
офицерами и солдатами в грязных мундирах, небритыми, потерявшими всякую
выправку. Когда вошли летчики, все взоры обратились к ним. Чтобы
освободить для них столик, два греческих полковника выгнали группу
голодных, низкорослых, перепачканных грязью солдат, хотя летчики
протестовали против этого, демонстрируя по-английски свой демократизм.
Меллас прошел на кухню, а солдаты, проходя мимо летчиков, хлопали их по
спине, - греческий способ демонстрировать свои чувства. Побывав на кухне,
Меллас заявил, что обед будет готов не очень скоро и он пока сходит по
делу.
У Мелласа были тонкие усики, красивый овал лица, густая шевелюра,
затенявшая лоб; его мундир был самым чистым и аккуратным во всем городе, и
все заговаривали с ним.
Квейль думал о Елене. Если это именно тот городок, то она уже здесь. Не
стоит думать и гадать, тот или не тот. Какая-то внутренняя уверенность
говорила ему, что тот. Янина... Янина... Меллас произносил это название
точь-в-точь как Елена. Да, это тот городок, куда собиралась Елена. Мы не
виделись неделю. Пожалуй, она уже здесь - на пункте первой помощи. Да, так
назывался госпиталь, и так назывался город. Мне действительно повезло. Нет
смысла расспрашивать в гостинице. Ни к чему. Все и так ясно. Я уверен, что
это тот городок.
Было очень приятно опять почувствовать вкус мяса и яичницы с капустой.
Греки готовят свои блюда немножко дольше, чем англичане, но блюда были
вкусные.
Появился Тэп, приобретший свежий вид после ванны. Вторую очередь занял
Квейль.
Приняв ванну, он опять спустился в ресторан и спросил Мелласа, где
находится пункт первой помощи.
- Тут их сотни, - сказал Меллас.
- Но где главный? - спросил Квейль.
- При госпитале, надо полагать, - сказал Меллас. Он объяснил Квейлю,
что госпиталь находится в конце улицы, - единственное здание на холме.
Квейль отправился в госпиталь. В приемной девушки засуетились при виде
английской, формы. Девушек - медицинских сестер и разных других - было
много. Квейль спросил у одной из них, сидевшей за канцелярским столом, где
находится пункт первой помощи. Она смущенно пожала плечами, потом тронула
его за рукав и повела по коридору. У одной из дверей она остановилась и
постучала. В комнате сидела за столом пожилая женщина. Девушка сказала:
"Инглизи", - женщина поднялась.
- Здравствуйте, - сказала она по-английски.
- Это пункт первой помощи? - спросил Квейль. - Здравствуйте.
- Нет. Я старшая сестра. Это - госпиталь.
- Простите меня, сестра, - сказал Квейль. - Мне нужен пункт первой
помощи.
- У нас такого нет, - сказала она и улыбнулась.
- Тогда извините. А мне сказали - есть.
- Обратитесь в канцелярию. Туда все обращаются.
- Да, правильно, - сказал Квейль. - Благодарю вас. Там я и выясню.
- А что вы хотите? Может быть, я могу вам помочь? - сказала сестра.
- Спасибо, не стоит беспокоиться. Мне надо навести справку - вот и все,
- ответил Квейль.
- Вы разыскиваете раненого?
- Нет.
Он чувствовал себя неловко, сестра проявляла слишком большую
внимательность.
- Так что же тогда?
Она села.
- Я ищу свою хорошую знакомую, которая должна была прибыть сюда.
- Ах так! - сестра пристально посмотрела на него. Квейль твердо
встретил ее взгляд. - Как ее зовут? - спросила она.
- Элен Стангу. - Он произнес ее имя по-английски. - Не знаю, приехала
она или еще нет?
Сестра взяла телефонную трубку и кому-то что-то сказала.
- Сейчас мы узнаем. Вы посидите. Вы летчик? - спросила она.
- Да.
- Вы прибыли сюда, чтобы не подпускать итальянцев к нашему городу?
- До известной степени, - ответил Квейль замявшись.
Вошла девочка с подносом, похожим на чашу весов, и подала Квейлю
чашечку турецкого кофе. Такую же чашечку она подала сестре, сестра
протянула ей монету, и она вышла. Позвонил телефон, сестра поговорила с
кем-то по-гречески, потом обратилась к Квейлю и улыбнулась:
- Ваша барышня еще не приехала. Она приедет завтра или послезавтра. Мы
любим англичан. Байрона мы сделали нашим патриотом. Он наш национальный
герой. Барышня, которую вы ищете, занимается политикой?
- Она - нет. Ее родные - да.
- Это хорошо. Каждый грек от природы - поэт и диктатор. Тот не грек,
кто не чувствует такого призвания. Женщины - другое дело.
- Она тоже живо интересуется политикой, - сказал Квейль.
- Значит, настоящая гречанка.
Разговаривая, сестра пила кофе, дуя в чашечку, чтобы остудить горячий
напиток. Руки она вытирала о халат, как делают женщины на кухне. Квейль
встал:
- Благодарю вас, сестра. И за кофе тоже. Я зайду завтра узнать, не
приехала ли Элен.
- Заходите ко мне оба. Очень хорошо, что вы разной крови. Вы
собираетесь на ней жениться?
- Я знаю ее еще очень мало, - сказал Квейль.
- Это ничего не значит. Если чувство есть, оно есть. Если вам не надо
подхлестывать себя, значит, пора жениться. Хотя тут может возникнуть
проблема, если женщина интересуется политикой.
- Да, - неопределенно процедил Квейль.
- Она изменит свои взгляды под вашим влиянием, - сказала сестра, - или
вы измените ваши.
- Или мы совсем не будем менять наши взгляды, - сказал он и рассмеялся.
Ему нравилась эта женщина.
- Такой постоянности вы не найдете, особенно у гречанки, интересующейся
политикой.
- Ладно, я приду завтра, сестра. Тогда подробно потолкуем о политике.
Она рассмеялась:
- Хорошо. А вы не допускайте сюда итальянцев.
- Я поговорю об этом с командиром эскадрильи. До свидания.
- До свидания, мой инглизи... До свидания!
Квейль вернулся в ресторан. Летчики еще сидели за столиком. Они
сообщили ему о начавшемся наступлении англичан. Новость была передана по
радио. Англичане продвинулись вперед от Мерса-Матру и заняли Соллум.
Захвачено в плен двадцать тысяч итальянцев.
- Вот теперь мы что-то делаем, - сказал Тэп. Все были очень взволнованы
известием.
- Не знаю, как это нам удалось, - заметил Ричардсон.
Ричардсон отнесся к сообщению скептически. И Квейль тоже. У англичан не
было достаточного количества войск, чтобы начать какое бы то ни было
наступление. Наблюдая обе стороны с воздуха, можно было получить некоторое
представление о численности войск и их снаряжении. Английская армия
уступала противнику и в том, и в другом отношении. Но Хикки заявил, что
сообщение подтверждается штабом.
- Пожалуй, многие вернутся на старые места, - высказал предположение
Брюер.
- Только не мы, - отрезал Тэп. - Мы останемся здесь до скончания века.
Будем одни драться со всем итальянским воздушным флотом. И с итальянской
армией тоже. Мы должны остановить ее наступление и погнать назад.
- Довольно, Тэп, - сказал Хикки: Меллас прислушивался.
Тэп умолк. Летчики расплатились и поднялись наверх.
Наутро был назначен патрульный полет. Еще до восхода солнца все
собрались на аэродроме. Площадка была мокрая, за густым туманом, который
низким слоем висел над аэродромом, не видно было подножия окружающих гор.
Греки укрыли самолеты ветвями, и летчики были удивлены искусной
маскировкой. Пришлось около часа прождать греческий грузовик с горючим.
Херси присматривал за греками, чтобы быть уверенным, что заправка
производится как следует. Остальные расхаживали взад и вперед, топая
ногами, и рассматривали старый французский самолет "Бреге", образца 1918
года.
Наконец машины были заправлены, и эскадрилья оторвалась от земли.
Поднявшись над полосой тумана, она встретилась с низкими облаками и
воздушными ямами. Самолеты взяли курс на Дельвинакион на греко-албанской
границе, где в тот момент проходила линия фронта. Они поползли в обход
вокруг гор, так как облака были слишком плотные, чтобы пробиться сквозь
них. А если и поднимешься над облаками, то потом не найдешь дороги
обратно. И потому они шли на небольшой высоте над долинами, проваливаясь в
воздушные ямы, огибали снежные вершины гор, набирали высоту, когда
внезапно перед ними вырастали горные пики, и, наконец, поднялись,
насколько было возможно, над Дельвинакионом.
Около часу патрулировали они зону. Два раза греческие фронтовые зенитки
открывали по ним огонь, но они не обращали на это никакого внимания. Никто
не знал, по какую сторону фронта они находятся, так как не было никаких
признаков, по которым можно было бы судить.
Внизу под ними виден был лишь густой лес и дорога, извивавшаяся в
горах. Квейль заметил на дороге тонкую ленту автоколонны, тянувшуюся к
югу. Когда подошло время возвращаться, он услышал голос Хикки:
- Надо немножко поштурмовать. Держитесь за мной и цельтесь вон в ту
автоколонну. Только один заход, потом строимся и идем домой.
Они низко спустились, скрытые легким облаком. Хикки качнул самолет,
подавая сигнал, боевым разворотом нырнул в облако и вышел из него над
долиной, строча из пулемета по итальянской автоколонне, захваченной
врасплох. Один за другим остальные последовали за Хикки. Квейль спикировал
вслед за Брюером. Как только в его прицеле показался грузовик, он нажал
спуск пулемета и выровнял самолет; в прицеле смутно замелькали машины,
люди, ящики с грузом. Он пошел на снижение, продолжая стрелять, и
снижался, пока можно было. Потом опять выровнялся. На секунду ему стало
дурно, но он вспомнил про горы, окаймляющие долину, и про пулеметный огонь
колонны и стал снова набирать высоту, пока не увидел впереди остальную
эскадрилью. Внизу он видел горящие грузовики и маленькие фигурки людей по
обочинам дороги.
Они взяли курс на Янину, летя над долинами и стараясь не отдаляться от
шоссе, так как иначе трудно было найти ориентиры. Квейль совсем больной
вылез из кабины, когда они спустились на аэродроме. Они еще ничего не ели,
- в гостинице кухонный персонал вставал только в семь часов.
Они сидели в ресторане в ожидании кофе, как вдруг раздался утробный вой
сирены, возвещавший воздушную тревогу. Посетители толпой ринулись во двор,
где находился вход в убежище. Они пытались потащить туда и летчиков, но те
продолжали ждать кофе, пока и повар не скрылся в убежище.
Тогда они вышли из ресторана и прошли на пустырь, где жители обычно
брали песок. При воздушной бомбардировке открытое место лучше ненадежного
убежища. На открытом месте бомба опасна только, если она упадет очень
близко. А в убежище можно погибнуть под развалинами. И они ждали на
открытом месте, в тумане. Вдруг со стороны гор донеслось эхо мотора...
нескольких моторов.
Они уселись в ожидании. На северо-востоке из тумана вынырнуло звено
самолетов, летевших очень низко. В ту же минуту два зенитных орудия, о
которых летчики и не подозревали, забухали где-то вблизи аэродрома.
Подойдя ближе, три самолета развернулись, продолжая идти на небольшой
высоте.
- Это "Фэйри-Баттлы"! - крикнул Финн.
- Попал пальцем в небо! - отозвался кто-то.
- У них наши опознавательные знаки. Но у нас здесь нигде нет
"Фэйри-Баттлов", - сказал Тэп.
- Это итальянцы, - решил Брюер.
- Да нет же - это греческие опознавательные знаки. Мы продали эти
самолеты грекам, - объяснил Квейль. - Это действительно "Баттлы".
- Только очень храбрые люди могут летать на "Баттлах", - сказал Тэп. -
Слава богу, что они их купили, а то нам пришлось бы летать на них.
Они направились обратно к гостинице.
К полудню все, кроме Хикки, улеглись спать. Хикки в это время находился
в греческом штабе и вел по телефону переговоры с Ларисой, прося выслать на
"Бомбее" наземный состав и кое-что из снаряжения. Он хотел также
заполучить в Янину трех "Гладиаторов", находившихся в Афинах. Вернувшись,
он объявил, что эскадрилья в три часа дня опять должна вылететь на линию
фронта. Летчики встали, пообедали и отправились на аэродром. Грузовика с
бензином еще не было, они бродили в тумане и ждали.
Тем временем греки выкатили старый "Бреге" 1918 года, который стоял
замаскированный ветвями, Они сняли ветви с фюзеляжа, расчехлили кабину, и
высокий грек забрался в нее. Другие подкатили на колесах огромное
деревянное треугольное приспособление и принесли стремянку. Один из греков
взобрался на стремянку и приставил вершину треугольника к винту, а другой
начал вертеть рукоятку. Винт стал вращаться. Когда грек слез со стремянки,
сидевший в кабине крикнул:
- Контакт!
- Контакт! - крикнул другой и освободил пружину. Что-то гнусаво
завизжало, пружина распрямилась, и винт завертелся; мотор кашлянул, но
тотчас же остановился.
- Какая же это война! - сказал один из англичан.
- Отец рассказывал мне, что так делалось в прошлую войну, - ответил
Брюер.
Грек подложил два больших камня под колеса, - это должно было заменить
тормоза, на случай, если мотор опять запустится.
- Контакт!
- Контакт!
Им пришлось повторить все сначала несколько раз, прежде чем они
запустили мотор; из выхлопной трубы вылетало сильное пламя, самолет,
казалось, вот-вот оторвется от земли. Механик подавал газ небольшими
дозами, отчего мотор то оглушительно ревел, то совсем замирал. Англичане
смотрели и смеялись, как вдруг словно из-под земли появились два летчика
грека. На голове у них были яйцеобразные греческие стальные каски. На том,
что поменьше ростом, вместо военной формы были два теплых пальто и
высокие, до колен, башмаки на шнурках.
Другой, высокий, с длинной бородой, улыбнулся англичанам и подошел к
ним.
- Вы летаете вот на этом? - спросил Тэп, показывая на "Бреге". Он не
знал, насколько грек владеет английским языком.
- Да, летаю. Наблюдаю. Имею снимки, делаю снимки. Понимаете?
Он указал на своего спутника в высоких зашнурованных башмаках и
захохотал, закидывая голову назад. Маленький грек скривил рот в улыбку и
начал натягивать лямки парашюта на свои два пальто. Бородатый летчик
нахлобучил глубже свою стальную каску, открыл холщовый мешок, который
держал в руке, и показал, что было внутри. Мешок был набит старыми
башмаками, пустыми жестянками из-под консервов и бутылками...
- Бомб у нас нет - применяем вот это. Вполне достаточно, чтобы пугать
итальянцев.
Он опять загрохотал в бороду и закинул голову назад. Тэп похлопал его
по спине, он обнял Тэпа за плечи:
- Летим со мной сейчас? Сделаете снимки. А, инглизи?
- Вот на этом?..
- Ну и что ж? Добрая машина. Мы будем лететь низко. Сверху нас никто не
заметит. А снизу - они не умеют стрелять. Только греки могут подстрелить
нас. Греки стреляют в кого попало.
- Нет, спасибо, - сказал Тэп, и бородатый опять расхохотался.
- Моя фамилия Нитралексис. Я очень рад вам, инглизи. Будем летать
вместе.
Хикки, молчавший до сих пор, растянул рот в улыбке так, что его светлые
усы чуть не коснулись ушей. Он представил всю эскадрилью Нитралексису и
маленькому греку, который назвался Папагос. "Мой генерал", - сказал
Нитралексис, намекая на генерала Папагоса. Знакомясь, Нитралексис перед
каждым щелкал каблуками. Потом он надел парашют, взобрался на переднее
сиденье и стал подшучивать над Папагосом, который никак не мог
вскарабкаться в кабину. Механики подсадили его, он мешком ввалился в
кабину, и Нитралексис разразился оглушительным хохотом.
Один из механиков подал Нитралексису холщовый мешок. Нитралексис
крикнул что-то по-гречески, другой механик опустился на четвереньки в
грязь и выбил камни из-под колес. Самолет покатил по аэродрому, и
англичане ждали, что он сделает поворот и оторвется от земли против ветра.
Мотор заревел, самолет пошел быстрее, поплыл над землей, потом, весь
трясясь, поднялся выше и по ветру стал набирать высоту. Маленький Папагос,
высунувшись из кабины, держал наготове пулемет. Ствол пулемета торчал в
воздухе, как мачта... Они сразу скрылись в тумане, хотя Квейль долго еще
слышал шум мотора, с трудом преодолевающего высоту, и до него донеслись
звуки выстрелов - это Папагос, летчик-наблюдатель, пробовал свой пулемет.
- Пропал пилот, - сказал Брюер, и все рассмеялись, вспомнив
Нитралексиса.
- Он сумасшедший, - сказал Тэп.
Квейль сказал:
- Чем больше я вижу греков, тем больше убеждаюсь, что они выиграют
войну, потому что все они сумасшедшие.
- Какие шансы могут быть у итальянцев при встрече с ним? - спросил
Ричардсон.
- Тысяча против одного, - ответил Тэп. - Что он будет делать, если на
него налетит целый полк "42"?
- А ему наплевать, - сказал Ричардсон.
- Не очень-то! Прямо скажу, если он вернется благополучно в такую
погоду в этой корзине, тогда я поверю в чудеса.
- Куда к черту девались эти греки с горючим? - начал раздражаться
Хикки.
Им пришлось еще долго ждать, пока подъехал грузовик с кучкой веселых
греческих авиатехников, восседавших на его бортах, свесив ноги вниз.
Меллас еще не появлялся, и Хикки крикнул сердясь: "Пошевеливайтесь, вы!
Пошевеливайтесь! Живее!" Херси не отходил от грузовика, пока шла заправка,
но это "нисколько не подгоняло греков. Они больше думали о бочках и
бидонах, которые они опорожняли, - в каждом бидоне они оставляли немного
бензина для себя.
К концу заправки туман сгустился еще больше, видимость стала еще хуже.
- Черт возьми, хоть бы прислали метеорологическую сводку! - продолжал
сердиться Хикки. - Нельзя же вслепую сниматься с аэродрома в такую мерзкую
погоду!
- Ничего, - сказал Тэп, - мы полетим за этим сумасшедшим греком, -
интересно посмотреть, что с ним будет.
- Нет, на сегодня придется отставить. Проклятые греки! Где они, черт их
побери, валандались столько времени?
Тэп в шутку стал доказывать Хикки, что непременно надо лететь, но был
доволен не меньше остальных, когда Хикки заявил, что полет отменяется.
Нельзя летать в такую погоду. Они уселись в автобус и поехали обратно в
гостиницу.
8
Квейль тотчас же отправился в госпиталь и сказал девушке, сидевшей за
столом, что ему надо видеть старшую сестру. Девушка покачала головой, и
Квейль догадался, что сестра занята. Он уже собрался уходить, как вдруг
его кто-то окликнул. Он обернулся. Это была Елена.
- Хэлло, - сказал он. - Вы приехали.
- Хэлло, - сказала она. - Вот и вы.
Квейлю сразу стало тепло, когда они крепко пожали друг другу руки.
- Значит, добрались? - сказал он.
- Это вы спрашивали обо мне у старшей сестры? Да, я добралась сюда
благополучно.
- Я заходил узнать о вас. И побеседовал со старшей сестрой. - Квейль
радостно улыбался, глядя на Елену, - она казалась такой серьезной.
- Вы напрасно обращались к старшей сестре.
- Почему? Она теперь мой лучший друг. Мы сейчас вместе пойдем к ней.
- Что вы ей говорили?
- Ничего.
Он взял ее под руку и повел.
- Она расспрашивала меня об отце, - сказала Елена серьезным тоном.
- Я только сказал, что ваш отец интересуется политикой.
- Это неосторожно.
- Сестра - хорошая женщина, - сказал Квейль.
- Как вы могли так скоро узнать ее? Не надо говорить о таких вещах.
- Ладно, пойдем к ней. Она плохого не сделает.
Квейль постучал в дверь старшей сестры. Она крикнула: "Эмброс!" - и они
вошли. Сестра подняла глаза от стола, заваленного большими белыми
карточками.
- Хэлло, сестра! - сказал Квейль, обращаясь к ней. - Я пришел к вам не
один...
- А, мой инглизи!
- Это Елена Стангу, - пояснил Квейль, указывая на Елену.
Елена быстро сказала что-то по-гречески, и сестра кивнула головой.
- Простите, - обратилась Елена к Квейлю. - Я извинялась перед старшей
сестрой.
- Она прекрасная девушка, - заметила сестра. - Она извинялась за вас.
- Благодарю. Надеюсь, вы не сочтете меня навязчивым.
- Что думает мисс Стангу?
- Я ее не спрашивал, - сказал Квейль.
Елена в недоумении смотрела на них, - она не знала, о чем идет речь.
- Вы превосходная пара. Она настоящая гречанка по внешности. Что-то
турецкое и очень смуглая, - вы совсем блондин по сравнению с ней.
- Сестра думает, что мы должны пожениться, - сказал Квейль Елене. Он
видел ее смущение, но чувствовал, что этот легкий разговор может
приблизить его к ней больше, чем все, что он мог бы сказать ей.
- Мы слишком заняты, - ответила Елена. Она улыбнулась, чтобы скрыть
смущение.
Сестра рассмеялась и предложила:
- Идите погуляйте по нашим грязным улицам.
- Я еще не кончила работы, - сказала Елена по-английски, обращаясь к
сестре.
- Ничего. Я устрою, - ответила сестра тоже по-английски. Потом она
добавила что-то по-гречески. Елена возразила, но сестра опять что-то
быстро сказала, и Елена коснулась руки Квейля.
- До свидания, - сказал Квейль сестре. - Я постараюсь присмотреть за
ней.
- Она присмотрит за вами, инглизи. Будьте уверены. До свидания.
- До свидания, - повторил Квейль. Идя молча по коридору, он слышал, как
сестра тихо смеялась.
Туман и мрак окутывали улицы, и коричневая грязь под ногами приобретала
зловещий вид. Улицы не были освещены по случаю затемнения. Елена и Квейль
проходили мимо низких глиняных домишек и незастроенных участков,
сливавшихся с полями. Густые ветви деревьев свисали над глиняными стенами.
Медленно шли они по дороге. Она взяла его под руку, - впервые она
сделала это так легко и непринужденно, - однако продолжала молчать.
- Как вы сюда добрались? - спросил Квейль, чтобы нарушить молчание.
- С Лоусоном. Он ехал в своем автомобиле на фронт.
- Понимаю.
Она быстро взглянула на него:
- Что вы понимаете?
- Ничего.
Он чувствовал ревность и хмурился.
- Вы слишком серьезно ко всему относитесь.
- Надеюсь, вы тоже.
- Я отношусь серьезно только к тому, что этого заслуживает, - сказала
она. - Но не к таким вещам.
- А разве это не важные вещи? - сказал он, притянул ее к себе и
поцеловал страстно и грубо.
- Если кто-нибудь увидит, нас посадят в тюрьму.
- Господи! Что за народ!
- Мы народ не плохой. Но наши фашисты - другое дело. Пожалуйста, будем
осторожны.
- Простите.
- Опять насупился... Будьте же благоразумны.
Квейль знал, что она права. Он понимал, что не следует начинать ничего
серьезного, если это не надолго. Он скоро уедет отсюда. Никто не думает,
что война затянется. Греки одерживают верх. Они прогнали всех итальянцев
до последнего из пределов Греции и проникли далеко в Албанию. И вообще все
может случиться, особенно если принять во внимание, что эскадрилья должна
вести борьбу с бомбардировщиками. Он знал, что Елена права, но ее правота
мешала ему, и он не хотел признавать ее.
- Ладно, - сказал он, - если быть благоразумным, то я знаю, что надо
сделать.
Она наклонилась к нему и коснулась губами его небритой щеки.
Квейль повел ее в ресторан, где сидели летчики. Когда они вошли,
летчики стали перебрасываться шуточками по его адресу. Рано или поздно
придется их познакомить с Еленой, думал Квейль, так пусть лучше сейчас. Он
спокойно взял ее под руку и подошел с ней к столу. Хикки встал первый и
пристально взглянул на Елену, обратив внимание на ее бледно-желтый халат.
Остальные встали вслед за ним, это бросилось в глаза всем, сидевшим в
ресторане, и Елена почувствовала себя неловко. На лицах летчиков Квейль
читал удивление.
- Елена, это наша эскадрилья, - сказал Квейль. - Это Хикки, командир. А
это Елена Стангу, - сказал он, обращаясь к Хикки.
Хикки улыбнулся и протянул руку. Елена, привыкшая ограничиваться
по-гречески одним поклоном, немного опоздала и не сразу протянула руку.
Она рассмеялась над своей оплошностью, и это понравилось Хикки.
Потом Квейль представил ей Тэпа, Херси, Ричардсона, Брюера, Констэнса,
Стюарта, который щелкнул каблуками и отвесил поклон, и Финна, который
сказал: "Ты нам преподносишь сюрприз, Квейль", - вызвав улыбку на лице
Елены. Кто-то подал ей стул, все сели, и наступило молчание.
- Вы говорите по-английски? - нерешительно спросил Тэп.
- Не очень правильно. У меня нелады с грамматикой, - ответила Елена.
Тэп с удивлением посмотрел на Квейля.
- Вы медицинская сестра? - спросил Брюер.
- Да. Я работаю здесь на пункте первой помощи, Видите буквы на моем
халате?
Квейль предоставил им самим знакомиться с Еленой. Он знал, что она
найдет с ними общий язык. Не к чему было объяснять им, кто и что она.
Квейль с помощью Елены заказал официанту обед. Елена тоже спросила
что-то для себя. Он догадывался, что это всего лишь кофе, так как она
попала как бы на смотрины, а при таких обстоятельствах мудрено чувствовать
аппетит.
- Вы живете здесь? - спросил почтительно Хикки.
- Нет. Я приехала сюда только вчера вечером. Я живу в Афинах.
- Хикки... не думаешь ли ты, что мисс Стангу надо прикомандировать к
нашей эскадрилье? - сказал Тэп.
Квейль ждал чего-нибудь подобного и знал, что Елене это не понравится.
- Да, - сказал Хикки спокойным голосом. Квейлю это совсем не
понравилось.
- Мисс Стангу, не желали бы вы поступить к нам в эскадрилью? - спросил
Тэп весело.
- Что может там делать женщина?
Елена старалась казаться веселой.
- Вы умеете готовить? Потом, знаете, нас иногда подстреливают. Если бы
вы за нами ухаживали, это было бы только удовольствием.
- Тогда я не хочу. Не желаю, чтобы вас подстрелили.
- Это от нас не зависит, - сказал Финн. Он сидел рядом с Еленой и
смотрел ей прямо в глаза.
Пока Квейль обедал, а Елена пила кофе, разговор продолжался. Тэп был
хуже всех: каждую женщину он считал общей собственностью, у него всегда
было только одно на уме, и он шел к цели прямиком.
- Где вы живете? - спросил Тэп.
- В госпитале, - сказала она.
- Можно вас навестить?
Елена посмотрела на Квейля. Он не сделал ей никакого знака.
- Это трудно, - сказала она.
- В таком случае вы должны приходить обедать с нами, - сказал Тэп.
- Постараюсь, - ответила она. - А пока мне уже пора.
Квейль поднялся вместе с Еленой. Он попросил Тэпа заплатить за него.
Все встали, когда Елена стала прощаться. Тэп, пожимая ей руку, осторожно
улыбнулся. Когда Квейль и Елена вышли, она сказала:
- С трудом верится.
- Чему?
- Они все такие молодые.
- Чем человек моложе, тем он лучше летает. В нашей специальности
требуется молодежь.
- Знают ли она, что делают? - сказала она.
- Нет. Но это им все равно.
- А вы знаете, что делаете?
- Да, - сказал Квейль.
Они шли по коричневой грязи, накрапывавший дождь сгущал темноту ночи. У
подъезда госпиталя Квейль остановился и сказал:
- Вы не можете выйти позднее?
- Нет, - сказала она, - не могу. Слишком трудно.
- У вас все слишком трудно.
- Когда-нибудь вы сами поймете.
- Хорошо, - сказал он, - спокойной ночи.
Он не прикоснулся к ней и, повернувшись, быстро зашагал прочь. Он
слышал, как она открыла парадную дверь и вошла в подъезд, и продолжал идти
под дождем, успевшим превратиться в ливень.
В вестибюле "Акрополя" Квейль увидел Лоусона; он держал грязные сапоги
в руках и что-то говорил швейцару по-французски.
- Хэлло! - сказал Лоусон. - Вот вы где!
- Хэлло! - сухо отозвался Квейль.
- Вы тогда как сквозь землю провалились. Мы недоумевали, куда вы все
девались.
- Мы уже давно здесь, - сказал Квейль.
- Это ваши ребята сбили пятнадцать итальянских самолетов на днях?
- Да.
- Вы посмотрели бы, что делалось в Афинах, настоящая буря восторга. Там
вас всех произвели в герои.
- Нам здесь от этого не легче, - ответил Квейль.
Еще один военный корреспондент спустился по узкой лестнице с первого
этажа и кивнул Квейлю.
- Это Мильтон Уолл, корреспондент, - сказал Лоусон. Они пожали друг
другу руки. Уолл был американец небольшого роста, коренастый, смуглый, с
индейскими чертами лица.
- Скажите, кого вы потеряли в тот день, когда сбили этих итальянцев?
- Вэйна.
- Вэйна-австралийца? - спросил Лоусон.
- Да. Вы были знакомы?
- Я мельком знал его, - сказал Лоусон. - Но я знаю девушку в Афинах,
которая будет очень страдать.
- Были еще жертвы? - спросил Уолл Квейля.
- Соут, - сказал Квейль. - Он выбросился на парашюте. Мы надеемся, что
он не погиб.
- Не его ли мы видели в Ларисе, когда проезжали? - сказал Уолл.
- Невысокий, довольно плотный?
- Тот был с бородой. Но, действительно, довольно плотный. И тоже
выбросился на парашюте. Я думаю, что это он, - отвечал Уолл.
- Здоров?
- Рука в гипсе. Греки, кажется, подобрали его.
- Скажите об этом, пожалуйста, нашему командиру, когда увидите его, -
сказал Квейль.
- С удовольствием.
- Послушайте, Квейль, - сказал Лоусон. - Я привез сюда вашу
приятельницу.
- Я знаю. - Квейль равнодушно посмотрел на Лоусона и кивнул. - Я знаю.
- Она очень беспокоилась, когда вы пропали.
- Мы не имели права говорить, что покидаем Афины.
- Я так и сказал ей. Но я думал, что вас послали обратно в Египет для
участия в новом наступлении.
- Это правда, что мы взяли обратно Соллум?
- По последним сведениям, английская армия уже на пути к Дерне.
- Мне кажется, пример греков пристыдил нас, - сказал Квейль.
- В Греции это наступление вызвало почти такую же радость, как взятие
Корицы, - заметил Уолл.
- А разве греки взяли Корицу? Мы тут ровно ничего не знаем.
- Да. Мы все тут в таком положении, - сказал Уолл.
- Ну, а что теперь намерены делать немцы? - спросил Квейль.
- Пока ничего, - сказал Лоусон. - Вероятно, будут ждать весны.
Сомневаюсь, чтобы они могли вторгнуться в Англию раньше.
- Никогда они не вторгнутся в Англию, - сказал Уолл.
- В Англию их не пустят, - сказал Квейль, поднимаясь по лестнице. -
Увидимся завтра, - добавил он.
- Конечно... Спокойной ночи! - ответили они.
- Спокойной ночи!
Не спеша прошел он к себе в номер и лег на кровать не раздеваясь. Он
думал о том, что он здесь, черт возьми, делает... и о своих сапогах -
зачем он носит эти сапоги? И еще он думал, что, вероятно, никогда больше
не увидит Лондона... если не по одной, так по другой причине. Вскочив с
постели, он стал быстро раздеваться, чтобы отогнать эти мысли. И начал
думать о Елене, жалея, что не поцеловал ее на прощанье у подъезда
госпиталя. А потом подумал, вернулись ли обратно Нитралексис и Папагос на
своем старом "Бреге".
9
Нитралексис и Папагос вернулись благополучно. Война прекратилась бы,
если бы они не вернулись, так как только сумасшествие, которым было все,
что они делали, и то, как они это делали, давало им возможность продолжать
войну. Если бы не оно, им не с чем было бы воевать. Потому, и только
потому, что они делали все это, они могли продолжать борьбу.
Так шло до самой зимы. Зима подкралась исподтишка. Снег выпал рано.
Низкие тучи нависли над горами. Сначала снег был только на вершинах гор.
Он избороздил их глубокими морщинами. Потом стал спускаться ниже. Иногда
показывалось солнце, снег начинал таять, и все дороги от Янины на север
становились непроходимыми. Но через день они подсыхали, и опять по ним
тащились мулы. Через Янину проходило столько мулов, что Квейль задавал
себе вопрос, куда все это идет. Но от Дельвина до Арийрикаши люди ездят и
перевозят тяжести только на мулах - грузовики здесь не пройдут. Греки вели
военные действия с гор, а не с дорог, как это делали итальянцы.
Приходилось взбираться по крутым склонам и многое тащить на себе. Особенно
трудно было с артиллерией. Счастье Греции, что Венизелос сумел создать
кое-какую артиллерию. Греки делали с ней чудеса. Их орудия висели на краю
обрывов, наводчики определяли угол прицела простым изгибом руки в локте.
Зато их артиллерия была в горах повсюду, тогда как итальянцы редко
покидали дороги.
По мере приближения к зиме дожди участились, и эскадрилья вылетала
реже. Лоусон и Уолл выехали на фронт. И только Нитралексис и Папагос
продолжали вылетать на разведку. Если они получали от штаба приказ, им не
было никакого дела до погоды. Они просто вылетали, добывали нужные
сведения и возвращались. Нитралексис жил теперь там же, где и англичане, -
в "Акрополе". Его смех оказывал на них живительное действие. Но однажды он
вылетел и не вернулся, и они не знали, что с ним случилось.
Все шло через Янину. Вскоре появились раненые, и однажды вечером в
городе произошло замешательство: в город въехали при полных огнях
пятьдесят автобусов, переоборудованных под санитарные автомобили, и
застряли в узких улочках; раненых пришлось переносить в госпиталь на
носилках. А когда госпиталь был переполнен до отказа, раненых стали
размещать в частных домах.
Янина за все эти месяцы ни разу не подверглась воздушной бомбардировке.
Никто не мог объяснить почему. Отсюда шло снабжение всего западного и
центрального фронтов. Здесь была оперативная база английской
истребительной эскадрильи, а иногда сюда прибывали "Бленхеймы", которые
пользовались военным аэродромом, находившимся в противоположном конце
города. Казалось, достаточно уже того, что здесь штаб греческой армии, и
склады горючего, и наиболее важные мосты. Большой мост через болото был
единственным мостом, который связывал Янину с фронтом, и тем не менее он
ни разу не подвергся бомбежке. Если бы Янину стали бомбить, это вызвало бы
здесь настоящий хаос, и последствия были бы серьезные. Итальянская авиация
часто атаковала дороги к югу и к северу от города, но самого города ни
разу не тронула, Это была большая ошибка со стороны итальянцев.
Среди прибывших в город раненых было много солдат с отмороженными
конечностями. Греки не знали, что делать в таких случаях. Ни у кого не
было второй пары носков. Не было смены белья. Не было одеял. Пострадавшие
согревались только коньяком и натягивали на себя каждую тряпку, какую
только им удавалось раздобыть.
Немалую роль также играли злоупотребления и предательство. Офицеры
забирали себе львиную долю продовольствия. Они не шли в бой вместе с
солдатами. Командование возлагалось на унтер-офицеров. Отпусков солдатам
не давали. На фронт они тащились всю дорогу пешком. На это уходило иногда
пять-восемь недель, и они попадали к месту назначения настолько усталыми и
больными, а их обувь оказывалась настолько изношенной, что они были
совершенно не боеспособны... и все-таки шли в бой.
Это вызывало раздражение среди солдат. Они вступали в споры с
офицерами, которые показали себя с дурной стороны. Были случаи, когда
солдаты убивали офицеров, подозревая их в предательстве. Офицеры привыкли
к удобствам и не умели мириться с лишениями, как солдаты из крестьян и
рабочих. Им хотелось поскорей кончить войну и вернуться в города с теплыми
квартирами и освещенными улицами, где не было ни страха, ни голода. И
потому они согласны были договориться с врагом, а солдаты их за это
расстреливали.
Однажды в ужасную погоду Квейль провожал Елену в госпиталь. По дороге
им попался отряд греческих солдат, шагавших под проливным дождем. Они были
в расстегнутых шинелях, без фуражек. Головы у них были гладко выбриты.
Лица были серые, глаза потухшие, но смотрели они прямо. Руки у них были
скручены сзади, и все девять человек были связаны вместе веревкой. Девять
других греков, вооруженных винтовками, шагали по бокам. Эти тоже смотрели
прямо и ничего не видели, хотя отчаянно щурились, защищая глаза от
хлещущего в лицо дождя. Квейль Спросил Елену, куда они идут. Она
посмотрела на него и взяла его под руку.
- На расстрел, - сказала она.
- На расстрел? Что это - шпионы?
- Они застрелили своего офицера.
- За что?
- Судили его своим судом за измену и расстреляли. А теперь
расстреливают их.
- Куда же их ведут?
- За госпиталь, - сказала Елена.
- Боже мой! - воскликнул Квейль.
- Это не первый случай, - сказала Елена задумчиво. - Солдат
расстреливают за нашим госпиталем. Раненые рассказывают, что за птицы их
офицеры, они не желают возвращаться на фронт и служить под началом таких
офицеров. Они тоже слышат, как за госпиталем расстреливают солдат.
Елена говорила очень тихо, озираясь по сторонам и всматриваясь в сумрак
умирающего дня.
Квейль не мог оторвать взгляда от солдат, шагавших под дождем по жидкой
грязи. Когда они, пройдя площадь, повернули за госпиталь, он все еще мог
видеть их желто-коричневые шинели. Он стоял с Еленой на ступеньках
подъезда и вдруг, повернувшись и не говоря ни слова, быстро зашагал по
площади к каменной ограде. Он видел, как конвоиры завязывали глаза
осужденным. Конвоиры не разговаривали между собой, и лица у них были
землистого цвета. Они выстраивали осужденных в ряд, а те неловко
переминались с ноги на ногу, не видя, что с ними делают. Солдаты брали их
за руку и выводили на открытое место. Квейль видел, как один из осужденных
упал, затем с трудом поднялся на ноги. Конвоир отер его лицо от грязи и
поставил в ряд. Руки у осужденных были по-прежнему связаны. Они нестройно
стояли в ряду, стараясь прямо смотреть смерти в лицо сквозь повязку. Но
сквозь повязку хлестал только дождь. И все они были еще совсем желторотые
юнцы.
Квейль чувствовал, что непреоборимая сила заставляет этих солдат
расстреливать таких же, как они, а тех, с завязанными глазами, стоять
против каменной стены и безучастно ждать, вместо того чтобы что-нибудь
сделать. Он чувствовал, что эти солдаты с повязками на глазах спокойно и
твердо принимают свою участь. Дело в том, что они сознавали свою правоту,
и Квейль знал, что они правы, каковы бы ни были обстоятельства дела. Он
знал, что они правы, и не мог оторвать от них взгляда, ибо в этих людях
была частица его самого. Он не сознавал, где он, но он знал, что частица
его души здесь, и не мог уйти. Он стоял и видел, как девять солдат с
винтовками отошли на несколько шагов от выстроенных в ряд. Он видел, как
они приложили винтовки к плечу, видел их согнутые спины и смерть девяти,
неловко стоявших в ряду в ожидании своей участи, и участь эта постигла их
внезапно, когда раздался нестройный залп. На мгновение Квейль перестал
сознавать, что происходит перед его глазами, пока не увидел, как они упали
грудью на землю со связанными сзади руками.
Но один из них не упал, а остался стоять на месте. Пуля его миновала.
Хотя Квейль не мог этого видеть, он ясно представил себе недоумение и
растерянность осужденного, когда он остался стоять на ногах после залпа;
на одно мгновение солдат этот был самым ошеломленным человеком на свете,
но он так и не успел прийти в себя, потому что в следующую секунду солдат,
давший промах, сделал еще один выстрел, который, казалось, прогремел на
весь мир, и осужденный повалился, как сноп, а Квейль почувствовал, что
частица его самого была в расстрелянных и в команде, расстреливавшей их, и
это было нечто большее, чем он и они.
Квейль знал, что в этом все дело. Это было сейчас нечто большее, чем он
и чем те, вон там, но не вечно так будет. Он не помнил, как повернулся и
зашагал назад к госпиталю; первое, что дошло до его сознания, была Елена,
стоявшая на ступеньках подъезда.
- Что случилось?
-...
